Рональд М. Уизли (джен)

Запалила искра,

Загудели колокола,

Залетела стрела в тихую обитель.

Пламенем пылает пожар... (с)

Учебный год начинается отвратительно — с контрольной по гербологии и незаслуженной оценки.

Спраут выставляет ей "Превосходно" за работу, которая едва ли тянет на "Выше ожидаемого" — гербология упорно не дается, хоть десять часов кряду просиди над книгами. "Но вы старались, превзошли саму себя! И вы наверняка захотите оправдать мои ожидания, написав следующую работу еще лучше"...

Так не работает: в следующий раз ей будет незачем стараться, если отличные оценки ставят просто так! Но Спраут не слушает. Спраут улыбается тепло и чуть снисходительно, напоминает, что у нее сейчас урок, и предлагает поговорить позже.

"Поговорим позже" следует понимать как "тема закрыта, можете быть свободны". Она подчиняется, идет по коридору, с силой впечатывая каблуки в пол, и ее шаги звонким эхом отражаются от стен.

Не. Спорить. С профессорами.

Не. Пугать. Родных.

Никому. Ничего. Не рассказывать.

Боже, как это сложно!

До боли в стиснутых челюстях сложно смириться с отношением взрослых. Ей всего семнадцать, в их глазах она — юная девушка, умная, самоуверенная и целеустремленная, но не знающая о жизни ни черта. Ее можно снисходительно поправлять, направлять и наставлять, к ее мнению можно не прислушиваться. Это и в настоящие семнадцать почти нестерпимо, но ей почти сто тридцать один, она старше своих же родителей и профессоров — она привыкла к иному.

Нельзя. Спорить. С профессорами.

Она, глава Гильдии магов Анвила, привыкла к уважению. Подчиненные ее в основном любили, кое-кто из коллег ненавидел, многие опасались, но уважали — все без исключения. К тем, кого не уважают, не подсылают сразу четверых ассасинов.

Она, близкий друг и бывшая наставница архимага Травена, привыкла знать, что ее слова будут услышаны и приняты к сведению. Бывало, что Травен принимал решение не в ее пользу — но от ее слов никогда не отмахивался.

Она, в тридцать лет ставшая командиром боевой группы, привыкла к беспрекословному подчинению. Когда она стояла перед особняком некроманта, что держал в страхе весь город, и приказывала выбить дверь — никто не смел перечить. И ее тогда не останавливал ни знатный род преступника, ни золото в его сундуках, ни даже... впрочем, неважно.

Она, Карахил, еще в двадцать один показала всем, чего она стоит, выжив в руинах Гарлас Агеи.

Никто тогда не ждал от нее великого подвига. Требовалось лишь доказать, что она может быть полезной, не терять головы перед лицом опасности, с толком применять магию. Никто не ждал, что маг-разбойник, устроивший логово в руинах древнего города, окажется столь могущественным некромантом. Никто не ждал, что из четверых магов, ушедших на обычное задание, выживет только она, девчонка, едва прошедшая обучение.

Ей, конечно же, повезло. Повезло, что ее оставили на посту снаружи; повезло, что некромант, засевший в руинах, не подозревал о ней. Повезло, что схватка с боевыми магами измотала его и лишила созданной ранее нежити. И пусть он получил три свежих трупа — поднятые, они были куда слабее самих себя при жизни...

Ей повезло, но стоя у входа в руины, уже начав беспокоиться, она еще не могла знать — насколько. Знала лишь, что не имеет права возвращаться за подмогой, теряя драгоценное время, и не может больше стоять, мучаясь неизвестностью, пока где-то там, возможно, умирают от ран ее наставники... И она пошла вперед, в логово некроманта, разбойника и убийцы.

Через век с небольшим, через смерть, через новую жизнь лучше всего она помнит обратный путь под палящим солнцем, по выжженной до бледного золота траве.

А кроме того, она помнит и многое другое.

Целый год — с тех пор, как какие-то придурки подшутили над ней, — она вспоминает свою прошлую жизнь, крупицу за крупицей собирая память. И не с кем поговорить, некому излить душу, такое не то что родителям — даже на исповеди не расскажешь. В ее памяти — лязг мечей и доспехов, предсмертные хрипы, чужая кровь на руках, сражение длиною в век.

Никому. Нельзя. Рассказать.

Да и что рассказывать? Она даже не знает, кого поблагодарить за такой подарок — не успела увидеть, — но уверена, что ребята не хотели ничего плохого. Слабенький Конъюнктивитус, Диффиндо на каблук и красящее — не более, чем дурная шутка; откуда им было знать? Откуда она сама могла знать, что в ее прошлой жизни уже случалось нечто похожее? Но случилось — и вылезло из беспамятства, захрустев песком на зубах, забив пересохшее горло. Вернулась жгучая резь в разъеденных потом и грязью глазах, вернулась боль в ноге — там, куда при каждом шаге впивался искореженный металл. Вернулась кровь, которую она сначала никак не могла смыть с рук, а потом уже и не пыталась. Вернулась память о том, как меч ее разил без промаха и без пощады, а магия служила верным щитом — год за годом, внушая уважение сослуживцам и страх преступникам. В особенности некромантам.

Но самым страшным ее оружием, созданным и направленным против некромантии, стал человек, лучший из ее учеников — Ганнибал Травен.

Она помнит его юношей с открытой улыбкой и сияющим взглядом. Помнит, как солнечный свет в его глазах сменился холодным каменным сиянием — так светились кристаллы, вмурованные в стены Гарлас Агеи. Помнит, как в его темно-русых волосах появились первые седые нити, подобно сорнякам, что душат пшеницу и мало-помалу заполоняют все поле; как по его коже расползлась частая сеть морщин, а душу такой же частой сетью опутала ненависть. Лютая ненависть к тем, кто мучил живых и мертвых, возросшая на сострадании к жертвам их изысканий и взлелеянная его обожаемой наставницей.

Движимый этой ненавистью, он наложил вето на некромантию, изгнал некромантов из рядов Гильдии, сделал все, чтобы победить главу Ордена Червя, богоподобного ублюдка Маннимарко — и победа была за ним, пускай он ее уже не увидел. Ценой огромных жертв, ценой собственной жизни Травен сделал то, чего вряд ли смогла бы достичь Карахил. Она же стояла за его спиной — направляла, наставляла, поддерживала. Но для начала отравила его своей болью...

"И будь я проклята, если жалею об этом".

Та часть ее души, что носит имя Карахил, не сожалеет ни о чем. Ее неистовая гордость и неугасающая ненависть, мрачное торжество и искренняя скорбь по павшим не омрачены даже тенью раскаяния; они горят — голубым, золотым, бледно-оранжевым пламенем, выжигают душу примерной девочки-отличницы, точно каменный дом: еще держатся стены, но внутри беснуется пожар, пожирая мебель и утварь, еще немного — вылетят из окон стекла, провалится крыша.

Нельзя. Пугать. Родных.

Поэтому она молчит, словно не слышит вопросов матери и увещеваний отца. Отговаривается усталостью, серьезными экзаменами, которые нельзя завалить, и прочей чепухой — не слишком-то убедительно, но на большее ее сейчас просто не хватает, и она счастлива вернуться в школу, потому что в письмах лгать легче. А одноклассники, к счастью, не могут узнать, что творится у нее в голове. С виду она все та же — строгая, но справедливая староста; старательная студентка, блистающая на трансфигурации; застегнутая на все пуговицы, правильная до зубовного скрежета девица.

Она хочет выглядеть идеально и этим похожа на Карахил, неизменно безупречную, будь она закована в кирасу или затянута в корсет. В ее любви к трансфигурации, которая суть изменение, только гибче и разнообразней, отражается интерес Карахил — та всегда была хороша в поддерживающих дисциплинах, в изменении, иллюзии и мистицизме, любила их и постоянно совершенствовалась. Она стремится помогать младшим, охотно отвечает на вопросы, как Карахил стремилась научить чему-то юных магов, заступающих на службу...

"А от чего я, собственно, бегу?"

Чем дольше она всматривается в саму себя, тем больше видит черт погибшей женщины, и это не всегда плохо. И в какой-то момент — каменные стены впитывают жар пламени, сами раскаляясь докрасна — она перестает бороться. Она — Карахил, погибшая от рук ассасинов и родившаяся заново. Глупо тратить силы, пытаясь убежать от себя; даже если вдруг ей удастся вычеркнуть из памяти последний год, а с ним — прошлую жизнь, свой отпечаток эта жизнь уже оставила. Ей дано было родиться в новом мире и вспомнить прежний, это великий дар, и нельзя оскорблять богов, отвергая его — стоит подумать, как разумнее всего им распорядиться. Она принимает все — и дурное, и хорошее. И выдыхает с облегчением: наконец-то в горящем доме вылетели проклятые стекла, мешавшие свежему воздуху проникнуть внутрь, наконец-то огню в ее душе есть чем дышать и питаться.

Она принимает решение — и идет к единственному человеку, который сможет распорядиться ее знаниями куда лучше, чем она сама. К человеку, похожему на Ганнибала Травена.

— Профессор Дамблдор, мне нужно с вами поговорить. Это будет долгий разговор, и... если можно... я бы хотела, чтобы он остался между нами.

Дамблдор слегка удивлен, но, кажется, и заинтригован. Он откладывает свои бумаги, взмахом палочки отодвигает для нее стул:

— Присаживайтесь. Вы, я вижу, взволнованы; хотите чаю?

— Пожалуй... да, — говорить придется долго, и горло наверняка пересохнет не раз. — То, что я вам расскажу, прозвучит невероятно, но это правда. И мне кажется, вам стоит об этом знать. Я могу предоставить свои воспоминания — тогда вы увидите все сами, а я буду лишь пояснять происходящее... или же я сначала расскажу, а потом покажу все, о чем говорила. Как вам будет удобнее?

Ей самой, в общем-то, все равно. Она соглашается на легиллименцию — так быстрее и надежнее, говорит Дамблдор, и у нее нет причин не верить.

И Дамблдор видит Гарлас Агею.

Видит богатый особняк, превратившийся в поле битвы, и посреди разгромленной столовой труп хозяина — некроманта, гробокопателя и просто зарвавшегося ублюдка.

Видит цветную ленту сражений и трупов; она не знает, сколько — не считала.

Видит юношу с сияющими глазами, а затем его же — убеленным сединами почтенным мужем.

Видит исчерна-красное небо, лишенное солнца и звезд.

И видит ее саму, лежащую на полу в луже крови, три трупа вокруг и человека в маске, идущего прямо к ней. В руках у него — черный с фиолетовыми бликами крупный камень...

Поток видений обрывается. Руки у нее трясутся так, что взять чашку и донести до рта, не выронив, удается только со второй попытки. Но после двух чашек переслащенного чая рассеиваются цветные круги перед глазами, унимается головокружение, и она встречает взгляд Дамблдора — смятение, сочувствие и ни тени осуждения...

Мощный всполох огня вырывается из провалившейся крыши чистым беззлобным торжеством — в профессоре она не ошиблась.