Всегда и навеки (джен)

— Правда, никого что-то не видать. Но в прошлом году мне встречался здесь один мужичок с повозкой, — невозмутимо продолжил Дин, задумчиво копаясь в собственной памяти.

— В прошлом году!.. — взмахнув руками, повторил Цицерон. — А что, если в этом году и нет уже никакой возницы? А? Ха-ха… — шута пронял истерический смех.

— Может. Спорить не буду, они частенько менялись. Что сюда не возвращался, то новое лицо, — Дин почесал затылок и устало зевнул.

— Это всё очень здорово, а мне-то что делать?! — возмущённо воскликнул Цицерон. Вскочив с деревянного ящика, он принялся ходить из стороны в сторону, дабы хоть как-то успокоиться.

Но Дин будто не услышал чужих причитаний и продолжил речь, как ни в чём не бывало:

— В своё время я как-то интересовался у местных, с чем это связано, и мне ответили, что, дескать, всё дело в деньгах. Возницы не хотят переплачивать за охрану — это же считай наценка на поездку, не всякий путник может себе такое позволить. А стражники, скажу честно, прожорливы, не смотри, что провинция Сиродила. Я бы сказал, чем дальше от центра, тем больше голодных глаз. Отсюда и частая смена лиц.

— Ты это к чему? И зачем вообще мне всё это рассказываешь? — остановился Цицерон возле матроса и устало посмотрел ему в глаза.

— Смотри, смотри… — разгорячённо продолжил Дин, стуча ребром ладони по коленке. — Возможно, и нет уже желающих здесь работать. Без охраны тяжко, а без денег и подавно. Зря я тебя обнадёжил. Может, того мужика, которого я видел в прошлом году, уже давно загрызли волки, медведи или тролли. А новые возницы просто не идут, так как это невыгодно, да и сопряжено со смертью, — подперев голову кулаком, матрос тяжело вздохнул. — Вона она, жизнь-то какая… — кажется, в Дине проснулся философ.

Цицерон ничего не ответил. Лучше не начинать, а то опять станет распыляться.

«За что Ситис послал мне такого болтливого помощника? Чтобы я на его фоне затерялся?»

Поток путаных мыслей прервали звуки топота копыт и стук колёс. В гору по мощёной дороге, что недалеко от смотровой башни, въехала повозка, везущая каджитов и, судя по всему, их добро.

— А… Нет… Ты смотри-ка! Он ещё работает! Зря наговаривал, — развёл руками Дин, а Цицерон отвесил ему за это лёгкую оплеуху. Матрос засмеялся. — Ау… Ну, ладно, ладно! Иди бегом, а то кто-нибудь другой займёт твоё место в телеге.

Шут спорить не стал. Доверив Дину самое ценное, что у него было, он поспешил к остановившейся повозке. Подбежав ближе, Цицерон невольно стал свидетелем чужого диалога:

— Очень рад сотрудничеству! Рекомендуйте меня своей родне, довезу, куда скажете! С вас охрана, с меня качественные перевозки! — возница, норд средних лет, раскланивался с каджитами, разбиравшими свои вещи.

— Обязательно… Обязательно. Ты добрый человек, не такой, как другие. Мы любить хороших людей! — кокетничали каджитки с нордом, пока несколько каджитов волокли большой тюк с кладью по земле. — Хотим попробовать здесь торговать, столица — большие деньги. Приходи, дадим товар за полцены!

— Охо-хо! Обязательно! — гладя широкую бороду-лопату, обещал норд. Но тут же отвлёкся, заметив неподалёку краем глаза стоявшего столбом шута. — Тебе чего? — по-хозяйски спросил возница.

— Мне бы до Данстара… — коротко объяснился Цицерон.

— Дамы! Ещё свидимся! Работа зовёт! — вновь перевёл внимание норд на каджиток и помахал им на прощание, а после добавил, обращаясь уже к каджитам: — Удачно поднять деньжат!

— Хороший человек! Пусть белые пески благоволят тебе! — ответили ему жители далёкого Эльсвейра.

А Цицерон стоял как вкопанный, придавленный произошедшим. Всё как с тем стражником! Перед ним снова стоял норд… Норд! Но вёл он себя, как типичный имперец или бретонец… Что за магия? Так легко вести себя с иноземцами, не брезгуя и не ругаясь. Никакой зашоренности и грубости. Да даже в столице Сиродила северяне держались обособленно, а тут такая диковинка, что можно было на первых порах потерять дар речи. Что, собственно, шут и сделал.

— Везёт же мне на занятные знакомства! Сперва каджиты, теперь скоморох… Не иначе судьба благоволит мне! Звать меня Торальф, а ты кто?

— Кхм… — только и смог сказать Цицерон, досадно осознавая, что помощь болтливого Дина ему бы сейчас пригодилась. Но, собравшись, шут всё-таки смог выдавить из себя ответ: — Цицерон. Мне нужно срочно до Данстара.

— Куда вы все так торопитесь? У меня ещё фураж не куплен, закончилась вода, и мы с Бэсси даже не отдохнули, а уже нужно куда-то спешить, — показывая на лошадь, нарочито возмущался Торальф. Но было видно, что мужчина совершенно не злобливый, да и, как большинство нордов — наивный. Однако деловитость всё-таки перевешивала на весах его характера.

— Плачу двойную цену, только быстрее, умоляю! — подскочив к вознице, увещевал Цицерон. Ему очень не хотелось ехать под конвоем, и дело было вовсе не в деньгах.

— Ну, ты хоть поясни, в чём дело? У тебя пожар али чего? Не хотелось бы загонять лошадь…

— У меня гроб с моей любимой матушкой, вон там, — Цицерон показал рукой в сторону скучающего Дина, что восседал на деревянном ящике. Тот не слышал их разговора, но шибко приободрился, когда норд обратил на него внимание. Видимо, матросу уже хотелось заняться своими делами, а не сторожить чьё-то добро.

— Эм… Гроб? — опешил Торальф.

— Осталось совсем немного времени, и магия замедления времени прекратит своё действие. Начнётся разложение, и тогда всё! Я не успею довести матушку до её отчего дома к родственникам попрощаться! — Цицерон выкрутил имеющийся актёрский талант до максимума, лишь бы манипуляция сработала.

— Вот это ты, конечно, удивил… — глаза норда округлились, видимо, от упоминания магии, а может, из-за трупа. Но скорее от всего сразу. Истинная нордская натура всё-таки выглянула сквозь лоск столичного этикета.

— Что? Не хочешь связываться со мной? Говори сразу, — не выдержал затянувшейся паузы Цицерон.

— Отчего же… — почёсывая бороду-лопату, успокоил шута Торальф. — Двести септимов, и через час отправляемся. Я сбегаю в город, закуплю провизию, фураж. А вы пока грузитесь, — но, заметив нахмурившиеся брови скомороха, добавил: — Быстрее никак не могу.

— Хорошо. Только никакого сопровождения, — Цицерон посмотрел в сторону стражников, и норд сразу понял намёк.

— Даже не забивай голову, поедем вдвоём. Путь у тебя дальний, а каждому стражнику платить — без штанов останешься! Я-то знаю! — согласился норд, помогая себе в разговоре руками. — Пусть их доброта тебя не смущает, со звоном монеты и скряга бы стал снисходительным.

Шут ничего говорить не стал, а лишь достал из наплечного рюкзака кошель и заплатил вознице. Но про себя раздосадованно подумал:

«Ещё один болтун. И не по себе ли он других судит? Вдруг я именно на такого скрягу и нарвался?»

Но, к сожалению, выбирать было не из чего, поэтому пришлось согласиться на то, что есть. Цицерон, проводив взглядом Торальфа, вернулся к Дину и, без лишних слов, лишь показав движением руки, мол, потащили, предложил матросу вновь размяться.

Когда гроб оказался в повозке, а до заветного данстарского Убежища осталась лишь одна преграда — путь в несколько недель — Цицерон даже слегка расчувствовался. Его путешествие почти подошло к концу, это и радовало, и вселяло неуверенность. Что там ждёт?

Дин заметил подозрительный сентиментальный блеск в глазах и решил поддержать скомороха, как умел:

— Ну, что? Может, выпьем? Всё закончилось благополучно и у нас, и у тебя. Надо бы это отпраздновать… Время же ещё у тебя есть?

Матрос принялся хвалить местную таверну под названием «Смеющаяся крыса», но Цицерон будто не услышал предложения редгарда, а просто сказал то, что было уже давно на уме, оборвав речь Дина:

— Ты мне весьма симпатичен, Дин… Ты такоой молодеец, — шут стал непривычно высоко растягивать гласные в словах. — Я бы убил тебя, и это прекрасно… Матушке пригодятся ответственные люди!

— Что? — матрос сперва подумал, будто ослышался, но его ход мыслей прервал жуткий смех и лицо с застывшими слезами на глазах. Матрос даже слегка перепугался, так как в Цицероне вроде ничего и не изменилось, но одновременно чувствовался какой-то надрыв, что до этого был едва заметен.

— Да шучуу я! Ха-ха! — и, прислонившись спиной к телеге, шут лишь махнул рукой матросу: иди, мол, отпускаю.

Дин, хмыкнув, решил не испытывать судьбу и сделал так, как его попросили: молча удалился, размышляя над только что услышанным.