Мост в рассвет (джен)

Навь

Из света — в Тень.

Нет ничего, кроме удивления, когда нож Косохлёст входит в сердце, такой хорошо знакомый, с гладкими костяными накладками... И ещё — быстрого сожаления о том, что не успел. Сирин!..

А Тень вокруг и правда черна, как ничто, как отсутствие времени, как пустота без точки опоры.

И стонут вокруг призрачные, едва различимые силуэты, но не слышно крика — они лишь беззвучно раскрывают провалы ртов.

И непонятно, это падение или неподвижность. Здесь нет не только ветра, но и скорости, и веса, кажется, тоже нет. Только память об очертаниях тела.

И через миг или множество безвременных лет надвигается из абсолютной черноты Котёл душ — дрожащий всеми цветами, постоянно колышущийся шар, что раскинулся за пределы зрения и почти уже засосал. Выплёскиваются навстречу языки таких цветов, у которых нет названия, и несут забвение, развоплощение, небытие…

И вдруг — лазурный росчерк через весь видимый мир. Следом — нить, обнявшая крест-накрест грудь. Куда иголочка, туда и ниточка… И влечёт назад, через тернии мрака, сквозь частокол теней, что тянут вслед свои щупальца, прочь от жадных языков разноцветного пламени… Узы сильнее.

Из Тени — в свет.

И возникает под спиной твердь. Расцветает боль за грудиной, уже не кинжально острая — тянущая. Запах истлевших листьев наполняет ноздри. Но он — весенний.

А ещё звуки. Голоса. Смутно знакомые, но далёкие, словно по ту сторону перерождения… И только один совершенно точно — чужой, незваный.

Слова пестрят шумом. Но потом врывается тот самый голос, что прорезал бесцветные сны давным-давно… И твердь точно толкает вверх. Сирин!

Угроза. Опасность. Но тело будто схвачено льдом. Он может только слушать, но мучительно не в состоянии пошевелить хотя бы пальцем. И только тревожно сжимается заново сшитое Сирин сердце, когда тот, чужой, снова угрожает ей и всё смеётся, смеётся… Затолкать бы этот поганый смех обратно ему в глотку! И мучительно вспоминается Марена: вот каково ей было… Всё слышать, всё понимать, но лежать запертой и недвижной. Вот отчего она плакала — удивительно, что лишь раз в году…

Внезапная острая радость. У Сирин получилось! Всё, чему он учил её… Серпами, руками и головой она даёт отпор новому обладателю иглы, которая делает его почти неуязвимым. Не страх, не гнев — ликование взламывает смертный лёд, и спадают оковы неподвижности.

И снова слушается тело — гибко, бесшумно. Будто не лежал только что ледяной колодой. Вычерчиваются на фоне изломанных Тенью деревьев силуэты. Она и он. Оборотень, незваный гость, враг. Со смертельным оружием в руках.

Подобраться, пока он вещает. Со спины, тихо. Второй кон? Или тот самый бой, который до́лжно проиграть? Был бы уверен в первом — сразу бы свернул шею.

— Ну? Кто-то хочет попробовать? — бахвалится тот с иглой в пальцах.

Последний шаг. И быстрый хват рукой за горло.

— Я хочу.

* * *

Сквознячок выскочил из круга света. Он так мечтал высказать Лиху всё… Но то раньше. А теперь была цель поважнее — Косохлёст!

Он едва не поседел, даже не успев вырасти, когда она — нет, некто под её личиной! — пырнула Ярра ножом в сердце. Но едва оборотень перекинулся и умчался в Лес, путеводная нить снова ожила. Её кончик заострился и дёрнулся влево, оглянулся на Сквознячка…

Хранителю он помочь не мог, тут одного взгляда достаточно. Но он мог хотя бы попытаться найти и спасти Косохлёст! Ярр бы понял и точно одобрил…

— Жди здесь! — бросил он Ситничку. — И никуда ни ногой! — пригрозил он. — Возможно, удирать придётся быстро! Береги крылолёт! Береги Алатырь! — Он сунул в потные ладони нового приятеля заветный диск.

Ситничек только испуганно кивнул и заоглядывался по сторонам. Так себе защитник крылолёта… Но другого нет.

Сквознячок не рискнул лететь прямо по границе Тени, каким бы манёвренным ни был крылолёт. Чем выше, тем больше она загибалась в сторону Нави, напирала, нависала, словно Навь была стеклянным шариком в безбрежном пустом пространстве. Если поднимешься в воздух, можно обрезать лопасть мимоходом — и прости-прощай. Кинув последний взгляд на Ярра и искренне пожелав себе ошибиться, Сквознячок ринулся за путеводной нитью.

И не видел, как прилетели на помеле всадницы, как Йагиль стояла над Ярром, опустив руки, как Сирин лила слёзы… Как выскочил потом из леса старый знакомый и разыграл финальный акт своего спектакля. Как он заполучил иглу…

Сквознячок не знал, что Ситничек крепился до последнего и отступил, лишь когда Лихояр замахнулся на крылолёт. И после в тени дерева рот Ситничку зажали сильные жилистые пальцы и вкрадчивый голос шепнул:

— Пойдём-ка отсюда, вну́чек. Без нас разберутся. У нас дело есть, надо завершить. А Алатырь…

— Алатырь я оставлю им! — упрямо выпятил подбородок Ситничек, едва смог говорить, хотя и дрогнул голос от привычки слушаться старшего. — Им нужнее… — просительно закончил он.

— Марена с тобой! Вот здесь пока положим… У корней.

Всего этого Сквознячок не знал. Он бежал что есть ног за светящейся ниточкой и старался не терять надежды. Ведь куда-то да вела его нить.

И наконец он нашёл — сухое дерево на самом краю обрыва, за которым клубилась вверх и вниз Тень. Путеводная нить обвилась вокруг ствола и замерла. Одна из ветвей коряво торчала в сторону Тени. И именно через неё была перекинута верёвка, а к ней — за руки привязана бесчувственная Косохлёст.

Сколько она уже здесь висит?! Глаза её были закрыты, на лице застыла гримаса боли, которую Сквознячок ощутил, как свою. И пролегли две светлые дорожки по чёрным от сажи щекам — как у негатива грустной куклы из театра марионеток.

Он стремглав подбежал к дереву. И понял, что Лих подготовился и к этому, продумал каждую деталь своей проклятой игры. Сквознячок ступил ближе к краю, откуда можно было достать до ног Косохлёст, — и с чертыханием отскочил: из-под его ботинка в Тень осыпалось несколько комьев сухой земли. Почва со стороны обрыва выкрашивалась от малейшего шага. Тогда он поднял глаза на ветку. На дерево влезть можно. Но ветка сухая и старая, её конец терялся в Тени. Она точно не выдержит двойной вес. Даже если Косохлёст покачнётся, чтобы достать ногами до ветки, — не выдержит. Наверняка она думала об этом и пробовала, пока они бесконечно долго её искали…

— Косохлёст… — тихо позвал Сквознячок, чтобы не провоцировать резких движений.

Она очнулась с протяжным всхлипом. И посмотрела дико, враждебно.

— Докажи, что это ты, — хрипло сказала она. И знакомо сверкнула чертячье-чёрными глазами.

Сквознячок на секунду задумался. И потом заговорил:

— Ты звала Марену Марой. Тебе всегда нравилось, когда тебя считали мальчишкой. Ты воткнула свой нож-бабочку в щупальце самому Аспиду…

Косохлёст шумно выдохнула, и даже от этого опасно затрещала сухая ветка.

— Слава Марене, это ты!..

— … А теперь твой нож в груди Ярра.

Зря он это сказал.

— Что?! — вскрикнула она и попыталась достать ногами до ветки. Но бесполезно: тело не слушалось её. А ветка жалобно скрипнула.

— Не шевелись! — в страхе воскликнул Сквознячок. — Я сейчас что-нибудь придумаю.

— Кто. Этот. Гад?! Тот же, кто подвесил меня здесь, как колбасу?! — прошипела Косохлёст. Но, слава Марене, больше не дёргалась.

— Лихояр, — кратко ответил Сквознячок, ещё раз оглядывая дерево и верёвку.

— Я убью его, — посулила Косохлёст сквозь зубы.

— А сейчас нам надо сделать всё, чтобы он не убил тебя. Слушай… — Приходилось придумывать на ходу, но путеводная нить сама привлекла взгляд мягким светом. — Я думаю, эта ниточка достаточно прочная, раз она смогла вытянуть из Огненной реки иглу и вырвать её из щупалец самого Аспида. И длина меняется как угодно! А ещё её можно попросить… Ниточка, родная, путеводная, пожалуйста, обвейся вокруг Косохлёст! — взмолился он, стараясь вложить всю душу в эти слова.

И нить откликнулась, задвигалась, как серебряная змейка, и невесомо проползла по стволу и низу ветки к Косохлёст. А потом обвилась вокруг её грудной клетки и талии. Другой конец Сквознячок обмотал вокруг пояса и закрепил узлом. И немного отступила Тень, точно свет нити мог её разогнать.

— Я сейчас перережу несущую верёвку у ствола, на которой держится твоя петля на руках, — как можно увереннее заговорил он. — И одновременно быстро-быстро, сильно-сильно дёрну нить на себя, высоты хватит... Клянусь, я тебя вытащу, слышишь?

— Я верю, — просто сказала Косохлёст. И посмотрела в глаза так долго, так открыто, как никогда ещё не смотрела. — Но есть ещё одна проблема.

Она слегка качнула затылком назад, и Сквознячок увидел то, что не заметил прежде. На той же верёвке, перевитой через ветку ещё раз, висел на такой же петле какой-то тёмный кулёк.

— Гор! — резко окликнула Косохлёст, и кулёк открыл один глаз. — У него связаны крылья, — пояснила она. — Но не клюв… Развлекал меня своей болтовнёй, пока не охрип.

— Недобр-рый день… — сипло прокаркал ворон.

— Если я перережу верёвку, он упадёт… — Сквознячок обхватил голову руками. — И не сможет взлететь!

— Спасайте Ярр-ра… — грустно каркнул Гор. — Он вихр-рь… А я не донёс послание Сир-рин. — Гор качнулся, и даже от его птичьего веса угрожающе скрипнула ветка.

И Сквознячок принял решение. Другого и не могло быть. Он налёг на нить, припадая назад, наступил на неё — Косохлёст отклонилась в его сторону. А он выхватил из кармана складной нож, нагнулся вперёд и полоснул по основанию дерева, где крепилась верёвка Лихояра. И изо всех сил дёрнул на себя.

И в тот же момент хрустнула от двойного веса ветка. Если бы Косохлёст висела на обычной верёвке, её поглотила бы Тень, что распростёрлась за обрывом и уже хищно зыбилась на добычу. Но нить дала им эти метры, эти доли секунды, отодвинув Тень… И силы, казалось, дала. Нить врезалась в ладони, когда Сквознячок упал спиной назад. И Косохлёст приземлилась прямо на него — напряжённая, твёрдая, как брёвнышко, и холодная, как ледышка. Спасена!

Но оказалось, что это ещё не конец: зашуршало по нарастающей и посыпалась вниз земля из-под ног. Затрещали корни, дерево накренилось, замерло на миг… А потом обвалилось в Тень — вслед за Гором. И словно обрезало ножом хриплое, раскатистое “р-р" его прощального грая.

Сквознячок еле успел оттащить Косохлёст подальше от края, на твёрдую землю. Он ждал отдалённого грохота, но его не было: Тень поглощала материю, свет и звук. А может, не имела дна, чтобы удариться о него.

Они лежали рядом, тяжело дыша, ещё ожидая удара, опутанные слабо светящейся нитью, словно узами. Но потом Косохлёст пошевелилась и застонала, и Сквознячок поспешно разрезал путы на её запястьях.

— Опусти мне руки, — непривычно тихим, слабым голосом попросила она.

Бережно, осторожно Сквознячок взял её за предплечья и уложил задеревеневшие руки вдоль тела.

— Вот сволочь… — пробормотал он с чувством, когда Косохлёст закусила губу, чтобы не закричать, а потом замерла с огромными глазами.

— Что с Ярром? — глядя в небо, спросила она.

— Не знаю, как сейчас, он был ранен, — честно ответил Сквознячок.

— Бедный Гор… — задумчиво проговорила Косохлёст. — Он был смешной.

— Да…

— А где Ситень? Я видела такой бредовый сон, пока висела…

— Он остался сторожить крылолёт, чтобы нам всем улететь отсюда.

— Как это?

— Потом увидишь.

Косохлёст помолчала.

— Спасибо, что пришёл спасти меня. Меня никто никогда не спасал. — Она повернула голову, чтобы посмотреть в глаза. — Это странно…

— Не советую привыкать, — криво улыбнулся Сквознячок. — Вдруг понравится.

И Косохлёст слабо улыбнулась в ответ — мягко и тепло. Точно — очень странно. Но потом стало ещё более странно: она извернулась всем телом и ткнулась носом ему в щёку.

— Эй, ты точно Косохлёст? — опешил Сквознячок. — Один раз оборотню уже удалось меня провести.

— Если бы у меня работали руки, я бы тебе сейчас врезала: долго шёл! — Он увидел в полутьме её белозубый оскал. — А ещё заслал меня в вертеп Старого Беса с этой самой ниточкой! Звал меня аж с той стороны Моста из-под шлейфа Виюнихи! А ещё…

— Ты точно Косохлёст! — рассмеялся Сквознячок. — Идти можешь? — Он поднялся сам и протянул ей руку.

— Ногу я тоже подвернула из-за этого гада, — пожаловалась она.

— Тут не очень далеко… — Он окинул пристальным взглядом её изломанную фигуру. — Пообещай мне одну вещь. В благодарность за спасение.

— Смотря что, — заупрямилась Косохлёст.

— Не лезь на рожон. Не мсти. — Она открыла рот, чтобы возмутиться, но он опередил: — Сейчас!

— Хочешь сказать, я совсем плоха? — мрачно спросила Косохлёст.

Сквознячок виновато развёл руками.

— И даже не вооружена. А тот очень ловок и силён.

— Да, мой любимый нож он у меня подрезал… Ладно, уговорил, — через силу согласилась Косохлёст. — Не буду помогать гаду своей немощью.

И Сквознячок вздохнул с облегчением.

Это был тяжёлый путь. И когда Косохлёст в очередной раз взвыла, наступив на подвёрнутую ногу, а Сквознячок её удержал от падения, она выдавила, словно давно об этом думала:

— Получается, за мной теперь должок.

Но он поправил её:

— Лучше называть это узами.

* * *

— Ярр!!! — закричала Сирин. — Ты жив! — И тут же: — Это Лихояр!!! Это всё время был Лихояр!

А враг под рукой тяжко сглотнул и прошипел, направив иглу на неё:

— Пат.

На раздумье — один миг. Ярр ещё и потому не придушил его сразу: не был уверен, что успеет, не был уверен в теле… И в том, что незваный гость смертен, как обычный человек. А если он “царевич", его вообще надлежит беречь как зеницу ока.

— Сразимся по-мужски, на кулаках? Или ты можешь биться только под чужой личиной? Свой собственный нос дорог? — как можно ехиднее осведомился Ярр.

Умный противник не купится на такое… Но под пальцами клокотнул смех безумца.

— Идёт… Вихрь. Дай мне минутку…

И Лихояр одним резким движением вогнал иглу себе чуть выше запястья — перекатился от боли кадык.

— Так… надёжнее.

И Ярр с силой оттолкнул его от себя. А тот по-кошачьи извернулся и выставил вперёд предплечье.

— Попробуй отними! — поддразнил он. И махнул рукой — упали ближайшие к Тени деревья, и Лихояр засмеялся от восторга. — А Сирин так не могла, глупышка!

— Значит, отрежу тебе руку вместе с иглой, — мрачно пообещал Ярр.

— Отберёшь у неё обратно свои тупые заточки? — деланно изумился Лихояр. — А как же честный бой на кулаках?

— Много чести. Где Косохлёст? И Гор.

— Сейчас уже точно в Тени! — ухмыльнулся Лихояр. — Сколь верёвочка ни вейся… Боюсь, что так. Дерево и тогда еле дышало. — Он состроил скорбную мину, и холодный страх сжал вновь живое и чувствующее сердце. Неужели… Косохлёст! А Лихояр продолжил зубоскалить: — Поделом! Ты, может, пропустил, потому что был немножко мёртв, но это я был тогда на Мосту! Я был Аспидом! Я скинул Виюн и выдернул иглу из глаза Марены! И поэтому у меня с этой чумичкой Косохлёст свои счёты! Она буквально увела у меня иглу с помощью путеводной нити и Алатыря! Кстати, тебя тогда тоже опрокинул я! Ты жалок, как и твоя сестрица, ой, бывшая сестрица! Ну ничего, скоро ты к ней присоединишься!

Но тут в круг света от фонаря крылолёта выскочил Сквознячок. И под спину он поддерживал едва стоящую на ногах, совершенно измождённую, но, несомненно, живую Косохлёст.

— А вот и нет! — воскликнул он. — Я нашёл её! И распутал твои хитрые путы… Лих!

— А, паж Виюн… Что ж, бес с ней, с замарашкой, — отмахнулся Лихояр, хотя по лицу явственно пробежала досада. — После её скину... Что, и ворона отвязали? Не слышу его мерзкого карканья. — Он демонстративно приложил ладонь к уху. И, видя, как одинаково опустили глаза Косохлёст и Сквознячок, разулыбался. — Ха! Ну хоть что-то! Чёрной Тени — чёрный ворон, — почти пропел он.

Значит, Гор… Надо было самому всё рассказать Сирин, не доверять бумаге! Тогда бы не было повода для злорадства у Лихояра сейчас, тогда бы можно было взглянуть в глаза Сирин, когда она узнала бы… И Гор бы остался жив. Но за то, что Сквознячок спас Косохлёст, Ярр готов был узреть Котёл душ ещё раз.

— …Или развалить её от плеча до бедра прямо сейчас? — вещал меж тем Лихояр, точно раздумывая вслух. И уже поднял руку…

— Не советую, если не хочешь обжечься. — Ярр заступил ему дорогу. Ох, не для того Калиново пламя, но в крайнем случае сгодится и оно.

— А хорошо она у меня вышла, да? — оскалился Лихояр. — Никто из вас, простачков, не распознал подмену! И один пялился на неё и лыбился, как идиотик! А второй позволил себя убить!

Да, позволил. И мысли не возникло, что Лихояр может перекинуться — в Косохлёст. Лишь отчётливо вспомнилось, как добыла она в Яви этот нож и как Ярр сам помог ей…

— Да и ты неплохо получился, — продолжал издеваться Лихояр. — Косохлёст сразу поверила, что это ты послал её в Тёмный лес, потому что видел там дух Марены. Я же знал от Сирин, как мелкая засранка ревела по ней.

— Ярр… Прости, — просипела Косохлёст. — Я поверила, что это ты… Хотя ты вёл себя странно. Я просто дура.

— С этим никто не спорит, — ухмыльнулся Лихояр. — А уж как у меня вышел механик!.. — Он мечтательно закатил глаза и причмокнул губами. — Никогда в жизни меня столько не обнимали!.. Жаль, я не успел изобразить тебя перед Сирин, — он кивнул Ярру. — Это было бы куда пикантнее.

— Да, как целоваться с собственной сестрой! — Сквознячок с отвращением сплюнул. — Ты узнал от меня, что Сирин — биологическая дочь Василиссы? Или знал раньше?!

— Ты?! — вытаращился Городничий. Он словно в первый раз смотрел на Сирин. — Я думал, что ослышался, когда об этом говорил… Лихояр, — произнести это имя ему явно далось с трудом. — К тому же он всегда врёт… Ещё какие-то тесты ДНК… — Городничий схватился за голову.

А Сирин с таким ужасом взглянула на Лихояра, что тот расхохотался.

— Только сейчас осознала? Забавно, что подменыш выдал столь ценные сведения первому встречному и утаил от той, кого это касается напрямую. Ещё забавнее, что ты не ощутила наши родственные узы своим даром, когда с упоением целовала меня. Может, ты не так и мудра? Мы уже час как знакомы в новом качестве! — Он раскланялся, разведя руки, а Ярр не сводил взгляда с правой, где тот упрятал иглу. — Я сам не знал, сестрёнка, честное змеиное слово! Хотя Виюн знала наверняка, да не удосужилась просветить. Впрочем, какая ты мне сестра, половина генов в лучшем случае, и те небось все пересобрали. И ты даже не знала мать.

— Ты тоже её не знал! — отрезал Сквознячок. — То, что осталось от неё, когда ты вернулся, уже сложно назвать ею! Зато знал я! И, поверь мне, ты многое потерял! — выкрикнул он с издёвкой.

— Я знаю, — на тон ниже сказал Лихояр. — И за это я тебя сейчас убью. Как убил твоих предков.

Уже ни следа напускной весёлости не было в этом получеловеческом лице.

А Сквознячок, казалось, не мог остановиться, так хотелось ему высказать заклятому врагу всё в лицо.

— Вини своего отца! Я знаю, что ты родился самым обычным! И Аспид не мог смириться с такой неудачей после дивной дочери! Это он отдал тебя, оторвал от матери ради того, чтобы взрастить оборотня! И ему было плевать на те муки, которые ради этого приходится пройти! Поверь мне, я изучил всё, что смог отыскать, о перевёртышах.

— Да что ты знаешь о муках!.. — выдохнул сквозь зубы Лихояр. — Но отец имел на это право… Я должен был стать сильным!!! Достойным его! Я должен был стать змеем!

— И на что ты расточал это умение? — едко осведомился Сквознячок. — Аспид простил тебя, когда ты перекинулся в Виюн, чтобы получить немного его благосклонности! Он не наказал тебя, когда ты обратился собственной матерью, чтобы он услышал тебя! Но, как в сказке, — Сквознячок язвительно выделил последнее слово, — он не простил тебе третьего раза! Когда ты изобразил его самого и стал отдавать приказы от его имени! И ты навсегда утратил его уважение, даже если оно когда-то и было! Я жил с вашим змеиным семейством бок о бок, хоть вы меня и не замечали, — так, пыль под ногами! — и всё видел!

— Я убью тебя! — прорычал Лихояр и занёс руку с иглой.

Ярр ждал этого. Взметнулся змеебор и обвил предплечье Лихояра гибкими лезвиями. Содрать иглу вместе с плотью!

Всего мгновение — Ярр с силой дёрнул на себя рукоять… Но Лихояр распался чёрными змеями. Даже та гадина, что была его рукой, успела выскользнуть и затеряться в гуще мельтешащих тел. И все вместе они метнулись к Лесу — Ярр не погнался за ними. Нужно позаботиться о друзьях. А враг вернётся.

— Забирай Косохлёст и улетайте! — велел он. И, видя, что упрямый, распалённый давней враждой Сквознячок собирается спорить, резко добавил: — Она нужна мне живой! А ты не сможешь её защитить и сам погибнешь! Ну! Теперь ты́ в ответе за неё! — Ярр подобрал с земли окровавленный нож-бабочку, который как раз оказался под ногой, сложил и протянул Сквознячку.

— Э, я сама могу за себя… — слабо возразила Косохлёст.

И это будто отрезвило Сквознячка. Слава Марене, благоразумие пересилило желание отомстить или погеройствовать на глазах у подруги, и он двумя пальцами взял нож и потянул Косохлёст на крылолёт. Она уже не сопротивлялась — совсем плохо. Только спросила, оглядевшись:

— А где Ситень?

— Не знаю, должен быть охранять Алатырь и крылолёт! — раздражённо ответил Сквознячок, озираясь. — Ага! — Он кинулся к ближайшему дереву и что-то подобрал у его корней. — Не знаю, где твой друг, но дело своё он сделал! Алатырь у меня! Летим!

Самого Ситничка нигде не было видно.

— Но… — снова попыталась возразить Косохлёст.

— Некогда его искать! — поддержал Сквознячка Ярр. — Если он где-то здесь… я постараюсь его вытащить, — пообещал он Косохлёст.

Зато освободилось место…

— Заберите тогда Сирин! — сказал он.

— Нет! Я останусь с тобой до конца! — воскликнула она.

Упрямая, как и всегда. Но вряд ли Лихояр причинит вред — ей… Если правильно Ярр уловил пробуждающимся сознанием то, что здесь происходило. Лихояр может насмехаться, издеваться сколько угодно, но её жизнь вне опасности. Даже если она нападёт на него сама. Между ними тоже узы, нездоровые, но крепкие. И, вполне может быть, как-то существует в Тени злосчастная Виюн. Кровь не водица… Даже у змеев.

А вот с Йагиль Лихояра ничего не связывает. Он уже показал, как умеет убивать. Но она не будет вмешиваться сама, будет стоять и смотреть, чтобы всё прошло как должно — потому что рушатся опоры Моста, стремительно меркнет на запястье Зимний крест, а дни нежити сочтены.

— Йагиль, — негромко позвал Ярр. — Это и есть он? Тот самый бой?

Можно проиграть тому, кто искренне любит Сирин и кто небезразличен ей. Но сама мысль невыносима — поддаться тому, кто использовал и обманывал её, врагу и сыну врага, незваному гостю. Ярр только что воочию узрел Котёл душ. Переродится он в пламени или нет? Этого даже Ягины не знают доподлинно.

— Другого у нас не будет, — так же тихо откликнулась Йагиль. — Прости… Я не знала, что он не тот, за кого себя выдаёт. Ядвига тоже… У него был клубок Ягин и лицо царевича.

— Уведи Сирин. Не хочу, чтобы она видела…

— Она — Марена. Я призвала её к этому служению и теперь сама служу ей… Пусть останется. Тогда у неё не будет ложных надежд.

— Может, он сам сейчас сбежит, он уже заполучил иглу, — сам не веря в это, сказал Ярр.

— Вот он, — Йагиль показала рукой на почти воплотившегося на краю Леса Лихояра. — Я останусь. Когда ты… Нужно будет ещё избавить его от иглы. Как-нибудь… — Она присела и подобрала два осколка своего серпка. А потом жёстко кивнула сама себе. — Сирин поможет. После выплеска она не обязана оставлять своего “царевича" в живых. И уже говорила: пусть идёт на все четыре стороны — можем поспособствовать. В буквальном смысле. Ты будешь отмщён, — посулила она сурово.

— Я тоже помогу! — встрепенулся Городничий. — Это в каком-то смысле и моя битва тоже! Та, на которую я не явился… За Василиссу! За Сирин. — Он боязливо оглянулся на неё, словно не был уверен в своём праве даже драться за неё. — Я ведь тоже готовился… Давно, — будто извиняясь, добавил он и перехватил поудобнее свой щегольский, блестящий меч, неизвестно в каких сундуках хоронившийся. Ярр не припоминал его. — Ты будешь отмщён, — слово в слово повторил Городничий вслед за Йагиль.

Слабое утешение. Как будто это то, чего Ярр жаждал. И не очень крепка надежда, что Йагиль и Сирин справятся с извергом. А внезапная удаль Городничего вообще не укладывалась в голове.

— Не переживай, — словно прочитала его мысли Йагиль. — Так или иначе, он тоже ослабеет от последнего боя. И уж щадить его будет больше незачем. Он обманул род Ягин, сломал помело и серпок.

— А ты щадила? — вырвалось у Ярра непроизвольно.

— Приходилось, — с холодной яростью процедила она, не отрывая взгляда от врага. — Но теперь можешь быть покоен.

Воплощённая Ядвига. Без следа прежней родной Йагиль — одержимая своей целью, чёрствая, непримиримая. И с таким же расчётливым видом она вспомнила о другой шестерёнке цикла.

— А это тебе. — Йагиль вынула из поясного мешочка и кинула Ярру холодно блеснувший пузырёк, который он поймал на лету. — Живая вода. Сейчас самое время. Вспомни, кто ты.

И Йагиль отступила. Тихо зажужжал винт, унося во временную безопасность Косохлёст, лишь Сквознячок всё оглядывался…

Сирин схватилась было за серпы, но Йагиль положила ей руку на свободное от браслета запястье и покачала головой.

— Это их бой, — услышал Ярр. — Ради мёртвых и живых. — И Сирин горестно выдохнула — но отступила тоже.

А впереди, наполовину сплетённый из змей, качался Лихояр с глазами серебряно зыбкими, как Мёртвая вода. Ярр с силой отбросил змеебор подальше — чтобы не было искушения сражаться и побеждать. И единым духом осушил пузырёк с Живой водой. Что-то Йагиль хотела, чтобы он знал…

Ледяной струйкой пролилась Живая вода в горло, свилась холодом в желудке. Какие ещё его ждут откровения? Станет ли легче или опять лишь тяжелее? Но пока она молчала, точно выжидала подходящего момента. Что же видели те, кто возводил хулу на Марену, выпив её?..

— Ну, так и дашь себя убить? — колко рассмеялся приблизившийся Лихояр. — Или всё же нанесёшь пару ударов? Даю слово, я не рассыплюсь сразу же! — Он скорчил испуганную гримасу. — Клянусь, это очаровательно! Весь этот ваш цикл, который ты столь детально и логично расписал в своём трогательном послании Сирин! Виюн была плохой рассказчицей по сравнению с тобой. Много темнила.

В дурную минуту слабости написанное письмо… Хорошо, что не признался там в главном.

— И это ещё одна причина, почему я убил тебя без лишних сантиментов! — продолжал Лихояр. — Нет тебя — нет выплеска — и нежить вскорости загнётся естественным образом. Это даже изящнее, чем отшить Навь. — Он замахнулся, и Ярр инстинктивно вскинул ладони… Но Лихояр со смехом опустил руку с иглой. — А я думал, ты и защищаться не будешь! Было бы совсем пресно.

Это не бой. Это самоубийство, добровольная жертва — когда не можешь поднять руку, чтобы защитить себя. Хотя Алконост бы потом пропела в своих песнях-сказках: “Бились три дня и три ночи"... Но всё равно придётся проиграть. И уж точно не сражаться во всю силу, иначе, если твой противник слишком пострадает и сам загнётся до прихода Калинова пламени, все потуги по сохранению цикла пойдут прахом. И не будет такого желанного выплеска…

Так зачем продлевать эту агонию? Да ещё и на глазах у Сирин. Он не позволит измываться над собой. Зато даст им выплеск, если правы Ягины, если сломанное ещё можно починить. Ради Сирин, ради Йагиль, какой она является на самом деле, ради Косохлёст. А потом… Но оставался последний незаданный вопрос.

— Скажи мне перед тем, как всё закончится, — Ярр подался вперёд, и Лихояр безотчётно сделал шаг назад, — это ты проник в дом под отведи-глазом в обличии Беса? Ты разнюхал и выдал убежище Марены? Там, в Яви? Много лет назад?

— Я? — весело изумился Лихояр. — Да я тогда пешком под стол ходил, когда Марена уложила себя в холодную. Мне, конечно, лестно, что меня считают таким могущественным и вездесущим, но…

В ушах у Ярра загудело. Он так поверил в это, слушая стройные рассуждения Сквознячка… Рождённые лютой ненавистью. Значит, тот ошибся.

— Но кто тогда? — пробормотал он.

— Это сам Бес, — тихо проговорила Сирин за спиной. — Он признался мне в этом. Прости, что не рассказала. И Ветра тоже он…

— Ну вот, и в Нави, куда отбирала сама Марена, не все как на подбор! — удовлетворённо скаламбурил Лихояр. — Есть и предатели в отставке. Жаль, не встречал этого Беса, можно было бы взять у него пару уроков по противостоянию премудрому дару. Провести полновластную Марену, поди ж ты… И при этом недурно обстряпать свои дела! Аплодирую! — Он и правда немного похлопал. — Когда вернётся, пришли мне весточку, если будешь ещё жив, — Лихояр кивнул Городничему, — засядем в его кабаке на троих и помянем наших “царевен”!

Так, значит, это Старый Бес предал Марену, которую настолько, по его словам, любил! А ведь тогда ответил на прямой вопрос: “Другой человек. Не я…” Да, раньше он был другим, был человеком. Но словами играть не разучился! И Ярр его упустил! Потому что подспудно верил, что тот не мог… Лучше бы это был Лихояр — и так со всех сторон негодяй. А Бес — это как удар в спину. Он был частым гостем в доме под отведи-глазом, тогда, перед самым концом…

“Царевичи”!.. Бес, Городничий, Лихояр… Предал, бросил, обманул. Действительно, как на подбор. Виновен. Виновен! Виновен!!!

И гнев на них, отчаянная и резкая ненависть к ним словно стали той искрой, которая попала на трут. Не зародилось внутри — будто снизошло извне Калиново пламя, жаркое и всеобъемлющее. А Ярр не чаял так скоро… Но вспыхнули сами собой руки, как сухой хворост — легко, точно всё тело только и ждало того, что помогает Колесу вертеться, а судьба готовила к этому моменту всю жизнь. Но как же сильно жгло плечи…

— Ух ты! — в экстазе восхитился Лихояр, и в его овальных зрачках полыхнули две огненные точки. — Ты сразу хочешь перейти к финальной части? Разве не обидно, что мы с тобой не закончили нашу эффектную дуэль, ибо дети — это свято-ое? — Он благочестиво сложил ладони у груди.

— Не хочу… доставлять тебе такое удовольствие, — с трудом проговорил Ярр.

Калиново пламя стало стократ горячее, чем в те минуты, когда он держал в ладонях Огненную реку. Точно почуяло вожделенную жертву и уже раскрыло алчущую пасть.

— А если я просто постою и подожду, пока ты обуглишься и рассыплешься? — ехидно спросил Лихояр. — Будет ли считаться этот бой тем самым, которого вы, недонежить, так жаждете? А если нет? То всё зря?

— Он прав, — сурово подтвердила Йагиль. Тем самым тоном, которым Ядвига понукала Ярра, маленького и уставшего, снова брать в натруженные руки серпы. — Сражайся. Ты не имеешь права отдаться пламени сейчас. Бой должен быть боем.

— Или рухнет Мост! — с издевательской торжественностью изрёк Лихояр.

— Уверен… после такого отец… сразу сочтёт тебя достойным, — выдавил из себя Ярр. — Таким же, как он сам. Способным… лишь разрушать. И то исподтишка. Обманом. Чужими руками. — Лихояр сверкнул глазами — задел! Ещё больше распалённая пламенем ненависть сжала когти на сердце, как хищный зверь. Больнее себе — больнее врагу. Не жаль!

— А твой отец сломан на три, потому что оказался слишком слаб! И связал себя узами! — выплюнул Лихояр со злостью.

Хотелось набрать в грудь побольше воздуха и ответить… Но воздух оказался слишком горяч и сух. Слова растерялись за колыханием пламени. За волнами жара, что поднимались всё выше и жалили, жгли… И уже малодушно хотелось, чтобы всё это побыстрее кончилось — пусть Тенью, небытиём, Котлом душ... Все чувствующие так теряют себя от одной только боли?

— Зато твою мать ничего не связывало! — тем временем зло выкрикнула Сирин Лихояру, напомнив о том, что происходит здесь и сейчас. — Поэтому она и сошла в Тень! Бросила жизнь. Бросила тебя! Я видела, видела её душу!

— Ты не… — начал тот, но осёкся — впервые. Сжал челюсти и кулаки и отвернулся от Сирин.

— “Спи, малыш, в своей кровати, даже если воли нет”! — вдогонку процедила Сирин. — Спасибо, я запомнила эту песню на всю жизнь! Твоя мать вложила премудрый дар в колыбельную, чтобы порвать последние узы и никогда не видеть — тебя!

— Сирин! — повелительно окликнула её Йагиль. — Замолчи! — И Сирин сжала челюсти, совсем как Лихояр, которому, кажется, нечего было ей ответить.

Узы… Они протянулись в полутьме, словно возникнув из ниоткуда, вибрирующие и живые. Они связывали, окружали. Так пробудилась Живая вода и сре́зала видимую часть мира, чтобы показать незримую.

Тёплые, золотые. Единственное, что составляет полноту и радость жизни. Эти узы уже вытянули один раз из Тени. Они тяжёлые, но не потому, что бремя, а потому, что страшно их потерять. Они — держат.

Другие… Колючие, острые, как нож. Но если тронуть — нежные, словно молодая трава. И то, что её надо оберегать, — тоже держит.

Спокойные синие. Которые сейчас плесневеют серыми проплешинами, потому что всё больше теряет себя та, к кому они тянутся.

Горькие, как полынь… Они тоже держат — всегда держали. Но болят. И тянутся невозвратимо далёко, как та октябрьская ночь перед Мариным днём ещё в Яви, когда он был ребёнком и птица Сирин несла его на своих крылах вместе с Мареной. Тогда ещё не было на груди знака Зимнего креста, но уже появился — шрам…

И наконец, холодные, тяжёлые прямо у сердца. Оказывается, они были всегда, но только сейчас он осознал это. Эти узы каменно давят, но они как якорь. Чужды, незнакомы, и всё же пламя будто обходит их стороной.

И разошлись слегка волны жара, и дымный чад перестал так давить на глаза. Пожалуйста, огонь, уходи! Ещё не время…

Но этого оказалось мало. Видение уз вспыхнуло и померкло, и Ярр снова остался один на один с Калиновым пламенем. Попробовал и не смог погасить его. Стряхнул с пальцев, но будто лишь раздул жар. Попытался призвать к повиновению своей воле — и услышал только неживой, грозный рокот в ответ. Метнулась в груди быстрая паника. А раньше он думал, что этот огонь подчиняется ему, пусть и не даром.

— Не можешь контролировать пламя, да? — мстительно осведомился Лихояр, глядя исподлобья. — Ты очень откровенен, когда думаешь, что это тебе не повредит. Например, со смертным механиком, которого ни в грош не ставишь. Высокомерие! — хмыкнул он с показным неодобрением.

— Залечил свои ожоги? — выдохнул Ярр. — Или оборотень может поправить нос одним обращением… и всё это был спектакль для Сирин?

— Нет, — признал Лихояр после паузы. — Все свои раны я всегда ношу с собой.

— Значит, их прибавится.

— Можешь попытаться меня ударить, — в свирепом предвкушении предложил Лихояр. — Прямо сейчас. Прямо в этом… ореоле. Это, Тень забери мою душу, чертовски будоражит! Второй кон! Ну?! — Он и правда смотрел на Ярра, как на праздничный фейерверк. В свою честь, в честь своего триумфа.

Второй кон — и последний. Он должен состояться не только из-за выплеска: нужно облегчить задачу Йагиль и Сирин. Ослабить этого недоцаревича. Несмертельная рана, наверное, не помешает выплеску… Отъять у врага осколок иглы. Но ещё больше хотелось отомстить! За Сирин, за себя. Как Ярр ненавидел его сейчас! Пусть не он предал Марену, но ненависть к вероломному Бесу будто прикипела к Лихояру, и они усилили друг друга. Дала трещину выстраданная сдержанность — и потекла из души через этот разлом едкая лава ярости.

Враждебно алые узы — как тлеющие угли. Узы ненависти. О, они сияют даже ярче золотых!

И Ярр попытался ударить. Но Калиново пламя истощало, черпая силы в нём самом и тут же нещадно выжигая в благодарность. Не давала сосредоточиться боль, что кусала при каждом шаге и жесте. Он чувствовал себя медлительным, неповоротливым рядом с вёртким змеем — как латник в слишком тяжёлой броне, которую ещё и накалили докрасна. И тот выплеск, который не имел отношения к циклу, никак не мог соткаться из хаоса движений.

Погасло яркое, почти осязаемое видение алых уз. Но зазвучал в голове голос Живой воды, близкий и внятный, будто ворон сел на плечо. Не один голос — сменяющие друг друга голоса, подслушанные у прошлого.

“Он слишком человек. Это бремя чересчур тяжело”.

“Я скрою его на всю человеческую жизнь. И буду рядом с ним. А потом…”

“...Нельзя Калиново пламя".

А огонь уже объял плечи. Ярр с силой обречённого рубанул кромкой ладони по шее врага — но тот уклонился играючи, ответив лишь мерзкой ухмылкой. Нужно ведь совсем немного — достать, обжечь, вывести из равновесия… Заставить ударить в ответ. Поймать пылающей рукой предплечье, где ушла в плоть игла, — но оборотень вдруг становился скользким, как зольное мыло. Он не хотел сражаться, давая истлеть без выплеска… Ярр не сгорал так быстро, как обычный смертный. Однако уже чувствовал, что такое “перерождение” ему не пережить. Но больше всего хотелось сейчас даже не победить, не отнять иглу — унести гада с собой туда, где ничего нет.

А голоса всё вели свой невидимый, далёкий спор.

“Этот путь тоже оказался ошибочным”.

"Может, он найдёт новый…"

“Он всего лишь человек".

"Ты тоже стал человечнее, когда связал себя узами…”

"И проиграл”.

"Только Гамаюн может знать, куда выведет…”

Всего лишь человек… Было ли чёрному вихрю больно сгорать снова и снова?

“Заставляют страдать — узы”.

"Не все…”

“Нельзя погасить пламя перерождения. Но… освобождение хоть на краткий миг…"

“Ты никогда не верил…”

“Человек всегда будет гореть на костре своих страстей".

"В нём часть твоей силы… Теперь”.

“Она чужда".

Силы? Уже почти в отчаянии Ярр воззвал к этой силе, которой пользовался бездумно, не понимая. Но голос умер, едва сорвавшись с губ, и никто не услышал слов — лишь хищное, чужеродное Калиново пламя. Которое было палачом, а не слугой и для отца, и для сына. Живая вода ошиблась: неведомая сила не поможет.

А Лихояр лишь издевался:

— Если все твои удары в молоко, будет ли это считаться боем? Или только хор-рошей тренировкой? Может, мне снова обратиться Риком, чтобы ты наконец попал? Или рассказать, что я сделаю с милой Сирин после того, как закончу тут с тобой и мы с ней отправимся в Явь?

— Не слушай его, Ярр! — воскликнула она. — Серпы секут змей! Я не дамся в любом случае! “Когда-нибудь серп спасёт твою жизнь", — помнишь? После рассвета…

И промелькнула в памяти быстрая череда тех почти безоблачных моментов. Что-то там было важное…

Но Живая вода застила глаза другими воспоминаниями. Всё более обрывочными, выхваченными из закоулков детской памяти. То, что он не должен был слышать и помнить, но услышал и запомнил. Как поселился страх в ночных глазах. Она думала, что он не видит, не вспомнит… Как она плакала ночами. И говорила: "Если и его захватят, будет хуже, намного хуже…” И как утешал её — старый друг. Кухаркин сын. Порочные узы, которые ей следовало давно порвать! И ещё сильнее плеснуло изнутри жаром.

"Ты держал мир…”

“... ненависть…”

"...сын вихря…"

А пламя уже гудело в груди, сжигая сердце, что с таким трудом собрала воедино Сирин. И не было никаких сил разгадывать загадки, которые загадала ему Живая вода.

“... питает…”

"... бесчувствие, холод…"

“...тоже узы".

“...отпустить…”

Огонь тронул волосы, разукрасил всё оранжевыми бликами, и стало нестерпимо жарко глазам. Даже далёкие воспоминания окрасились в тревожный цвет пожара. Где-то далеко, за шумом пламени, душераздирающе закричала Сирин. Лихояр же скрестил руки на груди и просто стоял, наблюдая. Давая сгореть без боя, а значит, напрасно. А Живая вода лишь отнимала время.

Ярр, шатаясь, подался вперёд, чтобы обхватить врага. Тот должен ответить, вырваться, ударить! И можно ударить в ответ…

Но тот неуловимо растёкся десятками змей, и снова собрался его холодный смех в нескольких шагах.

— Царевич всегда побеждает. Ты сам писал об этом, — прошипел он.

Царевич всегда побеждает… Если он царевич. Или даже кухаркин сын, прошедший свой Поиск!

Озарение окатило, как струя прохладной воды, как долгожданный ветер.

— Да, но ты́ не царевич, — из последних сил выдавил Ярр. — Этих уз на тебе нет. Никаких нет.

Отзвенели, унеслись в прошлое голоса. И в голове как будто прояснилось. Только вспыхнули узы прощальным видением — даром Живой воды. И полоснуло по глазам жаром — сильнее пламени.

Теперь Ярр видел не только свои связи — Лихояра. И больше всего они походили на щупальца — потому что обрывались, чуть отойдя от него. Серо-чёрные, дрожащие, безнадёжно обвисшие. И одна связь — к Сирин, пульсирующая, воспалённая. Ярр ошибся, думая, что эти узы между ними: Сирин словно воздвигла невидимую стену — и незримое щупальце опало, точно обрубленное.

Всех здесь оплетали узы. Лишь Лихояр стоял один в своей пустоте, окружённый связями, которые никто не желал принимать.

Но нет, не совсем в пустоте. Тянулась к нему жёсткая, словно бечёвка, связь — от сердца самого Ярра. Ненависть — это тоже узы. “Ненависть… питает…” Питает Калиново пламя? Это пыталась сказать ему Живая вода? Но перестать ненавидеть того, кто сделал столько зла… Это всё равно что перестать дышать.

— Узы? Не понимаю, о чём ты, — презрительно фыркнул Лихояр. — Ну? Что же ты больше не нападаешь? Выдохся?

— Ты не царевич, — повторил Ярр. И от каждого слова растекалась по всему телу блаженная прохлада, и пламя, хоть и вздымалось кругом, уже почти не жалило. — Царевич сражается. Не ждёт.

Лихояр пренебрежительно оскалился.

— Это всё фигура речи! Я пришёл за невестой аж с той стороны Моста!

— Не за ней. За иглой, — отчеканил Ярр. — Ты жалок. Я видел тебя. Настолько, что…

…Я даже могу на миг перестать тебя ненавидеть. Обрубить то, что нас связывает. Оставить тебя в пустоте.

— Ты проиграл. Недовихрь, — злобно бросил Лихояр.

Вихрь… Да, он сын вихря, но не только. Ещё он сын Марены, богини зимы. И в нём есть не только жар, но и холод! Марена… мама была холодной, но это не мешало ей любить. И узы, что тянулись к ней сейчас в видении, до сих пор живы. Можно держаться за них, а не за ненависть. Стужа не испытывает ненависти к тому, у кого она отнимает последнее биение сердца. Но холод в конце концов сковывает, коченит всё.

Холод — это эмоция. Вот что говорила Сирин! Голос Живой воды и её слова слились в один.

Но жар — это тоже чувство. Пламя всегда рождалось от злого азарта, от гнева, от желания отомстить. Не все узы нужно сохранять. Узы любви ведут из Тени в свет, узы ненависти — только в Тень. Именно ненависть питала сейчас Калиново пламя. А сыну Марены и того, чьё имя он пока не знает, нужен холод ледяного хрусталя, холод бесчувствия, с которым он так мечтал распрощаться. Холод разлуки… Это любовь с принятием потери.

Вечность без Марены.

Вечность без Сирин.

Он закрыл глаза, и словно потекли огненные струи из разжавшихся кулаков — в землю. И невидимо, но звонко лопнула связующая его с Лихояром нить. Для того — последняя.

Спали тяжёлые латы. В лёгкие ворвался восхитительно прохладный воздух, расправились плечи. И там, за веками, постепенно перестали плясать ржавые пятна, сменившись зимним ночным небом. И когда Ярр снова решился открыть глаза и поднёс к лицу дрожащие руки, то увидел, что они дымятся, но не черны. Он смог обуздать, погасить Калиново пламя, почти его сожравшее. Он смог обуздать свою ненависть.

— Ты не царевич, — произнёс Ярр уверенно и спокойно, прямо глядя на Лихояра. — Царевич — тот, кто идёт за своей невестой через годы и расстояния, для кого она светоч во тьме и единственная цель. А ты — фальшивка. И даже если бы состоялся наш последний бой и сгорел я, выплеска бы не случилось. Но ты слишком опасен…

Отказаться от ненависти — не значит отказаться от действия.

— …поэтому я тебя просто убью.

Пять острых пальцев метнулись, как стилеты — прямо в сердце Лихояру. Тот не ожидал от давешнего факела такой прыти… Но Ярр ощутил только холод и склизкую упругость. У Лихояра не было сейчас сердца — он весь был переплетением змей. Но на человеческом предплечье едва заметно кровил след от иглы.

“Эта сила теперь не чужда…” — шепнул отголосок Живой воды. И толкнулось у сердца что-то твёрдое.

— Протяни руку, — велел Ярр голосом. И на этот раз его услышали — все.

Лихояр вздрогнул — сползла кривая усмешка со змеиных губ. Дёрнулся, поднял руку. По лицу прошла рябь страха… Проиграл и понял это.

И вдруг он рассыпался и чёрными змеями нырнул в Тень.

А Живая вода исполнила свой последний долг:

“В тебе — третий осколок иглы…”

“ …за знаком Зимнего креста”.

Назвала имя, которое Ярр тщетно пытался узнать:

“Отец… Кощех”.

…и умолкла.

Но это теперь было неважно, всё было неважно. Его уже обнимала Сирин — со всей отчаянной радостью почти похороненной и снова воскресшей надежды. С запахом весенней полыни и ветра. С жаром и сумасшедшим биением сердца.

Узы любви… То, что привязывает к земле, что способно удержать на границе Тени.

Хотя бы ненадолго.