Всегда и навеки (джен)

Он отвык от тепла за время странствий, и сейчас, по прибытии в Данстар, оно казалось таким ирреальным и чудным. Руки и ноги онемели от хлынувшей по телу разгорячённой крови, голова была пьяна. Эти ощущения отдалённо напоминали Цицерону приятное послевкусие от убийства, правда, не было азарта и чувства власти над кем-то.

Таверна «Пик ветров» была обычной деревянной корчмой, похожей своей непритязательностью на «Кружку и Ложку» из Брумы или на «Верески» из Морфала. Никаких изысков, суровая простота. Во дворе паслись коровы, покрытые плотной шерстью; из грубо сбитого курятника с соломенной крышей доносился птичий гвалт. В загончике для скота горело несколько костров, озаряя тёплым светом закрытый стеллаж, прижимающийся к стене таверны, сквозь приоткрытые дверцы которого выглядывали дрова. И Данстар был точно таким же, как этот загончик: суровым, тихим снаружи и ярким внутри.

Цицерон с Торальфом прибыли в город ночью, и шут ничего не смог разглядеть в темноте, лишь размытые очертания заснеженных крыш под светом бледных лун. Пахло ледяной свежестью с моря, а с высоты, где расположилась таверна, можно было заметить невысокие мачты кораблей, стоявших в маленьком порту, подальше от застывших водных глыб. Данстар — это портовый городишко, далеко от центра жизни и смешения культур. Время здесь будто остановилось, и тишина была тому порукой.

Цицерон несмело ел жирный овощной суп с мясом, то и дело запивая его пивом. Рядом на столе лежал в деревянной тарелке козий окорок с печёным картофелем и издавал головокружительные ароматы. Хотелось съесть всё и сразу, глаза не знали сытости, но, памятуя тот случай в замке Чейдинхола, шут сам себя останавливал. Не было желания позориться, выглядеть слабым и чувствовать себя нелепым. Высокомерное лицо Илета будто смотрело на него сейчас, надменно морщилось и приговаривало:

«Не бросайся на еду как зверь или дикарь. Иначе всё, что ты проглотишь, вырвется обратно наружу, причём, через тоже отверстие. Олух».

Поджав губы, Цицерон ел только бульон, жевал хлеб и пил пиво, не отрывая взгляда от огня, лишь бы не смотреть на нормальную человеческую пищу. Рядом с очагом сушилась их с Торальфом тёплая одежда и сапоги.

Сам же Торальф, как ни в чём не бывало, наевшись до отвала, уже вёл беседы с местными жителями, уделяя особенное внимание некой молодой девушке. Как понял в дальнейшем Цицерон, это была та самая Карита, дочь хозяина таверны Торинга. Именно о ней рассказывал возница в самом начале пути, и именно к ней он хотел свататься. Правда, в последствии передумал из-за какой-то странной причины, вызванной бессонницей и кошмарами.

Девушка действительно оказалась красива и на вид даже хрупка, что не типично для нордки, но именно казалась. Вот она играет на барабанах, развлекая постояльцев, а вот они с Торальфом обсуждают, как она намедни в одиночку поразила мечом волка, охотясь на диких коз. Так сказать, двойственная натура.

Историю, связанную с кошмарами, пока никто не поднимал, все местные постояльцы и выпивохи в запой слушали возницу и его опасное приключение из Солитьюда в Данстар. Цицерон же решил не вмешиваться и не отсвечивать лишний раз. Ум его был неповоротлив от усталости, но шут точно знал: расслабляться рано, впереди ещё много хлопот, вранья и импровизаций.

Из душераздирающего рассказа Торальф вышел чуть ли не героем, который в одиночку отмахивался обычным ножиком от двух троллей. И, естественно, героически пострадал от хитрых козней тварей.

— Вот! — возница показал пальцем на перебинтованную голову. — Зарядили камнем! Там вся телега в моей и тролличьей крови, проверьте, если не верите! Только после ранения я выронил нож и потерял сознание. Но одному чудищу я точно выколол глаз! А может, и два…

— Вот что значит настоящий норд, — утвердительно качая головой, воинственно и сурово подытожил Торинг. Он был шире Торальфа в плечах, а борода его была ещё значительнее, чем у последнего.

— Меня выручил попутчик, когда я очнулся, оказалось, что мы уже далеко от злополучных гор! Он взял поводья, пока я был в беспамятстве, так ещё и оказал мне первую помощь! Не смотрите на его вычурный наряд, Цицерон мне как брат! Он наполовину наш! Его мать была нордкой, хозяйственной и сильной женщиной! И этот малец проявил недюжинную храбрость, подстать нам, северянам! Давайте… Давайте выпьем за него! — разошёлся Торальф не на шутку, отчего Цицерон чуть не поперхнулся. Но, как оказалось, это были ещё не все сюрпризы от возницы: — Сегодня выпьем, а завтра поможем ему похоронить славную женщину, его мать! Разожжём костры на кладбище, отогреем землю и по-людски простимся. Она проделала столь долгий путь из самого Сиродила, графства Чейдинхол, это была её последняя просьба: «Хочу, мол, упокоиться на родной земле». Вот кто настоящий норд!

По таверне разошёлся восторженный гвалт нордских голосов. А сам Торальф от долгой и душеспасительной речи даже прослезился, настолько она показалась ему воодушевляющей.

— За нордский народ! Да здравствует Скайрим! Долой императора! — стали доноситься громкие крики собутыльников. Некоторые мужчины принялись свистеть и хлопать в ладоши.

— Давайте позовём на похороны Скальда Старшего. Ярл уважает нордскую отвагу и преданность, — раздался голос седого старика.

После этого интересного предложения все постояльцы таверны обернулись на Цицерона, ожидая ответа. Шут же ошарашенно бросил взгляд на Торальфа, но последний на это как-то быстро стушевался и отвёл глаза. И не понятно было, что его так смутило: Цицерон или восторженные крики нордов?

Но деваться было некуда, слишком большое внимание шут к себе привлёк, и нужно было скорее что-то сказать, дабы не разгневать разгорячённую толпу.

— Да что вы… Не нужно… Не нужно отвлекать ярла от забот, в самом деле… — скоморох убрал под стол трясущиеся руки. Всё тело бросило в жар. Да, он действительно наплёл Торальфу про похороны, но именно что наплёл, хоронить-то Цицерон никого не собирался. А тут получалось, что шут просто так уже не отвертится от собственных слов. Придётся выполнять. — Похороны всё-таки дело личное, не нужно… Не нужно устраивать праздник на костях моей матушки, — взмолился скоморох с кривой и испуганной улыбкой на губах. Его худая и маленькая фигура среди больших столов казалась потерянной.

— Эм… Да, Цицерон дело говорит, — наконец вступился за шута Торальф. — Звать ярла — это уже лишнее. Нас, собравшихся здесь, будет вполне достаточно! — возница действительно думал, что выручил скомороха, но в действительности он его подставил.

Цицерон раздражённо подумал про себя:

«Надо было отдать тебя на съедение троллям! Твой длинный язык хуже снежной бури!»

И шута совершенно не волновало, как бы он справлялся с проблемами в Данстаре в одиночку. Сейчас он был просто зол и ничего не видел вокруг.

— Значит, решено. Завтра состоятся похороны, кто хочет, приходите на кладбище. А вы оба, отсыпайтесь, — поставил точку в споре хозяин таверны Торинг. — Да убережёт нас Мара от скверных снов, — добавил он, и взглядом дал знак своей дочери.

Тихие звуки барабана наполнили тёплую корчму, будто успокаивая, усыпляя. Но, если быть честным с самим собой, Цицерон сомневался, что у него получится уснуть. Он только что, выскользнув из одних тисков, будто тут же оказался в других.