Мост в рассвет (джен)

Я хотела выложить 31 октября, на Хэллоуин, на Марин день, первую главу третьей книги, как выкладывала две предыдущие с разницей два года каждая. Но Инктобер внёс свои коррективы. Поэтому выкладываю сегодня последнюю главу второй книги!

Приятного чтения! 🎃🔥🧡

Навь

Руки Сирин обвились вокруг талии, послышался протяжный вздох, когда она подошла сзади и прислонилась лбом к его спине.

— Жив, жив, жив… — шептала она в забытьи и беспрестанно вздрагивала. Ладонь Сирин скользнула на середину груди, кончики пальцев тронули знак Зимнего креста и едва заметные стежки, и Ярр накрыл и сжал её руку.

Лихояр исчез в Тени. Для змеиного рода это пристанище, логово. Испугался? Он слишком безумен для этого. Но достаточно умён, чтобы, получив своё, отступить. И можно, наверное, пока встать к Тени спиной…

И Ярр стремительно развернулся — к ней, Сирин.

— Жив… — снова прошептала она заветное. Слегка отстранилась и вгляделась в глаза, отвела назад прядь волос от его лица. И ещё раз окончательно и ликующе выдохнула: — Жив!

И снова обвили шею ласковые руки, и догорал в глазах неистовый страх и горе, а надежда — ослепительно сияла. Сейчас или никогда! Он порывисто сжал её в объятиях, вырвав из груди стон, и зарылся лицом в волосы, как мечталось.

— Ярр! — предупреждающе и строго воззвала к нему Йагиль — а скорее, Ядвига.

— Умолкни, — осадил он её голосом.

И она опустила голову, сверкнув напоследок непокорным взглядом.

Пусть мимолётно, но это — только его. Недаром же он писал в злосчастном письме, что эти воспоминания будут согревать его, где бы он ни оказался… И уже не страшен никакой морок, даже если он и вернулся бы… Слишком он мелок, ничтожен. Он вытек из сердца вместе с кровью, рассеялся в Котле душ, сгорел в Калиновом пламени… Сирин прильнула к Ярру всем телом, отчаянно и жарко, будто боясь отпустить, потерять вновь. Совсем близко. И она всё ещё она?..

Но прежде чем он загнал эту мысль подальше — в те глубины, где живут неосознанные страхи, — знакомо толкнуло под рёбра. И огрубели мягкие волосы Сирин, пахну́ло серой. Под пальцами вспухли неровные бугры. Царапнули шею обрубки пальцев… Тварь что-то прохрипела и отошла на шаг. И теперь он явственно видел её лицо — то же, что и раньше. Самое отвратительное существо Яви, Нави и Тени щерилось чёрным провалом безгубого рта, глядело глазами-дырами, сопело и скрежетало.

Йагиль говорила, что так проще… Но это чушь собачья! Он должен прочувствовать, ради чего всё это — то, что он собирается совершить.

Это пугающее лицо, это уродливое тело вызывали желание только оттолкнуть, сбежать, ударить — что угодно, лишь бы не видеть больше никогда. Но Ярр всё равно упрямо смотрел. Обводил взглядом каждую неправильную чёрточку, каждый ломаный изгиб. Это морок, это всего лишь морок… А за ним, внутри него — Сирин! Его Сирин!

Когда пульсировал в ритме сердца нож в груди, оглушая горячей болью, перед глазами стояло её лицо.

Когда пылал впереди Котёл душ — её руки держали нить, что тянула его назад, прочь от развоплощения.

Когда он горел — он горел не за выплеск, не за стержень — за неё.

Виюн на пике премудрого дара ласкала все чувства — и обманула. Её ли это прощальный “подарок” или очередной выворот цикла — неважно. Неужели он сейчас откажется от Сирин? Что такое морок перед вечной разлукой? Что такое морок перед Тенью? Он же видел узы, что связывают их! Сейчас или никогда!

И он сделал шаг не назад, а вперёд. Зажмурился, безотчётно задержал дыхание — но обхватил руками, прижал к себе. Существо стояло не шевелясь и тихо сипело в ухо. И в первый раз подумалось: никогда оно не пыталось навредить ему. Только печально смотрело. Безропотно терпело обидные слова и жесты… И стоило отдалиться — вновь обращалось Сирин. Словно это какое-то проклятие. Гамаюн говорила: “Не она такая — ты такой”.

Чудовище вдруг совершенно по-человечески вздохнуло. И Ярр ощутил неистовое биение его сердца. Знакомое биение! И этот пульс, этот ритм решили всё окончательно.

В сказках только добросердечные девы могли благосклонно взглянуть на чудовище — никогда наоборот. Что ж, про него не сложат сказок, но он будет первым.

Пальцы скользнули на чужой затылок, запутались в колтунах волос. Но ритм сердца вёл, как путеводная нить, напоминая, что это она, Сирин. Надо было сразу слушать сердце — своё и чужое. Нет, не чужое — родное.

Не открывать глаз. Не поддаваться мороку. Это ложь, наваждение. Правда — вот она, в одном на двоих сердцебиении. Оно неподвластно никаким проклятиям.

Ярр судорожно вздохнул и, буквально пересилив себя, прижался губами к её виску, где — он не знал — всё это время хранилось то, что спасло его. И ответный вздох не был сиплым, хоть всё ещё шершавилась кожа. Но был там и рубец синего шрама, словно ещё один маяк, ещё одна нить. Морок скрыл и это, но губы чувствовали. Как и вкус соли. Она плакала по нему. Она ещё будет плакать по нему, как он плакал по Марене…

Потом. А пока ниточка шрама ведёт ниже. Дыхание прерывисто и зыбко. Внезапный острый страх: снова помешают, и будешь жалеть всю оставшуюся жизнь, долгую или нет, что бездарно упустил этот момент, как прорву предыдущих…

И одним отчаянным движением он коснулся губами её губ — и замер. Это не было похоже на уверенный поцелуй с Виюн, когда кровь бурлила от приворота. Или на почти забытый поцелуй с русалкой Ганной, полный равнодушного любопытства: и что я должен был ощутить?

Первым вернулся вкус её — свежий, весенний, полный ночных ароматов. Истаял без остатка серный запах. Стали мягкими губы, и волосы в пальцах вновь обрели атласную гладкость. И счастливый вздох полнился её голосом. И тогда Ярр осмелился наконец открыть глаза. Ресницы Сирин дрогнули, и она ответила взглядом синих глаз. Совсем близко — и всё ещё она. Нет, навсегда она!

И уже смелее, жарче, дав наконец волю давно сдерживаемому чувству, он целовал её. И скользили по спине её руки, и зарывались в волосы, и шептали губы уже не “Жив…”, а что-то бессмысленно-счастливое и страстно-долгожданное — откликом его мыслей.

И никто не смел помешать, хоть смутно помнилось, что они не одни тут. Йагиль, Городничий — будь хоть весь город здесь, ничего бы не изменилось.

Остаться бы спиной к Тени, подхватить на руки и унести подальше — предел всех желаний. Пусть пришлось бы пройти Тёмный лес насквозь, но там — дом и уединение. Туманит мысли несбыточным…

— Откуда ты узнал?.. Йагиль всё-таки рассказала? — ласкает слух любимый голос.

— О чём?

— О проклятии.

— Я не знал. Просто это была последняя возможность поцеловать тебя.

— Последняя? Почему?! Ты только что… Мы… — Она отстраняется, и так хочется утолить тревогу в её глазах. Но в его силах лишь отсрочить неизбежное.

— Тш-ш…

Можно ли забрать счастье с собой? Да — огнём в сердце от осознания, что это было. Не привиделось, не намечталось, не приснилось. Вот она, Сирин, здесь, в его руках.

Нет — вечным пониманием, что это было, а не длится бесконечные, безветренные Навьи годы. Ведь за спиной — безглазая, терпеливая Тень.

— Я должен уйти. — Лучше всю голову махом, чем отреза́ть по волоску.

— Что?.. Зачем?!

Может быть, она поймёт… И если не сразу, то потом — прочувствует сердцем. И утешится.

— Выплеск не сработал, потому что царевич оказался поддельным. Но даже если бы сработал… Это значит тебе — отдать себя одинокому служению. Мне — сгореть. Я всего лишь человек… — повторил Ярр слова Живой воды. Нет, она только будила память. Так говорил суровый, безжалостный отец. Который человеком точно не был.

— Но… — Невыносимо смотреть, как всё ещё живёт в её глазах надежда.

— Не могло быть выплеска с этим… царевичем. Мост рушится. Я чувствую это всеми костями: всё-таки столько лет я прислушивался к нему… И если не будет новой, свежей и молодой энергии, он может рухнуть, как пророчила Гамаюн.

— Мне всё равно! Нам не нужно на ту сторону!

Как будто он сам бы не остался, если бы был хоть один шанс.

— Но это всё равно что отшить Навь. — Ярр сжал её плечи, пытаясь убедить — и её, и себя, снова. — Отнять у душ право на перерождение. И… отправить всех, кто ещё здесь, в Тень.

— Но это не значит, что в Тень должен уйти ты!!! — Если бы она знала, с какой кровью далось ему это решение…

— Значит. А теперь в этом появился ещё один, особый смысл. Во мне — третий осколок иглы. — Ярр прижал руку к середине груди, где за знаком Зимнего креста скрывалось то, за чем так настойчиво охотилось змеиное семейство. Может, Виюн чувствовала? Недаром так часто и без нужды касалась его там… А Лихояр знал от неё — всё время целил туда. Наверняка в бессильной досаде, что не сможет вырвать осколок со всеми своими хитростями. И напоследок вонзил нож в Зимний крест, как в центр мишени.

Теперь, после откровений Живой воды, Ярр даже мог назвать момент, когда часть иглы стала его частью… Долгий полёт куда-то на огромной чёрной птице, а потом ещё более долгий сон. А после — незнакомая тяжесть в груди, которую он по-детски быстро научился не замечать. Игла… всё это время она была с ним! Порождала чужой властный голос. И откликнулась, когда впервые он увидел Сирин — сосуд для ещё одного осколка…

— И там, в Тени, мой отец, — пересилив себя, продолжил Ярр. — Сломан на три, твёрд, но смирен… Кощех. — Чужим звучало нашёптанное Живой водой имя. Зловещим, хрустким, жёстким.

Неужели его отец — такой же, как Аспид? Сущность, стихия. В его голосе не было тепла, человечности. Он лишь повелевал и судил. Ядвига проклинала эту то ли любовь, то ли блажь Марены, но о какой любви здесь вообще могла идти речь… Неужели он, Ярр, — тоже плод нелюбви?..

— Зачем нужна эта жертва?! — навзрыд воскликнула Сирин.

— Чтобы навсегда сделать цикл ненужным, а значит, сломать. Я надеялся, что выплеск даст энергию… Даже был готов сгореть заживо ради этого. Но если уж выживу, знал, что мне надо делать.

Сирин потерянно смотрела на него. Будто не видела, не слышала, не понимала…

— И давно ты это решил? — подала голос забытая Йагиль. И в требовательных интонациях звучала не она — Ядвига.

— Сразу как узнал о ролях, которые вы нам уготовили, — сухо ответил ей Ярр. — Я не хочу становиться новым вихрем, тем более это невозможно. Вихрь всегда только один, вы, Ягины, просчитались. Снова — как и с царевичем. Я хочу, чтобы не нужен был вихрь. Я хочу, чтобы у неё, — он кивнул на Сирин, — был выбор. Хочу избавить от необходимости становиться тем, кем она не выбирала быть.

— Ты и сейчас выбираешь за неё, — с резким, недобрым смешком заметила не-Йагиль. — Думаю, она бы предпочла последовать за тобой в Тень, это же так героически и красиво, что ни в сказке сказать, ни пером описать! — язвительно повысила голос она. А потом заговорила вкрадчиво: — Только вот кто будет хранить Мост? Очищать души от зла? Слишком многие упокоились в Тени, потому что так легче. Начиная со слабой духом Василиссы! — Городничий возмущённо вздохнул, но Ягина сделала ему властный жест — молчать.

— Поэтому я и ухожу один, — с неприязнью сказал Ярр. — Хранителей Моста не бывает. Испокон веков Мост держался на жертвах, это давало энергию и ему, и всей нежити. И защищало людей. Ты открыла мне, что я не царевич, что у меня другая роль по циклу… Что цикл нужно возобновить по тысяче благородных причин. И я спросил тебя тогда: а есть ли другой путь? Ты не ответила. Видно, не знала и твоя наставница. И тогда я пошёл к Гамаюн.

— И что же, явилась тебе птица судьбы? — Ягина недоверчиво подняла брови.

— Да, когда действительно решается судьба, она внимает просьбам, — кивнул Ярр.

— Неужто ты смог разгадать её пророчество? — хмыкнула Ягина.

— Оно на сей раз было предельно ясным. И лишь подтвердило то, до чего я дошёл сам. Всё это шаткое равновесие миров держалось на недобровольных жертвах. А сейчас я… прочувствовал… — Трудно сразу изгнать из памяти тела то, как оно пылало. — Это… “перерождение". Каким бы ни был стержень, на деле он тоже лишь винтик цикла. Как и царевич.

— Как и Марена… — выдохнула Сирин, точно выйдя из забытья. И Ярр выдохнул вместе с ней: она сильная. Она справится! Сирин всегда думала о других больше, чем о себе, пусть это будет ей опорой.

— И что же? — осведомилась Ягина, несомненно, находя такой порядок единственно верным.

— Гамаюн… указала мне путь, — ответил Ярр. — О котором я догадывался, но на который так не хотел ступать… Добровольная жертва дала бы энергию стократ больше выплеска. Только вот никто из сильных мира сего не горел желанием её принести, ведь даже перерождение в пламени — всё-таки перерождение. И пусть я всего лишь человек, я готов. "Не кровь и не то, что внутри, даёт силу. Только выбор”. Вот что сказала мне Гамаюн. Я окончательно понял это только теперь. — Он повернул голову к Сирин, и она судорожно вцепилась ему в плечо. — Прости, что не говорил… — прошептал он ей одной. — Ты бы попыталась меня удержать. Но остаться — значит поверить в цикл. Когда есть другой путь, другое будущее…

— Без тебя у меня нет будущего! — отчаянно проговорила Сирин, обхватив ладонями его лицо. — Я пойду с тобой!

— В Тень — нет.

— Я не спрашиваю! Я тоже выбираю!

— Послушай, ты нужна здесь! Ты станешь Хранительницей Моста! Но уже не Мареной — самой собой! Не прикованной к вершине — свободной! Ты нужна будущим душам! Ты нужна… будущим детям. Которые ещё не родились, но и не родятся, если не восстановить ход душ через Мост. Когда-то ты спросила меня: что хранит Хранитель Моста? Теперь я знаю точно.

Сирин подняла на него потрясённый взгляд. И больше не спорила, только беззвучно шевелила губами.

А Ягина, что некоторое время молча слушала, хмыкнула, прищурилась — стальное кольцо радужки не было взглядом Йагиль — и склонила голову.

— Будь по-твоему. Ты стал палкой в Колесе года — тебе и ответ держать. Ягины готовы принять эту жертву.

— Да что вы такое говорите?! — воскликнула Сирин, снова будто вынырнув из какой-то пустоты, куда она проваливалась. — Вы сами хотели заполучить осколок иглы не лучше какого-нибудь… Лихояра! — вне себя выкрикнула она. — Отшивать, расшивать и властвовать?! Чем вы тогда лучше Аспида?!

— А тебе надлежало лучше держать иглу в руках, дева, — сурово проговорила Ядвига голосом Йагиль. — Не побрякушка чай. От безысходности ты избрана, рукотворно рождённая, с изъяном. И дар твой — слаб для Марены. Но нам выбирать не приходится, к несчастью. Иди и служи, покуда другая не народится, возможно.

— Вы могли бы меня убить, чтобы быстрее народилась правильная, с сильным даром… — ошеломлённо проговорила Сирин. — Я могла бы уйти в Тень…

— Мост шатается сейчас, — изрекла Ягина. — Мы не можем ждать. Иди и служи, хоть на что сгодишься. А ты, — обратилась она к Ярру, — иди и делай, что решил, нечего тянуть кота за хвост. Не так я тебя воспитала.

— Нет… — прорыдала Сирин и дёрнулась к Ярру.

Но Ягина наставила на неё обломок серпка с зазубренным краем.

— Ты обещала вернуться и принять венец, как только будет найдена Косохлёст, — напомнила она, грозно сверкнув глазами. — Такова цена твоего слова? Недостойная.

— Не смейте так разговаривать с моей… дочерью! — встрепенулся Городничий. — Или…

— Или что? — с усмешкой спросила Ягина. — Ты такой же недостойный царевич, которого мне пришлось приворожить по воле Марены! Ты даже наследницу не смог мне дать! А я вынуждена была терпеть твою обрюзгшую морду годами! У-у!.. — Она злобно замахнулась на него серпком. Но Городничий не дрогнул.

— Поверь мне, я тоже не был счастлив с тобой, — сказал просто и печально. — Несколько дней помутнения, а потом — годы и годы вины и тоски. Этого у меня не отняла даже Мёртвая вода.

— Заслужил, — поморщилась Ягина. — Потому что слаб. Он, — ещё один тычок серпка, на этот раз в Ярра, — погасил Калиново пламя. И даже смог преодолеть проклятие отторжения. Никому ещё не удавалось.

Так вот что это было!

— Ты знала, — сузил глаза Ярр. — И не сказала мне.

— Хотя обещала! — добавила Сирин обвиняюще.

А Ягина выставила перед собой серпок и оскалилась.

— Может, всё-таки стоит позволить тебе отлететь птицей? Если правда будет стократный выплеск — и так выстоит Мост, — прошипела она. — Помнишь, для чего этот серпок? Чтобы Ягина отправила Марену в Котёл душ! Тебе и небольшой царапины хватит! А Ягины уж как-нибудь справятся с Мостом! — Она взяла серпок наизготовку.

Голос говорил одно, но лицо не-Йагиль лихорадочно подёргивалось, тряслись руки — от злобы к отчаянию. Будто от гнева старшая Ягина теряла контроль над телом Йагиль.

Городничий как-то всхлипнул, дёрнулся было к Сирин, защитить — но рядом с ней стоял Ярр. И тогда рванулся — к Ягине, с мечом наперевес. А та рассекла воздух прямо перед его грудью. Знакомо сломалась фигура, а пальцы другой руки скрючились когтями.

— Наконец-то!.. — торжествующе процедила она.

— Довольно! — прогремел Ярр голосом. — Вспомни, кому ты служишь — обладателю иглы. Я призываю к служению — тебя! Ядвигу! Оставь Йагиль и больше никогда не используй свою власть над ней!

И Ягина со стоном осела на землю. А когда подняла на него лицо, в глазах уже не было стали.

— Ярр… Сирин! — едва смогла выговорить она. — Я не хотела…

— Я знаю, — сказал Ярр, подошёл к ней, присел и обнял. — И всё помню. Все сто лет молчания. Каждый день.

Йагиль зажмурилась и прерывисто выдохнула, ответно обхватив его за плечи.

— Я пыталась… Но не могла ей противиться. Воспитание…

— …и привычка, — договорил Ярр. — И очень много её властолюбия. Я бы со спокойной душой доверил Мост тебе, — Йагиль сделала протестующий жест, — но, видно, нужен премудрый дар, чтобы не потерять на вершине себя. Но прошу: береги Сирин. И Косохлёст. Ради меня.

Йагиль медленно кивнула, не отводя от него полного благодарности и какого-то нового уважения взгляда, крепко сжала руку.

— И я буду беречь! Ну то есть Сирин! — пылко пообещал Городничий. И простонал: — Как же я ошибался, глупый царевич!.. — Он несколько раз с силой шлёпнул себя по щекам.

Ну вот и всё. Жаль, не удалось нормально попрощаться с Косохлёст, но верится, что она теперь не одна. Ярр понял, что избегает смотреть на Сирин. Потому что после этого точно — разлука. Это для таких порождений Тени, как Лихояр, она укрытие. Ярр не знал, утянет ли его в Котёл душ сразу или каждый идёт к нему своей тропкой во мраке — короткой или длинной…

Он всё же пересилил себя и подошёл к Сирин. Доведётся ли ещё увидеть её или это в последний раз? Как горько расставаться, едва изведав вкус её губ.

А она тихо спросила, хотя взгляд её блуждал — будто ответ был ей не очень интересен. Лишь как повод задержать.

— Твой отец… Разве ты не хочешь помочь ему… Освободить. Если он тоже жертва…

— Без иглы он уже не стержень мира. Значит… не нужен циклу. А я… Пусть канет в Тень Калиново пламя — вместе с его последним обладателем. Пусть разлетится на искры осколок в Котле душ. И тогда Лихояр и Аспид точно не смогут собрать иглу воедино и расшить ткань миров! — закончил Ярр резко. Ожесточение поможет заглушить тоску…

“Вихрь ответит…” — пророчила Гамаюн. Ответит на вопросы или ответит за всё? Если там, в Тени, есть ещё какой-нибудь путь, кроме полёта в Котёл душ, может, суждено ему встретиться с отцом. И спросить его про узы. Связал ли он себя только лишь с Мареной? Или с её сыном тоже?..

Сирин молчит, будто всё понимает. Если бы плакала и уговаривала остаться, было бы совсем невыносимо.

— Если когда-нибудь… — Слова упрямо застревают в горле, и он с усилием начинает вновь: — Если я смогу когда-нибудь вернуться… я женюсь на тебе, если ты ещё будешь согласна!

И это точно не то, что она хочет услышать — она вздрагивает, взгляд опять осмыслен, в глазах — новая тревога.

— Необязательно жениться, можно и так любить! — поспешно говорит она, словно повторяя за кем-то. Наверное, слишком много зла для неё в этой традиции — и в этом тоже виноват цикл. Во всём виноват цикл, миропорядок, который не жаль разрушить, но приходилось поддерживать. Ягины говорили верно: жизнь молодца и свобода красной девицы…

Жить. Быть свободным. Любить… Всё было бы возможно, если бы остаться. Но сейчас только — почувствовать её руки, её губы, её дыхание, ритм сердца в последний раз. Чего в этом больше: счастья или горечи? Время в Нави застыло, но слишком быстро утекают неудержимые мгновения. Если бы можно было снова оледенить душу, умертвить память, чтобы чувствовать то, что есть здесь и сейчас, а не терзаться тем, что будет. Он ошибся: нельзя забрать это с собой. А воспоминания — это пепел от того, что отгорело и умерло.

Сирин льнёт к нему всем телом, словно хочет стать с ним единым целым, — за все сорванные моменты, за месяцы осторожного присматривания, робких надежд и болезненных разочарований. И снова вспыхивает в памяти первое объятие — когда она упала от истощения после перехода через Мост к нему на руки и уколол обоих у каждого свой осколок иглы. И ничего больше не надо говорить. Холодно, выжидательно наблюдает со спины Тень, студя позвоночник…

Ярр чувствует, как тает решимость. Чем дальше, тем сложнее уйти.

— Я… — начинает было Сирин, но бессильно умолкает. Ярр и так знает, что она будет ждать.

Не тратить время на слова. Гореть не Калиновым пламенем. Целовать лоб, глаза, губы, шею… Слышать музыку ответных вздохов. Обнимать стройное тело со всей силой страсти.

Ощущать упругую бархатистость языка, тугое тепло в животе.

И — отпустить. Слегка подтолкнуть назад. Сейчас или никогда.

Взгляд Сирин — путеводная нить, что разматывается. Не отворачиваться. Помнить.

Несколько шагов назад вслепую — и край обрыва под ногой. А потом, разметав руки, как крылья, спину обнимает ветер падения.

Эпилог

Падение вечно, как Тень — не Мост. И мрак со всех сторон такой, что не видно белизны рук. Возможно, здесь нет зрения или он ослеп. И если существует где-то далеко внизу Котёл душ, он не спешит принять в себя очередную жертву, которая важна лишь для тех, кого она оставила, но для него — одна из мириадов. Всего лишь сонм искр для будущих, возможно, лучших жизней.

Времени нет, есть только падение. Поэтому неясно, когда вторгается в гул ветра в ушах что-то ещё. Точно хлопанье крыльев, только с разбивкой — искажение слуха?

И словно издалека слышится знакомый грай, будто с насмешкой:

— Ярр-р и Сир-рин — пар-ра?

Только выдохнуть, не зная, бред ли это прошлого, ранящие воспоминания, сожаления об ошибках… Тогда, под гнётом морока, он сказал ужасное: “Нет. Никогда".

— Да! Да! Всегда…

И следом — новый, растяжистый звук, словно мах громадных крыльев. И задорное:

— Ха! А я знала! Не могла упустить момент, чую: где-то целуются. Да и воронья морда верещала на всю Тень, звала на подмогу.

— Кар-р!

— Не забыл мою любовную науку-то? Жаль, только теорию перенять соизволил, уж я бы ради тебя!..

Выступает из абсолютной черноты пятно золотого света, взмахивая мощными крылами. А рядом — вороной всплеск, который, тем не менее, светлее самой Тени. Это не слепота была давеча, просто не на что смотреть.

То ли они все остановились, то ли падают синхронно. То свист ветра в ушах, то гулкая тишина — не разберёшь.

— Скажи мне, сокол наш Ярр, ты любишь голубку Сирин?

— Люблю! — уверенно и твёрдо.

— Ах, сердце заходится от радости! Аж петь хочется!

И, не дожидаясь согласия, она поёт. И когда обнимает золотым теплом песнь радости, отступают холод и тьма, сковавшие сердце. И рождается надежда — как новый день после стужи Колада.

Радостно каркает Гор, впервые в мире с дивной птицей. А Алконост, обгоняя падение, подлетает снизу. И уже меж пальцев золотятся перья.

Она увлекает не вверх.

Но вперёд.

А Молот, что в одиночку дежурит у Моста, вдруг останавливается. Гул Огненной реки меняется. Не свирепый и рваный — спокойный, как дыхание спящего. И нет больше больной пульсации Моста. Кузнец ощущал её всем нутром — чем дальше, тем более хворо. Вновь становятся чёрно-гладкими опоры, и трещины зарастают, как раны на телах живых — помнится, когда-то это было так. Молот одобрительно кивает. Хорошая работа, узнать бы чья — пожал бы руку.

— Теперь ещё постоит.

Конец второй книги (20.08.2024 — 22.08.2026 (31.10.2026)).

Продолжение следует…