Всегда и навеки (джен)

Снег резал глаза от яркого солнца, вызывая непрошенные слёзы. Цицерон утирал их перчаткой, но только сильнее размазывал грязь по лицу. От влаги на холоде щёки колол и кусал ветер, но, по странному стечению обстоятельств, это лишь сильнее бросало в жар.

Лошадь взволнованно фыркала и мотала головой от испуга, но покорно тянула повозку по оттаявшей и расчищенной дороге. У подножия горы стояла немая тишина. А в голове скомороха эхом, как круги на воде, расходилась ликующая мысль: у него получилось! Это счастье!

Прежние заботы ушли на задний план, а всё естество накрыло дежавю. Он будто снова молод и юн, и возвращался с очередного задания, выданного Рашей. Цицерон прикрыл веки, а воображение принялось дорисовывать картины из прошлого, будто намеренно отстраняясь от настоящего.

Сейчас Цицерон, допустим, в Бруме, едет обратно в милый сердцу Чейдинхол, в Убежище. Так не хочется открывать глаза. Возможно, когда он заедет в город, то встретит Илета, что украдкой выходит из церкви, а у высоких дверей её стоит Ярнар и провожает того взглядом. Пройдя мимо кладбища, Цицерон увидит заброшенный дом, проникнет внутрь сквозь потайной ход в колодце и встретит тех, кого считает своей семьёй. Наверняка ассасины в жилых помещениях рассказывают друг другу байки о недавних похождениях. Гарнаг раскатистым басом смеётся от приключений Понтия, а последний красочно и в деталях повествует, стоя в центре комнаты, будто артист. На своей кровати сидит заспанная Андроника и, позабыв обо всём, внимает чужой игре. В главном зале, возле полок с книгами о чём-то своём тихо беседуют Дж’бари с Риндиром и Эмелин. А в покоях уведомителя, в распахнутых дверях, можно увидеть силуэты Раши, Амузая и Ализанны — трёх пальцев Чёрной Руки, что поклялись служить Ситису и Матери Ночи до самой смерти. Картина застыла перед глазами, как отражение самых сокровенных желаний и воспоминаний. По сердцу будто разлилась тёплая и вязкая тоска. Те дни…

Кашель, раздавшийся за спиной, вырвал из мимолётного забытья. Цицерон распахнул веки и обернулся. Торальф непонимающе замотал перебинтованной головой, распластавшись на ящике, а шут цинично кинул ему через плечо, рассерженный внезапным пробуждением норда:

— Цицерон думал, что у него будет ещё один покойник в телеге для коллекции… Ты смог бы отпугивать детей и суеверных баб от повозки, а на большее ты не годен, — сказав это, шут отвернулся.

Возница не понял странного юмора с толикой претензии в конце, но у него хватило сил приподняться на руках.

— Г-где мы? Уже утро? Почему я в повозке, — мужчину трясло от озноба, но он не сводил глаз со спины шута, что подозрительно и сумрачно молчал, восседая на козлах. Несмотря на мороз, на Цицероне был только его шутовской наряд. От такого полураздетого вида становилось ещё холоднее, однако, будто в виде шутки, на голове скомороха висела, перекосившись на бок, меховая шапка. Наверное, взял из пожитков самого Торальфа? Но есть ли толк от этой одинокой шапки?

Цицерон же, скрепя сердцем и набрав воздуха в грудь, всё-таки решился ответить на полетевшие в него вопросы только что пришедшего в себя возницы. Снова началась игра:

— Ты что, забыл? Ночью на нас напали тролли и вьюга, а потом… — Цицерон чуть было не сказал про дозорных Стендара, но вовремя спохватился и подытожил: — твоя рана на голове. Она тоже на нас напала! А я, бедный и несчастный Цицерон, остался совсем один и улепётывал как мог! — следовало нагнать на себя пуху, так норд не подумает переспрашивать. А желательно, навязать вознице чувство стыда и вины, дабы точно лишний раз рот не открывал: — Ты же такой сильный, но толку от тебя никакого! За что я плачу деньги?

Теперь Торальфу стала понятна претензия в самом начале. Действительно, он оставил путника одного в неизвестной местности, а сам валялся без сознания.

— Да я же… — он почесал затылок, прислонившись к бортику. В голове нещадно звенело. — Ты же сам поторапливал. Говорил, никаких лагерей разбивать не будем… — оправдывался норд, щупая пальцами повязку на голове. — Спасибо, что спас, — только и смог он сказать.

Скоморох вновь обернулся, только теперь на трогательные речи, но было заметно, что они его ни капли не тронули. Во взгляде читалось презрение и высокомерие, которые непонятно откуда взялись в замызганном коротышке. А вкупе с бледным лицом, по которому были размазаны кровавые пятна, выглядело это самое лицо очень жутко.

— Ты тоже ранен?! — пальцем Торальф сделал круг в воздухе возле своего лица.

— Я? Нет… Это… Это твоя кровь. Я же тебя подлатал, как-никак, — не зная, как иначе отбрехаться, Цицерон нагло приписал чужие заслуги себе. А самого в этот момент накрыл ужас. В голове яркой вспышкой из прошлого озарила мысль: «Ты провалил контракт. Тебя поймали с поличным».

Шут взглянул на свои руки в багровых перчатках. Если внимательно приглядеться, то можно было заметить на них бурые пятна. Именно их он и растёр по лицу вместе со слезами.

— А я уже было решил… — возвращаясь с небес на землю, после охватившего всё естество восторга, рассуждал скоморох.

— Что?

— …что я ранен, болван! Зачем так пугать! — громкими криками Цицерон пытался заглушить внутренние панику и паранойю. Контракт должен быть выполнен безукоризненно… А он снова чуть не попал в просак.

— Да не сердись ты так. Я же по незнанию. Сделаем привал, оботрёшь лицо снегом, да и я с тобой за компанию, — Торальф пытался всё свести к собственной невнимательности, но, одновременно, ему хотелось поскорее переменить тему и перестать ощущать себя слабаком, на которого нельзя положиться. Было стыдно, особенно перед ворчливым коротышкой.

И, как на зло, возница нашёл о чём поговорить:

— Ах! Я только сейчас заметил. Снег-то расчищен! Как хорошо! Теперь точно не собьёмся с пути. Как повезло! Это же дозорные, да? Они часто выручают! Кто был на этот раз? Ты же их видел? Вы никак не могли разминуться, дорога-то одна, — наивный и лёгкий тон Торальфа прозвучал для Цицерона пронзительно и больно. Норд будто невзначай заговорил о том, о чём шут предпочёл бы помолчать.

Но всё же пришлось сдаться и согласиться: дескать да, встретились и разошлись. Ничего особенного.

— Хм… Странно, они обычно осматривают грузы… — озвучил свою недоверчивость возница.

— Не знаю, они куда-то торопились, — наигранно пожал плечами скоморох, теперь тоже мечтающий поскорее сменить тему.

— Может, они напали на след какой-нибудь нечисти: вампиры, даэдра или сектанты?

— Понятия не имею, — коротко отрезал Цицерон. — Хватит болтать, ты зря тратишь силы. Ложись, тебе нужно отдыхать.

Торальф лишь подивился чужой заботе. Видимо, в его жизни наступила удачная полоса, раз встречаются на пути такие сердобольные попутчики. И он решил послушаться совета, вернувшись под меховую накидку. Его действительно от слабости клонило в сон.

Скоморох же, стянув перчатку, быстрым движением руки соскрёб снег с днища повозки и умылся ледяной водой. Это надо было так опозориться!..

* * *

Как давно он не слышал стонов, что испускает жертва перед смертью. Это незабываемое удовольствие. Такое тягучее и горячее, что хотелось продолжить. Позади так удачно лежал Торальф и будто искушал одним своим дыханием. Так и хотелось воскликнуть: перестань дышать! Но он, злодей, не унимался, вбирая грудью воздух. Возница не представлял угрозы для матушки, даже более, он был ей полезен в данный момент. И убить его сейчас, значило бы подвести Мать Ночи. Нельзя срываться, иначе можно было всё испортить окончательно!

Цицерон вновь воскресил в памяти недавнее убийство. Ничем другим себя занять он уже не мог — запах крови заглушал разум.

Вот дозорные переложили тело Торальфа на лавку, а на увещевания и ухищрения шута, что умолял не тревожить раненого, не обращали внимания. Бретонка с помощью лопаты небрежно подцепила крышку ящика, а эльф с суровым выражением лица эту крышку придерживал. Внутри они увидели не деревянный гроб, а изящный по исполнению саркофаг. Их лица вмиг переменились и побледнели, скоморох отчётливо запомнил этот штрих, так как для него такая реакция была приятным комплиментом. Да даже матросы так не реагировали на железный гроб, видимо, были заняты куда более важными делами. Но дозорные сразу переполошились, в руках эльфа тут же заискрилась магия разрушения. Крышка ящика захлопнулась, издав резкий глухой звук.

— Этот гроб — исчадие мрака! — кричала женщина, мотая головой по сторонам. Она искала скомороха. — Проклятые сектанты!

Цицерон рывком запрыгнул в телегу, использовав свиток оцепенения на дозорном, и последний рухнул камнем ему в руки. Шут тут же выхватил с пояса кинжал и приставил к шее эльфа. Однако бретонка не испугалась и не отступила, наоборот, она призвала молнию в руке, готовясь к нападению. Скоморох, не дожидаясь разряда, решился схитрить и перерезал дозорному глотку. Хлынувшая кровь попала в глаза дозорной, сделав её уязвимой. Женщина ослепла на мгновение, но быстро сориентировалась и покрыла себя огненным плащом. Лошадь, издав испуганное ржание, потянула повозку, заметив позади неладное.

Цицерон переполошился: эта дура сейчас подпалит повозку, а с ним и Мать Ночи! Рыча, он спрыгнул с повозки в снег, схватив с собой лопату. Эльфа же швырнул прямо в огонь, в котором стояла бретонка.

Дозорная отшатнулась, и труп свалился с телеги. А скоморох, что есть мочи, ударил женщину лопатой. Эльфийка рухнула на землю, сильно ударившись головой, и с неё слетел огненный плащ. Шут, ничего не дожидаясь, напрыгнул на ошеломлённое тело и неистово принялся колоть его кинжалом. Бретонка сопротивлялась, стонала, пыталась закрыться руками, но ей это не помогло. Сколько было ударов, Цицерон не помнил. Помнил лишь ни с чем несравнимую радость. Радость от убийства.