Гарри Поттер и на самом деле (джен)

Белоснежные стены небоскрёбного банка выглядели среди трëх-четырëхэтажных разноцветных домов Косой аллеи, как ракета Илона Маска, приземлившаяся меж избушками глухой деревеньки. По его башенному виду в форме треугольной пирамиды я понял, что, похоже, и гоблины болели во времена вавилонские идеей «преодолеть зеркальный барьер альвов», вытягивая башню до небес. Но, как и волшебники, не преуспели в этом и, как волшебники же, приспособили величественное строение для других нужд.

От высоких стрельчатых ворот, расположенных в ребре пирамиды, обращëнном к улице, полукругом нисходили ступеньки, властно раскинувшиеся на половину пешеходной аллеи. Они заставляли обходить их множество людей в мантиях, перемещающихся по улице. Поскольку Хагрид сразу зашагал вверх, рассматривать их было некогда, к тому же едва я ступил на нижнюю ступень, название банка над входом, которое виделось издали витыми резами гобледука, преобразовалось в готический английский шрифт «Гринготтс».

Я поёжился. Несмотря на упорные тренировки, в окклюменции я был пока профаном. Стало не по себе от предположительной мощи артефакта гоблинов, который с ходу определил желательный для меня язык. Хотя… Я пробурчал под нос по-русски: «Ну нихрена ж себе гоблины домину отгрохали», и с облегчением увидел, как название банка изменилось на каллиграфическую кириллицу, подтверждая моё предположение, что в голову всё-таки гоблины не влезают. Ну а аудиовизуальный сервисный артефакт вполне приемлем, даже удобен.

— Гарри, не робей, они не опасны, — Хагрид приглашающе махнул ручищей, и я только после этого заметил, что в нишах у входа стоят не «маленькие рыцарские доспехи» (как почему-то отметило сознание), а вполне себе живая охрана из двух гоблинов в броне, сжимающих стальными перчатками секиры выше их роста. Забрала в шлемах опущены, лишь узкие прорези, в которых сверкают чёрные глаза без радужных оболочек.

— Это часовые гоблины. Дань традиции, — продолжил великан, кивая в их сторону.

Правый «доспех» в ответ шевельнулся, и лезвие секиры угрожающе сверкнуло мне в глаз солнечным зайчиком. Хагрид дёрнул себя за бороду и поправился:

— Ну, в смысле, что уж очень много лет никто на банк не нападал. Так что уже и вроде охранение на входе и не обязательно. Гхм. И это… Гоблин. Не шуткуй.

Последнюю фразу Хагрид пробасил спокойно, но на тон холоднее чем остальную речь. Он и с середины лестницы возвышался над охранниками лохматой скалой. Гоблин молча вернул секиру в исходное положение, а мимо нас, разряжая ситуацию, суетливо промчалась волшебница в высокой широкополой шляпе, прижимая к груди сумочку, как суслик лапки, удерживая на лице выражение мучительного перебора в памяти «что купить и что забыла», настолько глубокого и искреннего, что мы с великаном едва удостоились мимолетного взгляда. Она мгновенно достигла дверей и... исчезла на пороге. Я, подсознательно ожидавший чего-то вроде срабатывающих перед входом в магазин фотоэлементов, открывающих двери, вновь замедлил шаг. Но Хагрид положил мне руку на плечо и невольно в душе разлилось спокойствие и ощущение защиты. Момент перемещения внутрь я даже не заметил. Р-раз! И уже вижу беломраморный коридор, где мягким светом сияет сам камень стен, и мантию волшебницы-«суслика» в самом конце, что опять же исчезла спустя пару мгновений.

— Это, видно, только заступили на караул, наглые гоблины какие-то. Молодые, видать, только из пещер. Нельзя молча спускать... Ну потом расскажут тебе ребята, с кем подружишься. Но это редко бывает, обычно гоблины на входе минут через десять впадают в неподвижность. Стоят потом, как горгульи какие каменные. Особое такое у них умение. Стоп!

Он остановился посреди коридора и пояснил, указывая на загоревшуюся желтовато-зеленоватым светом руну на полу.

— Ты пока не спеши, Гарри. Тут коридорчик, в котором стоят всякие охранные гоблинские штучки, что смотрят сквозь иллюзии и всё такое. В первый раз когда проходишь, принюхиваются и настраиваются на определённого волшебника. Если подозрения какие возникают, просят либо подождать ещё, либо выйти вон.

Руна погасла и мы зашагали дальше, я же поинтересовался:

— Я понял. Хагрид, а почему гоблинов «зеленошкурыми» называют? Насколько я увидел в шлемах — кожа у них, в общем-то, обычного оттенка. Или это они в старые времена какие-то одежды из зелёных шкур носили?

Хагрид покраснел и покачал головой:

— Ты не вздумай их в глаза «зеленошкурыми»-то звать. Это обидное прозвище для них. Видишь ли, они-то существа пещерные. И чем ранг выше, тем реже выходят. А на Солнце гоблины загорают так — зеленеют. Ну и кожа бугриться начинает, грубеть.

Я хмыкнул, остановившись возле последней руны на полу коридора, подсветившейся жёлтым, и пожал плечами:

— Из-за крошечного пятнышка загара столько проблем, даже если этот загар зелёный?

Хагрид покосился на задумчиво мигающую руну и дёрнул за бороду:

— Это принижение статуса. В банке-то у них работает самая что ни на есть «золотая кость», а «зелёные»-то — низшие самые, что вынуждены вообще вне пещер жить. Ну не совсем загар-то у них. Там даже если палец только на улице позеленел, расходится потом по всей руке и телу. Я гоблинов-то не изучал, но помню что-то там с водорослями, в коже их живущими, связано. Пока они без света, то обычно работают, а вот как свет солнечный на них попадает, то начинают работать по-другому. А сами гоблины от этого сильнее вроде бы становятся, но глупее и злей.

— Вот значит как. Запомню, Хагрид. Спасибо.

Последняя руна коридора перестала, наконец, мигать, дверь перед нами исчезла, и на меня буквально обрушился хаос звуков. Стук, скрежет, сливающиеся в монотонный гул огромного собрания голоса… Запахи канифоли, горячего металла и пыли. Контрасты лучей света врывающихся через разноцветные изразцы окон, и шары белых светильников, разгоняющих темноту у пола.

Банк? Да не смешите. Меня встретили настоящие гоблинские торговые ряды пополам с мастерскими, оформленные в виде странного трёхрядного амфитеатра.

Пространство у стен занимали плотно составленные лотки-конторки, над которыми ловко двигали руками гоблины. Обычного цвета кожа, но вот натянута на чрезвычайно уродливые физиономии, каждая из которых, меж тем, уродлива по-своему. Нет ни одного похожего лица. И, определённо, все они тут напряжённо работают.

В деловитой суете ощущается механический порядок своеобразного конвейера.

Вот гоблин рассматривает появляющиеся перед ним камни в большую лупу, вот он щелчком когтя указательного пальца отправил блёклый рубин соседу слева, соседу справа отщелкнул два чёрных остро сколотых обсидиана. Сидящему сверху — кусок малахита, а тому, что снизу, вновь рубин, но уже тёмно-красный, сохранивший сверху природную кристаллическую форму.

Те, в свою очередь, расхватали каменья и вращают их под разными углами, разглядывая в маленькие лупы. Поворачивая то так, то эдак, подставляя в разноцветные лучи, вырывающиеся из крутящихся на осях призм.

Получают, видимо, какие-то данные, которые быстро записывают перьями на пергаментах. После чего пергаменты скользят другим гоблинам, камни же, как костяшки счётов, улетают по полированным желобкам к другим.

К нижнему ряду подходят волшебники, переговариваются, терпеливо или не очень. Скучают, дожидаются, ругаются и спорят при виде появляющихся перед ними как невзрачных заготовок в виде пластин и кирпичиков, так и чистейших кристаллов сложной огранки.

По центру зала спиной к спине сидят важные неторопливые гоблины, одетые в отличие от «пристенных мастеров» в чешуйчатые панцири, сияющие золотом и серебром. У этих в ладонях молоточки, которыми они и галеоны сгребают, и постукивают по своим изделиям, разложенным тут же. А изделия — определённо мастерские артефакты. Причудливые кинжалы, мечи, покрытые иглами и зубчиками, петли и восьмерки с крючьями и лезвиями, какие то глобусы со сквозными отверстиями, вращающиеся друг в друге, испускающие вспышки пружины…

Выложены эти вещи точно не на продажу, а для показа уровня и специализации мастера. Для знающих, разумеется, такие нюансы. А вот слитки и самородки металлов, горками разложенные также у этих мастеров, определённо продаются.

Хагрид, как ледокол, продвигался в дальнюю часть зала, мягко придерживая меня за плечо, а то снующие «на своей волне» волшебники, натыкались даже на него, а уж ребёнок небольшого роста у них вообще из поля зрения выпадал. Причину я понял, мельком глянув через очки… Да, в магическом зрении тут был какой-то постоянно меняющийся магический калейдоскоп. И волшебникам, привыкшим ходить «магией наружу», здесь было не очень комфортно.

Посматривая на каменные россыпи, я вспоминал рассказы Флоримона. Гоблины были основными добытчиками каменного материала в магическом мире. Именно в их «рудных горах» магической части Лондона после «ухода сидов» остались месторождения драгоценных камней, где век от века продолжали добывать каменное сырьё в больших количествах.

Этим магические земли изрядно отличались от магловских «оловянных островов», в которых драгоценностей никогда не было.

Флоримон тогда со вкусом посмеялся моим заявкам о том, что, дескать, маглы могут, если им позволить, просто завалить волшебников горами если уж не драгоценных, то хотя бы полудрагоценных каменьев. Он тогда спустил меня с небес на землю, пояснив, что «теневые» магловские камушки для магов — всё равно что стекляшки для ювелира.

Они попросту не держат магию, ценится же в кристаллах именно возможность удерживать и накапливать волшебство, что позволяет их встраивать во всевозможные магические устройства. Более того, они являются расходниками, которые по мере воздействия энергий в конечном итоге «устают» и рассыпаются. Причём разом рассыпаются именно самые качественные. Те, что не совсем точно рассчитаны, просто трескаются и перестают исполнять свои функции. Так что они требуются постоянно.

В общем, тогда для себя я их определил, как «конденсаторы» и «аккумуляторы».

Ещё кристаллы отдали гоблинам на откуп, поскольку они от природы хорошие математики. Как поясняли родовые книги Уэлсли, гоблины буквально видят мир, как массу всевозможных вычислений. Им физически больно видеть некачественное изделие. То, что нерационально запускает схему действия заклятья, или лучи света ложатся в пентаграмму со сбоем в несколько градусов. Поэтому «нетворческие» заготовки волшебники с удовольствием спихнули на гоблинов. Самостоятельно-то маги точности добиваются редко. Как правило, их работа основана на возможности концентрировать внимание, так что если результат творчества «работает», то и ладно. Однако, если это «и ладно» применяется не к изделиям, а к самим заготовкам — «ладно» никогда не выходит.

Гоблины, конечно, очень шипят и нервничают, наблюдая такое, но создание артефактов, которые могут делать маги, им не доступно, так что горюют, но камни всё-таки точат, полируют, гранят на заказ и продают. Да и полновесные галеоны примиряют их чувство прекрасного. И да, гоблины уходят нервничать в специальные залы. Усталость от вычислений накапливается, а когда она ещё умножается на досаду то гоблин впадает в душевное состояние чреватое взрывом ярости по любому поводу. Природный механизм, который отключает их вычислительный разум и дает ему отдых. Но одновременно гоблин может наворочать жутких дел.

Поэтому в залах отдыха они… кружатся. Кружение занимает вестибулярный аппарат и отключает непрерывный анализ и синтез. После чего гоблин спокойно может заснуть.

Есть и альтернативная «каменная медитация» о которой упомянул Хагрид, поминая «наглых часовых». Состояние, в которое гоблины впадают, концентрируя внимание на одном каком-то простейшем математическом действии, вроде неспешного умножения двух-, трёх-, четырëхзначных чисел, зацикливая по кругу. Столько по времени, сколько необходимо следить за окрестностями.

Наконец, мы добрались до высокой кафедры в конце зала. «Автоматика Поттера» зафиксировала 256 метров от входа, очередной раз заставив удивиться точности подсчетов, а заодно и тому факту, что изначально считавшая в футах, ярдах и милях система предков адаптировалась под мои желания и первый результат на запрос выдавала метрический. А Хагрид уже уверенно басил, обращаясь к невидимому мне снизу распорядителю:

— Доброе утро. Мне нужно забрать содержимое сейфа семьсот тринадцать. Вот письмо с распоряжением профессора Дамблдора.

Сверху проскрипело:

— Ключ, пожалуйста.

Хагрид, соблюдая, видимо, какой-то ритуал, вытащил из кармана внушительный фигурный ключ, положил на письмо, и вскоре я услышал, как тот увесисто стукнул о столешницу. Затем раздался скрипящий звук разрезаемого конверта. (гоблины, как я знал, пользуются для этого когтями). Последовало задумчивое хмыканье и уверенный возглас:

— Крюкохват. Проводи Хагрида к сейфу семьсот тринадцать!

По ступенькам, ведущим с «кафедры», сбежал большеголовый гоблин, похожий на старого обрюзгшего Буратино, которому сломали кончик носа. Он растягивал тонкие губы в улыбке и дëргал изгрызенными, как у мартовского кота, ушами. Похоже, рад был видеть Хагрида, поскольку великан тоже ухмыльнулся и протянул ручищу поздороваться.

— Здорово, Хват. Вот, познакомься. Этот паренёк — Гарри Поттер. А этот гоблин — Крюкохват, смотритель всех хогвартских ячеек.

— Хранителем ключей которых является Хагрид, — сказал гоблин неожиданно громким и красивым баритоном. — Моё почтение, Гарольд, приятно видеть, что вы вспомнили о гоблинах и решили посетить банк.

Я немного опешил от расшифровки понятия «хранитель ключей Хогвартса», мимолетно подумав: «А с чего это я вообще предполагал что титул «хранитель ключей» предполагает ключ от замковых ворот Хогвартса?» И паузу заполнил вежливой улыбкой, причём помня, что улыбки гоблины понимают, практикуют, а вот зубы им показывать в смехе совершенно не рекомендуется, поскольку у них демонстрация зубов — уже совсем не юмор.

Хагрид ещё как-то странно ухватился за бороду и что-то показывает мне взглядом. Ещё бы я понимал… Ладно, ответим, не трогая «великого светлого», но и проясним, раз подвернулся общительный гоблин, как там у меня с банковской ячейкой дела обстоят, а то великан совсем не по-великански увильнул от денежных вопросов.

— Приветствую, уважаемый Крюкохват. Хагрид помогает мне с покупками к учебному году и завернул в Гринготтс по своим делам. Так что я в банке появился сегодня лишь из любопытства. Позже, возможно…

Гоблин всплеснул руками, открыл было рот, но тут же поднял голову и замолчал. Я проследил за его взглядом и с удивлением увидел, как через край кафедры заглядывает до того невидимый распорядитель, который, судя по подрагивающим кончикам ушей, ловит каждое слово.

Похоже, Крюкохвату есть что сказать, но не здесь. Он вновь узкогубо улыбнулся и пробормотав: «Ах, что же мы тут стоим, дело прежде всего!» помчался прочь, показывая путь в арку бокового коридора.