Яркий (джен)

Впервые за каникулы карта показывала, что в комнате с зеркалом находятся три человека: Том Риддл, Квиринус Квирелл и Альбус Дамблдор. В предыдущие ночи они не сталкивались, чередуя посещения, точно по какому-то негласно принятому графику. Лёжа на кровати под маленьким жёлтым светлячком, — он вызывался с помощью заклинания «ровной свечи», найденного в одной из старинных книг, — Гарри наблюдал за ними вот уже минут двадцать. Ничего не менялось: все трое с поразительным упрямством оставались неподвижными. Хотелось даже иногда проверить, двигаются ли остальные точки неспящих. Но Пивз летал по коридорам, а Филч бродил со своей кошкой, и замок жил, а «застряли» на одном месте только эти люди. Первые двое — перед зеркалом, а директор — чуть поодаль, у противоположной стены, где стулья. Это было странно.

Сложив карту и свесив ноги с кровати, Гарри несколько секунд посомневался. С одной стороны, он понимал, что им движет чистое любопытство. Он сомневался, что у директора и профессора Защиты был какой-то график. Что это за странное сборище, в конце концов! С другой стороны, мантия обеспечивала абсолютную невидимость — кроме как от глаза его нового знакомого. Но ни у Квирелла, ни у директора таких глаз не было. Значит, можно было не опасаться, что они застанут его за подсматриванием.

От мысли о возможном наказании по позвоночнику прокатилась волна странной щекотки. Гарри поёжился, но тряхнул головой, натянул шерстяные носки и, укутавшись в мантию, выскользнул из-под полога. В кармане пижамы заняли место палочка и карта: он знал наизусть, как добраться до нужного места. Это заняло несколько минут бесшумного скольжения. С другой стороны, он прекрасно представлял себе, что было бы, если бы замок ему не помогал, потому что в подземельях чутьё по-прежнему отключалось, как обоняние во время сильной простуды. Может быть, — пришла вдруг Гарри в голову совершенно посторонняя мысль, — сами подземелья были чем-то больны. Но чем именно?

Мысль была странной и очень яркой. Такие приходят только ночью, наутро кажутся нелепыми, и их стыдно даже вспоминать, но они своей абсурдностью видятся всё объясняющими.

Гарри задержался на несколько мгновений чуть поодаль от кабинета. Нужно было проверить по карте, что обстановка внутри не изменилась, но его могли услышать: дверь была открыта, почти распахнута. Страшно распахнута, точно ловушка. Неужели эта троица полуночников настолько доверяла невинностей замковых обитателей?

Подкравшись к двери, двигаясь предельно медленно — немногим быстрее скорости роста травы — Гарри заглянул внутрь. Сделай он это резче, справиться с волнением не представилось бы никакой возможности; сердце бы разорвалось пополам, частично отправившись в горло и в пятки, одновременно задушив и обездвижив тело.

Квирелл стоял перед зеркалом один.

Профессор Дамблдор был невидим.

Это несколько меняло дело.

Очень медленно поднимая ноги и перекатываясь с пятки на носок, покачиваясь и потея от напряжения, но ступая так, что слышно было только сипение Квирелла, Гарри пробрался в тёмный угол напротив двери, развернулся и замер, наблюдая.

Он казался себе ужасно неловким. Ему чудилось, что он пыхтел, пока шёл, и что Квирелл не мог не почувствовать чужое присутствие.

Квирелл не шевелился.

От пустого места там, где должен был находиться профессор Дамблдор, не раздавалось ни шороха.

Гарри вдруг страшно захотелось к себе в спальню. Дверь была открыта, но идти обратно было ещё страшнее. Он бы торопился и в последний момент выдал себя неловким движением. Например, задев локтем дверь. Нет-нет, определённо, назад пути не было. И Гарри замер.

Сначала он перестал чувствовать кончики пальцев рук. Кисти вроде бы где-то висели по сторонам от туловища, но сами как будто пропали. Руки от локтей точно исчезли.

Раньше он и подумать не мог, что пятки настолько сильно давят в пол, что остальная стопа как будто не играет никакой роли в поддержке туловища. А если перенести вес тела чуть вперед, то они наказывают странным ощущением задетого синяка.

Тело мешало.

Он не знал, сколько времени простоял так. Уйти в Библиотеку, рискуя пропустить хоть малейшее изменение окружающей обстановки, Гарри не мог.

В какой-то момент ему показалось, что Квирелл шевелит губами.

И тут Гарри понял, что профессор вряд ли прислушивается к шорохам: настолько поглощён тот был зрелищем перед собой. Он будто бы ненавидел своё отражение и обожал его, если такие эмоции могли сочетаться в одном человеке в отдельно взятый момент времени.

Что-то было не так. Не хватало чего-то. Но чего?

Кончики онемевших пальцев скололо тысячами невидимых игл, когда Гарри вздёрнул руки, чтобы зажать себе рот.

Мысль, пришедшая ему в голову, была настолько невероятна, что показалась ещё большим бредом, чем «заболевшие подземелья». Он подумал, что Квирелл разговаривает с Томом Риддлом, находящимся внутри его головы.

Будто бы в ответ на его мысли, Квирелл потянулся к тюрбану. Он сунул руку под ткань, почесал где-то возле уха, посмотрел на свои пальцы и с отвращением отбросил от себя что-то.

Нечто, отброшенное им, приземлилось с негромким шлепком и через некоторое время развернулось. Это был короткий, толстый червяк-слизняк. Он, сокращая мышцы, медленно уполз за дверь, оставляя после себя длинный след в пыли. Гарри не хотел знать, как этот червяк оказался в тюрбане. Вероятно, это было из-за чеснока. Да-да, совершенно точно, червяк неведомого вида обожал многолунный чеснок, никаких сомнений в этом не могло быть, — но почему-то тошнота, подступившая к горлу, никак не была готова в этом убедиться. В самом деле, испорченный чеснок — та ещё гадость.

Гарри почувствовал, что ещё немного, и он не выдержит и всё же уйдёт. Надо было что-то предпринять. Снять мантию и поговорить откровенно? Ни за что. Квирелл точно поймет, что за ним наблюдали. Даже если зайти от двери, как будто только что.

Непонятно, как отреагирует на такое рандеву директор. Даже если спрашивать вслух, то как начать диалог, чтобы профессор Дамблдор не заподозрил, что Гарри что-то замышляет? «Здравствуйте, профессор Квирелл, рад застать вас в одиночестве?» — но ведь это враньё по всем пунктам: во-первых, Гарри вовсе не рад, а совсем наоборот. Во-вторых, он точно знает, что Квирелл не находится в одиночестве. Вероятно, никогда. И, словно вишенка на торте, — пожелание здоровья. Гарри бы пожелал этому человеку упокоиться. Но такая искренность, пусть и совершенно уместная фактически, вступила бы в противоречие с этикетом и социальным нормами.

«Профессор Квирелл, что вы здесь делаете?» — «Это вы что здесь делаете?» — спросит Квирелл. А если он захочет поквитаться с Гарри и допросить его на тему их с Роном дурацкого, шитого белыми нитками шоу?

Но самое главное… Как от идиотского приветствия перейти к вопросам о Томе Риддле? Такие расстояния не преодолевают за ночь в обстановке, столь далёкой от доверительной.

Прошло ещё несколько долгих минут, прежде чем Гарри пришла в голову безрассудная, дерзкая, но ослепительно простая идея. Она была ещё отчаяннее, чем то, что он уже сделал.

Некстати пришла на ум считалка про тигра [1].

Чтобы не заорать вслух в случае непредвиденной реакции, Гарри вцепился зубами в основание большого пальца левой руки. Потом он отошел от самого темного угла (чтобы избежать заклятия, которое Квиреллу было бы логично направить в первую очередь именно туда), сосредоточился.

Поверхность зеркала медленно покрылась белым инеем. Несколько секунд Квирелл будто бы не замечал этого, — а потом Гарри поднял правую руку и стал чертить в воздухе буквы. Они появлялись на стекле, в точности такого размера, какими он их представлял: «Привет, Том Риддл».

Квирелл сделал шаг назад, но показалось, что его будто бы вмиг покинули все силы. Гарри сожалел, что не мог видеть его лица. Он продолжил: «Могу ли я поговорить с тобой?»

Профессор Защиты взревел. Не по-человечески, истошно возопил, как будто бы последняя его жизненная энергия выходила в крике. Но то была лишь видимость. Через мгновение он уже озирался, как загнанный зверь, хлопая себя по многочисленным карманам восточного балахона, чтобы выхватить палочку. Как же странно было видеть в таком положении человека, оружие которого должно было быть продолжением его руки.

Вдруг… материализовался директор.

Профессор Дамблдор, как оказалось, парил в воздухе, сидя в позе полулотоса в нескольких футах над стульями, примерно на уровне головы Гарри, прямо напротив зеркала. Он был одет в пёстрые, оранжево-жёлто-красные, широкие шаровары, и медленно стал распрямлять босые ноги, немного поболтав ими: так, будто сидел не на воздухе, а на диване. Директор неспешно пошевелил пальцами рук и снял огромные огненного цвета наушники. Точно такие же, но более нейтральных цветов, в паре дюжин экземпляров висели у профессора Стебль в теплице с мандрагорами. Он небрежным жестом отпустил их — и наушники с шелестом растворились в воздухе, сверкнув на прощание алыми искрами. Потом он сделал такое движение, будто мягко соскальзывал на пол с высокого сиденья, — и на ногах его материализовались кожаные сандалии, по-гречески крест-накрест оплетя сухощавые ступни и нижнюю часть голени мягкими тонкими ремешками. Седая борода была заплетена в косу и заткнута за пояс. На голове красовался красный ночной колпак с золотой кисточкой.

Директор явно не рассчитывал на социальные контакты далеко за полночь. Это было видно по его одежде; лицо же не отражало ничего, кроме искреннего, глубокого недоумения.

Впрочем, лицо Квирелла, успевшее за пару минут директорских приготовлений к беседе отобразить весь спектр доступных человеку чувств, тоже остановилось на этом состоянии.

Гарри был готов расплакаться от благодарности и облегчения, но его, к счастью, никто не видел. Чтобы побороть щекотание в носу, он сильнее стиснул зубы, уже продавившие в ладони синяк.

— Квиринус, ты кричишь громче, чем молодая мандрагора, — мягко улыбнулся директор, когда молчание стало давящим.

— Ч-ч-ч-что в-в-вы зд-десь д-делаете? — Квирелл, сражаясь с артикуляцией, изо всех сил сжимал найденную наконец, но уже ненужную палочку.

— Жду своей очереди, — развел руками профессор Дамблдор. — Не переживай, я был в наушниках и отлично провёл время в медитации.

Казалось, этими высказываниями он ошеломил собеседника снова, и чуть ли не сильнее, чем в момент появления. Но на этот раз Квирелл быстро взял себя в руки и махнул в сторону зеркала.

— Там н-на с-с-стекле непон-нятная н-надпись загораживает об-бзор. Я б-был в ярости, п-поэтому зак-кричал.

Директор будто бы тоже удивился.

— Посмотрим, — он подошёл к стеклу. — Действительно непонятная надпись, Квиринус. Очень странная, я бы сказал. Том Риддл, Том Риддл… Что-то знакомое, но никак не могу припомнить, где слышал это имя раньше. Видимо, старость… Как ты думаешь, кто бы мог её оставить? Ученик? Привидение? Может быть, это Пивз? Хоть кто-то?

— Н-никто, — ответил тот.

Он поспешил. Это был неправильный ответ. На этот вопрос было невозможно ответить прямо, не будучи осведомлённым об адресате надписи. Профессор Дамблдор молча рассматривал буквы, продолжая улыбаться своим мыслям.

— …в-в см-мысле, я н-не знаю, д-директор. В-вообще н-не пон-нимаю, про что тут н-написано.

Но было уже поздно.

— Увы, я тоже не имею ни малейшего понятия, — снова развёл руками директор. — Могу только сказать, что это был не я. Зачем мне тебе мешать таким экстравагантным способом?

— Т-точно, д-директор. В-вы сов-вершенно п-п-правы.

— Очарование зеркала самых сокровенных желаний столь велико, что малейшая глупая помеха созерцанию, и ты кричишь, как раненый гиппогриф… Могу я попросить тебя об одной вещи, Квиринус?

— Д-да, я сд-делаю в-всё, ч-что в моих с-силах.

— О, я думаю, что как профессор Защиты от Тёмных искусств ты вполне в силах выполнить маленькую просьбу. Дело в том, что это зеркало вскоре перенесут в другое место, и я бы не хотел, чтобы ты его искал. Эта аудитория в последнее время стала несколько более людной, чем когда оно здесь оказалось. А важные вещи лучше всего хранить в заброшенных местах, где никто не станет их искать, не так ли?

— Т-точно п-подм-мечено. Я в-видел, к-как п-первокурсники уст-троили зд-десь т-тренировку п-по б-боевым ч-чарам.

— Первокурсники? — рассеянно переспросил директор.

— П-поттер и Уизли. Рональд, если т-точно. Б-бросали стулья со ст-трашным грохотом.

— Ну вот, видишь, могли повредить столь ценный артефакт. Тем более. Надо перенести. Спасибо тебе за содействие. А теперь смею попросить тебя дать мне полюбоваться исполнением старческих грёз напоследок.

Он остался стоять напротив зеркала. Квирелл ушёл, притворив за собой дверь.

Гарри махнул рукой, и иней пропал.

— Любопытно, — промолвил профессор Дамблдор, не оборачиваясь. — Наконец-то я увидел это собственными глазами, Гарри. Северус рассказывал о твоих умениях… Правда, не ожидал, что это произойдёт в столь необычной обстановке.

Гарри снял капюшон.

Профессор Дамблдор взмахнул палочкой, направив ее на дверь, — вероятно, то были чары от подслушивания.

— А как же легенда о Малфое в первую ночь?

— Это объясняется стихией. А вот настоящие художественные морозные узоры на окне видел только Северус. Но здесь ты превзошёл сам себя. И, между прочим, мы с тобой отлично сработали вместе.

Директор задумался. Гарри не смел прервать его разговором, разминая обкусанную руку.

— Я не стану спрашивать тебя, откуда ты узнал о Томе. Поскольку если ты знаешь о нём, то ты, наверное, знаешь и о том, что этот человек сделал с... Джеймсом и Лили Поттерами.

Гарри кивнул. Но он по-прежнему видел только спину профессора, поэтому на всякий случай продублировал голосом:

— Да, сэр. Я знаю.

— Ответь мне только на один вопрос: почему ты ищешь его?

Гарри пропустил вдох.

— Потому что я считаю, что он не виноват.

Директор повернулся к нему, и Гарри увидел в его глазах живой интерес.

— Понимаешь ли ты всю серьёзность этого заявления, Гарри?

Гарри усмехнулся, посмотрев исподлобья:

— Вы обещали, что вопрос будет только один, сэр.

Директор тихо рассмеялся и покачал головой.

— Очень часто ответ вызывает гораздо больше вопросов, чем проливает света.

— Да, сэр. Я понимаю, о чём говорю.

Они помолчали.

— И что тебе дала эта сцена? Что ты думаешь о Квиринусе? — снова спросил директор.

Гарри посмотрел ему прямо в глаза.

— Я считаю, что он как-то вживил себе часть души Тома Риддла и пытается поглотить ее, переняв его знания. Он опасен и отвратителен. А ещё он что-то сделал не так, потому что разлагается. И воняет. И убивает единорогов. И… Хочет найти философский камень, который вы прячете. Сэр.

Директор выслушал его, не прерывая. Он поразмышлял немного, сопоставляя данные.

— Ты уверен, что это не наоборот? Что это не Том, развоплощённый после неудачного убийства, нашёл себе пристанище в его теле, обманом и обещаниями заставив Квиринуса принять часть своей души? Что он не хочет окончательно овладеть этим телом и натворить страшных, ужасных вещей?

Это звучало так, будто они обсуждают погоду, а не новую войну.

— Том Риддл не стал бы пытаться овладеть будущим трупом, это низко и мерзко, — Гарри загнул мизинец. — Если бы он хотел меня убить, мог бы сделать это и при помощи Квирелла в его текущем состоянии. Это легко, сэр. Для этого требуется просто столкнуть меня с лестницы и немного ускорить воздухом, например. Да мало ли вариантов? — он загнул второй палец. — Том Риддл не стал бы пить кровь единорогов, потому что это накладывает отпечаток на магию человека. Это проклятье, а магия — это его жизнь. Он не стал бы искать жизни ценой искажения магии. — Гарри загнул третий палец.

Профессор Дамблдор поднял ладони.

— Ты говоришь так, будто давно знаком с ним. По странному стечению обстоятельств, я могу только согласиться с этими предположениями.

— Я хочу спросить у Тома Риддла лично, почему он пришёл меня убить, — сказал Гарри. — И для этого надо его освободить от этого.

— Ты не хочешь ему отомстить? — профессор Дамблдор смотрел на него с какой-то странной радостью.

— Том Риддл ошибся, — Гарри помотал головой. — Он ошибся.

______________________________________

[1] «Eeny, meeny, miney, moe, // Catch a tiger by the toe // If it squeals, let him go, // Eeny, meeny, miney, moe». Идея такая: «Поймай тигра за палец, если запищит — отпусти его». В английской Вики про подобные много, если интересно: https://en.wikipedia.org/wiki/Eeny,_meeny,_miny,_moe — но процитированный в этой сноске вариант — именно тот, что известен мне (и что я напеваю себе под нос, если оказываюсь в подобных ситуациях) по нескольким книжкам 70х-00х, так что есть подозрение, что это самая распространенная версия. Хотя, например, в русской википедии другие глаголы звучания тигра предлагаются, не squeal. Но они все комические, уменьшительные.