Всегда и навеки (джен)

После похорон, где Цицерону пришлось прилюдно изображать скорбь и натужно всплакнуть, вся театральная постановка наконец-то закончилась. Спектакль, по мнению шута, был чрезмерно затянут, хоть и проходил среди доверчивых и тёмных людей. Но, справедливости ради, эти же самые люди представляли опасность своей недюжинной силой и вышеупомянутой темнотой. Последний факт мешал игре: слишком много всего произошло, слишком много сил потрачено. И если обман вскроется, подобно нарыву, как на зло в самом конце его долгого пути, вряд ли шут сможет себя за это простить. Если, конечно, выживет.

Из-за постоянных терзаний и нескончаемых приключений Цицерон был морально опустошён — это сильно влияло на ложь. Она была крайне жалкой и вымученной. Когда же похороны завершились, он постоянно оглядывался по сторонам и искал недоверие в лицах незнакомцев. Скоморох видел себя со стороны, наблюдал за крайне неудобоваримым блефом — то, что он врёт, видно невооружённым глазом! Но… Северяне лишь участливо поддерживали и сопереживали ему.

Приглядевшись, скоморох понял, тут не перед кем играть, данстарцы измучены не меньше, чем он сам. Торальф не зря боялся местных кошмаров и бессонницы, это не выдумка, не басенка, это действительно морок. От кладбища в город брели уставшие люди, державшиеся, по всей видимости, на одной силе воли. Значит, действительно, проклятие? Как удачно… И одновременно зловеще. Не замешана ли здесь мощь принцев даэдра? Но поразмышлять над этим ему не дал Торальф, движением головы дав понять, что хочет с ним о чём-то поговорить.

Вместе они вернулись в таверну, и скоморох осознал, что возница — его единственный зритель, а все остальные слишком устали для чрезмерной бдительности.

— Из Данстара больше недели назад отправили гонца в храм Мары, что в Рифтене, но гонец до сих пор не вернулся, — таинственно произнёс Торальф, уединившись с Цицероном в его комнате. Видимо, возница не хотел трещать во всеуслышание, как прошлым вечером. — Скверное дело! Лично я здесь оставаться не намерен, а ты, значит, вона чего удумал!

— Но мне больше некуда идти… — сказал первое, что пришло на ум, Цицерон. — Притом, местные норды, хоть и норды, но довольно дружелюбны ко мне. Даже непривычно как-то…

— Ага… Ты хочешь так же, как и они, мучиться ночами от кошмаров? — прошептал возница, в его тихом голосе были слышны нотки укора. Он явно был недоволен, и это обескураживало. Чего он привязался к скомороху? Шёл бы своей дорогой, а Цицерон наконец-то занялся бы поиском Убежища, ради которого он и проделал столь долгий путь!

— Ты переживаешь обо мне? — с хитрецой во взгляде поинтересовался шут. Светильник на стене освещал его лицо лишь на половину, создавая жутковатый контраст света и тени.

«Какой хороший у меня зритель, как же он уверовал в происходящее на сцене…» — умилялся скоморох сквозь досаду.

— Неужели ты не понимаешь? — продолжал стоять на своём возница. — Ты тоже можешь быть подвержен проклятию… Тебе нельзя здесь оставаться.

Цицерон не выдержал и решил подыграть:

— Этой ночью мне действительно приснился неприятный сон… — чем вызвал ужас на физиономии доверчивого норда. Прислонившись спиной к маленькому столику, и тем самым полностью отвернувшись от света, Цицерон смаковал эмоции наивного Торальфа.

«Ха! Какой же болван!»

— О, Восемь! Проклятие уже начинает действовать! Уезжаем сегодня же в Рифтен! Как бы я ни ненавидел этот воровской притон, но тебя нужно срочно показать жрецу Мары! — внезапно повысил голос возница.

— Ты что, меня совсем не слушал? Я никуда не поеду, — веселье потихоньку начинало заканчиваться, освобождая место для раздражения.

— Это ты не слушаешь! Для Данстара будет только лучше, если мы отсюда уедем в храм Мары. Я привезу тебя обратно, но в сопровождении жреца! Сам рассуди, прежде чем здесь жить, нужно снять проклятие, — кажется, Торальф решил поиграть в спасителя, как только что Цицерон играл в безутешного сына. Прямолинейная твердолобость возницы начинала раздражать. Это уже ни разу не смешно, хоть поначалу и забавляло.

— Я остаюсь в Данстаре, Торальф, — повторил Цицерон, будучи уже абсолютно серьёзным. Снятие проклятия для шута было невыгодной затеей. Он даже был удивлён такой рьяной решительностью возницы. Откуда прорезался этот альтруизм? Или Торальф просто нашёл для себя хорошее оправдание, чтобы сбежать из проклятого города?

— Упрямый коротышка! — в ход пошла словесная грубость.

— Я обещал матушке, что буду ухаживать за её могилой. А если я дал слово, то я его сдержу, — отрезал скоморох. Обидными обзывательствами его было не пронять, не в нынешнем положении. Под землёй лежала Мать Ночи, и она ждала. Хранитель гроба должен печься о ней, а не о каких-то данстарцах.

Торальф удручённо хмыкнул в бороду. Кажется, он ещё не сдался, но, по всей видимости, понял, что нахрапом Цицерона не переубедить. Возница попятился к двери, но на последок с надеждой в голосе добавил:

— Я уезжаю сегодня в полдень. Если передумаешь, приходи. Поедем в Рифтен вместе.

Возница закрыл за собой дверь. Его удаляющиеся шаги были слышны несколько секунд, а после исчезли где-то на улице. Повисла тишина. Цицерон рухнул на кровать, поваленный собственной слабостью. Он спровадил единственного зрителя, но не был уверен, что ему хватит сил отправиться на поиски Убежища. Это было даже смешно: новый дом так близко, но одновременно, так далеко. Будто между таверной и горной грядой возле моря огромная пропасть. Шут засмеялся, прикрыв рукой глаза.

«Нужно просто сделать над собой усилие. Нужно просто заставить себя. В этом же нет ничего сложного?..»

* * *

Торальф, запрягая Бесси, то и дело посматривал в сторону постоялого двора. Возница ждал Цицерона, надеялся, что тот образумится и передумает. Но время шло, а тот так и не появлялся на крыльце.

Дверь скрипнула, мужчина встревоженно обернулся, в надежде увидеть своего недавнего попутчика, что, наконец, осознал неправоту…

Но нет. Это Карита. Кто бы мог подумать, что он будет раздосадован встречей с ней сильнее, чем обычно. Раньше Торальф старался избегать девушку из-за чувства вины — всё-таки он много чего ей наобещал, а после не выполнил. А теперь ещё и заартачившийся Цицерон.

— Уже уезжаешь? — приблизившись к вознице, спросила Карита. Судя по голосу, она была огорчена. По крайней мере, так это услышал Торальф, или хотел услышать.

— Я тут подумал… — начал объясняться норд. — Что, пожалуй, прокачусь до Рифтена. Морок так и не прекратился — его нужно срочно остановить. Вы будто тени тех людей, что я знал. Невыносимо смотреть на ваши страдания!

— Встреча с троллями пошла тебе на пользу, — внезапно похвалила его Карита. — Ты возмужал…

Торальф от этих слов в свой адрес залился краской. Но одновременно почувствовал, что с таким напутствием способен свернуть горы. Он должен выручить Кариту, он должен отплатить Цицерону спасением за спасение.

— Я привезу в Данстар жреца Мары! Только не падайте духом! — сам себе удивляясь, Торальф понял, что становится настоящим нордом. Да, ему нравились имперские обычаи и культура, но иногда так хотелось перестать быть белой вороной.

— Спасибо, — влюблённо ответила девушка, отчего Торальфу стало неловко и стыдно за себя вдвойне. — Я соберу тебе узелок с припасами.

Возница лишь смущённо почесал затылок и улыбнулся. Карита исчезла за дверью таверны.

— Какой же я всё-таки дурак… — возница произнёс это вслух, дабы укорить самого себя.

Дверь скрипнула вновь. Наверное, это Карита. Какая она всё-таки шустрая! Собрала узелок ему в дорогу! Это было так мило и волнительно.

Торальф взглянул на крыльцо и увидел там… Цицерона. Тот даже не обернулся. Натянув меховую шапку по самые брови и поправив тёплую накидку, он направился вниз по дороге. То есть, вглубь города. Сказать, что возница был удивлён, ничего не сказать. Окликнуть же шута Торальф попросту не решился. Было острое чувство, что тот всё равно не обернётся. На душе стало тоскливо.

Вскоре вернулась Карита, и убирая её узелок в вещь-мешок, попутно благодаря, возница обнаружил на дне этого самого мешка меховую шапку.

— Странно… — озвучил он, вертя в руках головной убор.

— Что-то не так? — спросила Карита, заметив замешательство Торальфа.

— Н-нет… Всё нормально… Не важно…

Возница решил не придавать внимания замеченной «странности» и, попрощавшись с Каритой, отправился в Рифтен.