До подъёма ещё два часа (джен)

А за плечами — выпуск летных школ,

Блестяще кончен курс ОСОАВИАХИМа.

"Тогда направил нас всех комсомол.

Я знаю, верю, что фашистов победим мы!

-

Мы — летчицы, влюбленные давно

В родную синеву безоблачного неба.

Солдаты воздуха, одно звено!

Соратницы, подруги, будем вместе смело

-

Фашистов бить, и небо охранять,

Планировать на цель с заглушенным мотором,

Бомбить, бомбить врага и выживать!

И возвращаться экадрильей вновь с дозором!

-

А штурманы? Девчата — хоть куда!

Студентки МГУ, физтеха и истфака.

О, знать бы сколько вложено труда!

Возились с картами они до полумрака.

-

Учились боя планы рисовать,

Чертили линии, маршруты помечали...

И с местностью все как состыковать,

Читать их как? Всё знали! Знали! Замечали!"

-

Учились все не покладая рук,

Девчонкой каждой освоена специальность:

Механик, штурман, летчик, политрук.

Ну, что ж... Военная, не мирная тональность.

-

В минуту боя, на борту У-2,

Струной натянуты от напряженья нервы,

Летят девчоночки! Им — двадцать два!

Летят бойцы. Вот что главней всего, во-первых.

* * *

Старший лейтенант Екатерина Кутузова лежала на своей койке в «светлице», «светёлке» — так они называли общую спальню на одной из дач, куда расквартировали их полк в начале лета, — и не могла уснуть. С ней такое случалось очень редко, вот и сейчас, лежа в кровати без сна, она смотрела в потолок, гоняла мысли по кругу, размышляя, что же могло ее разбудить.

Утро потихоньку разгоралось. Катя только вздохнула и перевела взгляд.

Ее кровать стояла у окна.

Окно было деревянным и старым, с облупившейся местами краской, под которой желтели и заусенились фрагменты сосновой рамы, как пятнами разбавленные еще довоенной побелкой, мелко-мелко раскрошившейся, разделившейся на точки и чешуйки и осыпавшейся на подоконник. Примерно с середины окна и оканчивавшаяся тем самым подоконником на маленьких прибитых гвоздиках висела занавеска. Ритка тогда еще заявила, что это — тюль. «Ага, два раза по два раза. Ну какой же это тюль? Занавеска из органзы, и всё тут!» Ритка, «Цыганский барон», притащила откуда-то из закромов кусочки воздушной ткани без орнамента и узора, выцарапала пачку крахмала. «И где только достала?» Вопрос, конечно, оставался риторическим, но все равно Кате было любопытно. Рита вообще была девчонкой интересной. Она играючи справлялась с самолётом, умела точно выполнять приказы, и при этом все у нее выходило как-то легко, как будто само собой. «А ее улыбка? Раз улыбнулась, два улыбнулась, три — и вот уже у девчат настроение становилось приподнятым, ну нельзя, на нее глядючи, не улыбаться! Ей бы на сцену, да хоть в летний театр. А может, и на курс к какому-то маститому метру с актерского факультета». Рита была одной из тех, кто с блеском закончил летную школу ОСОАВИАХИМа и остался там работать инструктором. Маленькая, юркая, с пушистой копной кудрявых волос, очаровательно-красивая. «Но упрямая, ох, какая же упрямая. Как надумала что-то, так и прет вперед, до упора. Зацепилась она так за мысль про уют, про занавески. Вот, пожалуйста. Занавески». Катя и сама уже думала про них, но Рита оказалась проворнее. «С другой стороны, какая все же разница, кто принёс? Стало лучше — и точка». У Кати мелькнула мысль вышить на занавесках какой-то узор, может, даже цветы гладью. Катя поразмышляла еще, но решила, что это лишнее. «Гладь — это, конечно, хорошо, но...» Дома, еще школьницей, она часто любила вышивать, она даже вместе с мамой в четыре руки вышила на обеденных салфетках красные тюльпаны. По тюльпанчику на каждой салфетке, ярких, чуть даже блестящих из-за состава ниток. Вышло красиво. Эти салфетки под сервиз они с матерью стелили только по праздникам.

В их комнате в коммунальной квартире часто собиралась родня, дядя Витя играл на баяне, мама аккомпанировала ему на пианино. Отец с улыбкой запевал «Вечерний звон», и все гости ему вторили. Получался практически вечер романсов, перемежавшихся и популярными новинками. Как любила Катя эти вечера! Как ждала она их, как мечтала. Она и сама любила петь, в студенческой самодеятельности она читала стихи и пела на сцене перед своими одногруппниками, однокурсниками, студентами их факультета да и просто гостями, заглянувшими на праздничный концертный огонёк. Ей нравилось петь русские народные песни, песни на стихи великих русских поэтов, ей эти строчки очень отзывались.

«Но где здесь, среди войны, достать мерсеризованные нитки мулине? Где теперь та Кировская фабрика? Осталась ли в Ленинграде или эвакуировалась? Да и нет там ниток скорее всего, всё отправляется на фронт, производится для Победы. Наверное, делают маскировочные сети или марлю. Каждое предприятие, каждая мирная фабрика встали на военные рельсы. Война же! Как можно думать о чем-то мирном, сейчас совсем не время об этом думать! Цветочки-узорчики сейчас должны быть отставлены в сторону! Не место им на войне, не место! Вот после войны — да, а сейчас! Сейчас каждая из нас должна думать только о деле, только о долге. Шаг за шагом мы должны приближать Победу, громить фашистов! Бить! Уничтожать! Какое уж там мулине».

Катя задумалась и внимательнее посмотрела на окно.

Окно же явно требовало хоть какого-то участия. Занавеска, конечно, скрывала большую часть рамы, но было всё равно очень заметно. Между первым и вторым оконными стеклами лежали замерзшие зимой мухи, какой-то золотисто-коричневый жук, чуть колыхались в левом нижнем углу обрывки прошлогодней паутины. Паук, вероятно, успел сбежать, чему Катя искренне порадовалась. Пауков она не любила с детства, как и мышей с крысами, впрочем, но со всякой живностью, ползающей, лазающей, грызущей, разносящей всякую бяку в полевых условиях, приходилось мириться и сосуществовать. «Слово-то какое — «сосуществовать»! Казенное!» Формальное даже. Почему-то представлявшееся частью не сегодняшней военной жизни, а прошлой и мирной, студенческой и шумной. За время обучения в МГУ Катя успела написать несколько курсовых работ, перейти на третий курс, но не смогла просто учиться дальше, сидеть в аудитории, когда Родина была в опасности. «Когда враг стоит у наших ворот и, гнусно ухмыляясь, уничтожает наши города, наши поля, леса, реки, наших людей, наши мечты о светлом социалистическом будущем, то просто нельзя, невозможно оставаться в стороне». Катя всей душой верила и чётко знала, что ее место тут, на передовой, именно здесь она сможет принести наибольшую пользу.

Шпингалеты слегка заржавели, и Катя подумала, что было бы здорово у Зои взять шкурку, пару тряпок, воды и немного краски, чтобы хоть немного привести и эту часть «светелки» в порядок.

Катя не любила бардак. В беспорядке ей плохо думалось. «Конечно, у нас с девчатами мало было времени на полноценные уборки, но общую чистоту мы поддерживаем. А сейчас! Лето же, лето! Все цветёт, буйно и бурно растет, радует глаз!»

Катя очень осторожно приподнялась на кровати, помня про пружины. Повезло! Ни одна из них не скрипнула.

Катя снова посмотрела в окно, приподняв край занавески. Там все больше силой набиралось солнце, светило всё ярче. Солнечные лучи плясали по листам деревьев за окном и, совершенно не стесняясь, из-под приподнятой занавески заглядывали в комнату, рисуя по полу, по койкам, по лицам весёлые желто-золотистые солнечные полосы.

Катя улыбнулась солнцу и отпустила лёгкую ткань. Занавеска скользнула на место. Желтые полосы исчезли.

Их ждал чудесный летний день, погода просто обещала быть хорошей.

Катя с той же предельной осторожностью легла обратно. Но сон все не шёл.

Вставать Кате не хотелось. Хотелось, конечно, немного вытянуться, повернуться, изменить позу, да и рука уже слегка начинала затекать, но она, обдумав эту мысль, лишь вздохнула и опять посмотрела по сторонам.

Рядом на односпальных кроватях, сдвинутых как можно ближе друг к другу, чтобы всем хватило места, спали девушки из ее эскадрильи.

Их койки тоже были старые, с панцирными сетками, скрипучие — ужас! Но им всем еще повезло, что тут были кровати! Простыни были казенные, со штампом части, кое-где уже поплывшими от частых кипячений, слегка пахнувшие хозяйственным или дягтярным мылом: что уж смогли достать, тем и пахло! Катя знала одно — что лучше уж мылом, чем грязью. «И уж тем более куда лучше вшей или еще какой пакости! В походных условиях, где не всегда-то есть вода для питья в достаточном количестве, вопросы гигиены вставали во весь рост. Мужчинам, конечно, и дела нет до аккуратности и опрятности, не всем, конечно, не всем. Встречаются и такие, но ой как редко. Но девушка обязана быть аккуратной! Форма должна быть обязательно постирана, отглажена. Ладно должна сидеть на фигуре! Плохо быть неопрятным, стыдно». Но у них таких девчат и не было в полку, не было в эскадрилье. Никто не спорил с графиком уборки, все старались не пачкать, беречь труд друг друга по мере сил. Наверное, поэтому в их «светёлке» — «светлице» было так уютно.

Девушки спали, чуть посапывали, укрытые кто одеялом, кто — простыней, а кто и на одеяло сверху натягивал пуховые оренбургские платки, взятые из дома и с таким трудом сохранившиеся в круговерти военных дней и смены мест базирования полка, или просто даже теплую летную куртку. Ночи были всё ещё холодные. Лето-летом, но после ночных вылетов, после выполнения боевых задач и рапорта командиру частенько очень хотелось поскорее забраться под одеяло и греться-греться-греться. Некоторые из девчат даже на ноги натягивали шерстяные носки, а если их не было, то заматывали ступни на сон портянками: хоть чуть, а теплее.

Кате же было душно. Комната, где они спали, была просторной для одного-двух-трех человек, но совершенно не предназначена для размещения летчиц целой эскадрильи, и поэтому от дыхания девушек практически в унисон быстро нагревалась. Екатерина искренне не понимала, почему некоторые так мерзнут и не дают открыть хоть форточку, но сильно не перечила. Она подумала, что обязательно проветрит, после того как все проснутся и встанут.

Она в который раз обвела взглядом комнату.

«Как же хорошо здесь было весной!» Катя в этом была уверена, потому что под окнами росли черемуха с сиренью... Также, как и рядом с окнами их квартиры. Когда мама с приходом тёплой весны устраивала генеральную уборку, настежь открывала окно, впуская в комнату тот незабываемый нежный запах молодой листвы, смолисто-терпкий, немного горьковатый, но такой родной, душистый, обволакивающий, в который хотелось зарыться с головой. Запах подготовки к школьным экзаменам, а потом и к сессиям. Катя зажмурилась, вспоминая те мирные мгновения. Зажмурилась покрепче и помотала головой. Пружины с готовностью заскрипели. Она вспоминала про маму, про отца, про дядю Витю, про двоюродных сестёр. «Как там они?» От отца и дяди давно уже не было вестей, они ушли на фронт добровольцами ещё в первые дни войны. Мама осталась в Москве, ее крайнее письмо Катя получила полтора месяца назад. Да и в письме всего не расскажешь. Они писали друг другу небольшие короткие письма-записки. А всё потому, что и нельзя, и некогда, и бумаги столько ни у кого нет. Катя силой воли отгоняла непрошенные мирные мысли, потому что знала: еще чуть-чуть — и мысли о доме ее захватят целиком. «Нельзя! Нельзя!» Она не должна позволять себе раскиснуть! Вечером снова вылет, а она уже с утра распустила нюни. «Стыдно!» Она, комсомолка, староста группы, теперь — старший лейтенант, просто не имела права. «Прочь, прочь, непрошенные слезы!»

Катя несколько раз взмахнула чуть влажными ресницами, чуть зажмурилась, досчитала до пяти.

Эта ночь была тяжёлой. Им надо было несколькими самолётами донести до цели множество бомб. Вылеты были трудными, многократными, а ночь — на удивление ясная, лунная, безветренная, мечтательная после стольких ночей и дней непогоды.

Хорошая ночь. В такую ночь гулять бы до утра по родным проспектам, радоваться пению соловья, полной грудью дышать весенне-летним воздухом, побыть у двоюродной тетки в деревне, скакать на лошадях без седел в ночное с мальчишками, сидеть у костра, печь картошку, уминая ее, горячую, обжигающую, с золотисто-буро-черными боками, посыпанную крупными крупицами соли, купаться в речке до танцующих мурашек по всему телу! «Но это все не сейчас, это все — лишнее, это — потом. Сейчас важно было поразить врага, выбить его с нашей земли, разбить, растерзать, уничтожить! И пушку эту, что жить не дает никому, тоже уничтожить! Только бы найти!»

«И мальчишки... Тоже потом! Потом! Потом! До конца войны — никаких романов!» Она сама в один из дней предложила девчатам такую клятву. Даже стыдила тех, кто встретил на аэророме подскока парней-однокурсников и разговорился с ними, чуть кокетничая. «Как же так! Война! Какие могут быть «мальчики»? Наша самая главная задача — разбить врага, вышвырнуть его с родной земли! О каких даже прогулках может идти речь? Нельзя! Стыдно! Стыдно! Мы — бойцы! Мы — летчики, штурманы, механики! Как же мы докажем мужчинам, что можем воевать и защищать Родину наравне с ними? Они же только посмеются, скажут, что мы — девушки, чего с нас взять... Нам всем в первую очередь нужно еще больше приложить усилий, чтобы доказать, что мы не просто «девушки». Мы должны стать для них боевыми товарищами. Настоящими, отважными, не хуже мужчин, которые умеют выполнять боевые задания с блеском, возвращаться живыми и с целой машиной на аэродром в условиях темноты, плохой видимости, летать везде. Летать там, где не смогут летать другие. Стать уникальными, единственными в своем роде, истинными профессионалами, достойными продолжателями пути и дела своих учителей ОСОАВИАХИМа и вуза. Пусть гордятся нами! А вы... О «мальчиках»... Не время, девчата! Не время. Как же вы не понимаете?! Только после войны будет жизнь! Наше правое дело мы должны украсить победами! А «мальчики» — только после войны!»

Катя хорошо помнила своих одноклассников и однокурсников, хороших ребят, ладных, надежных, и всё равно удивлялась. «Ну как же так? Они же только друзья! Товарищи! Какой к ним может быть романтический интерес? Как можно испытывать к товарищам любовь и привязанность? Все те мужчины на других аэродромах, летчики, штабисты, связные, да вообще любые мужчины смотрели на нас свысока, ласково называя «сестренками». Они тоже нас не воспринимали иначе, чем товарищей. Ещё и подсмеивались, вероятно. Но мужчинам такой клятвы, что дали мы с девчоночками, ни за что не выдержать. Сломаются! Обязательно сломаются!»

Катя была уверена в том, что только девушки смогут сдержать данное самой себе и подругам по эскадрилье слово, мужчины же... «Ой, вряд ли!»

Она снова обвела взглядом «светлицу», стараясь не вертеться. Рука затекла окончательно, и Катя попыталась устроиться поудобнее. Пружины, что было удивительно, скромно промолчали.

Но вот странное дело! Их ночные вылеты, их загруженность, сложность и опасность службы ну вот никак не повлияли на чуткость сна. И как так получалось? Катя этого не знала. Чуткий сон, готовность — постоянная готовность — подскочить, одним махом одеться и прыгнуть в привычный У-2, сорваться в ночной или предутренний вылет. А сколько раз она и девушки сидели в полном обмундировании в открытой кабине У-2 и дремали, ожидая чуть лучшей погоды или приказа командира? Ей даже подумалось, что это особенность такая именно их службы. «С другой стороны, может быть, именно это и спасало нас? Постоянная готовность, внимательность, концентрация на деталях? Но ведь нельзя всегда держать себя в этом состоянии? Или можно?»

За окном солнце светило все ярче и ярче. Летний день вступал в свои права, грелся, нежился в заботливых лучах солнца. Катя снова взглянула на лёгкую занавеску, что прятала окно лишь наполовину, на луч света на полу, над которым красиво танцевали пылинки. Теперь уже занавеска не могла противостоять натиску солнечного света и солнечных зайчиков. Лучики задорно прыгали по полу, щекотали носы и щеки спящих Катиных соседок, будили их.

Катя проследила взглядом за одним особенно длинным солнечным лучом. Он пересёк комнату наискосок и подзолотил висящие на стене часы. На настенных часах стрелки показывали около восьми утра. Часы были большие, массивные, самые обычные «ходики», с гирьками в виде еловых шишек. Наверху в окошке «ходиков» сидела маленькая «кукушка», куковавшая каждые полчаса-час. Размеренный ход маятника настенных часов был до того привычен, что Катя уже его и не слышала. Только если настроиться. «Тик-ти — та-а-к, тик-ти — та-а-к». Что-то домашнее, мирное, родное и привычное сердцу было в этом тикании. «И ведь ни одна из девчат не захотела часы снять, да даже возмутиться не захотела, что, дескать, кукованием они ей спать мешают».

Катя улыбнулась своим мыслям. «Как же всё-таки хорошо! Как тихо! Как будто и нет войны».

Кто-то из девчат дышал во сне ровно, кто-то подсвистывал, кто-то всхлиповал, но Катя знала одно — что, проснувшись, та, всхлипывающая во сне, будет хохотать громче всех: так уж у них повелось с самого начала — смехом перебивать утренние кошмары. Кошмары снились не часто, потому что после вылетов все падали в кровать без сил. Но если уж снились... Катя глубоко вздохнула. Ей вылеты в кошмарах не снились. У нее перед глазами всегда вставала одна и таже картина: 23 июля 1941 года она вместе с подругой шла ко входу в вестибюль московского метрополитена и, словно бы в замедленной съёмке, раз за разом видела одно и то же. Бомба падала, падала, падала, падала. Летела с противным резким звуком вниз, а сама Катя не могла пошевелиться, только смотрела. Взрыв! Её отбросило взрывной волной назад. Она сама очнулась быстро, на щеке образовались лишь несколько длинных царапин, а вот подруга... Катя опомнилась, вытащила на себе подругу к подоспевшим врачам, начала помогать другим.

Врачи боролись за жизнь Даши, но тщетно. И вот теперь каждый раз, когда Кате снился кошмар, она слышала этот отвратительный свистящий нарастающий звук и видела стекленеющие Дашины глаза, в которых отражались проплывающие высоко-высоко в небе облака.

«Москва! Родная, милая, дорогая моя Москва! Ощетинившаяся, затемненная сейчас. Как и многие наши города, многие! Проклятые фашисты! Но ничего, ничего! Мы сдюжим, выстоим, погоним прочь с нашей земли, не для вас будут цвести липы, снегом сыпать тополя, желтеть под окном акации, величаво течь Москва-река! Не для вас! Мы будем биться до конца, мы будем сражаться, чтобы никогда! Никогда наша земля, наша родная земля не была под врагами. За Родину! За дом! За девчат! За каждый уголок нашей дорогой и любимой советской страны! За каждого человека! За каждого! Мы отомстим! Отомстим!»

Катя стиснула зубы. Снова на ум сами пришли вчерашние и сегодняшние ночные вылеты. Вся прошедшая неделя была трудной. Обстановка на фронте была такая напряжённая, такая сложная, что командование приказывало летать даже в плохую погоду.

Катя помнила, что у них повелось так с самого начала: полёты начинались с заходом солнца, а заканчивались с рассветом, времени на постоять и поточить лясы ни у кого не было: летчицы и штурманы не вылезали практически из кабины самолета, ну, если только чаю попить из термоса, который заботливые Зоя и Наташа притаскивали ко взлетной полосе. У механиков и вооруженцев всю ночь работа тоже кипела, надо ведь быстро заполнить бензобак топливом, перегрузить в отбомбившийся самолет новые бомбы, проверить технику на повреждения и вновь отправить У-2 в воздух. «И всё это надо было сделать в темноте, лишь при свете маленького карманного фонарика, а то и при лунном свете, чтобы не демаскировать аэродром!»

Катя смотрела на потолок и снова возвращалась к сегодняшним бомбежкам.

«Вечер. На аэродроме по порядку стоят самолёты. Девушки уже в кабинах, готовые к старту. Отмашка... И... Вот первый самолет поднимается в воздух, через три минуты — второй, потом третий, четвертый, пятый... Разбег, и вот уже самолет оторвался от земли, летит, парит в воздухе! Земля все больше напоминает нарисованную карту!»

Катя подумала, что всё-таки надо вставать. Размышлять можно и на улице — почему в такую чудесную погоду обязательно надо сидеть в помещении?

За эту неделю каждый экипаж сделал по восемь-десять еженочных боевых вылетов. «Больше десяти часов в воздухе. Много, а от ярких фашистских прожекторов у Гали начинали слезиться глаза. Девчата устали, им нужна передышка. А Рита — молодец, смогла сделать одиннадцать. Но всё же, всё же, что не дает уснуть?»

Катя с чрезвычайной осторожностью села на кровати, спустила вниз ноги. Потянулась, чтобы взять одежду. Пружины протяжно скрипнули, взвизгнули и замолчали.

С соседней кровати подняла голову Рита.

— Кто здесь? — сонно, почти шепотом спросила Рита, несколько раз моргнула и повернулась на бок. Пружины кровати под ней гулко заскрипели. Рядом заворочались Зоя и Маша.

— Я, Ритуль, я, — также шёпотом ответила ей Катя. — Душно что-то, не спится, сейчас спущусь вниз подышать. Ты поспи ещё. Рано, утро только.

Рита слегка кивнула, снова легла и тут же уснула.

Катя уже хотела слезть с кровати, но остановилась. Маша ворочалась во сне, заставляя пружины все больше и больше поскрипывать, сбила с себя одеяло. Оно упало на пол. Катя тихо, стараясь не шуметь, подошла к ее кровати, подняла упавшее одеяло и аккуратно накрыла им Машу. Как только одеяло коснулось Маши, она сразу же перестала ворочаться и крутиться, легла спокойно. Ее кудри разметались по подушке, а на лице появилось умиротворенное выражение. Она тихо-тихо дышала, снова крепко уснув. А в уголках ее глаз Катя почему-то углядела маленькие слезинки.

Катя шагнула в сторону, остановилась, осторожно оглянулась на спящих боевых летчиц и штурманов, быстро переоделась, захватила с собой расческу и, лавируя среди не менее скрипучих половиц, спустилась со второго этажа вниз.

Она дошла до умывальника. Они вместе с девчатами недавно смогли достать несколько банок с синей и белой краской и пару дней назад сообща его покрасили. Он теперь выглядел аккуратно, а на боку Зоя белой краской нарисовала облака.

Умывальник был таким же, как у всех: конусобразная ёмкость и небольшая пимпочка на палке, которая одновременно служила и краном, и замком.

Катя приподняла пимпочку на длинной металлической палке вверх, загнала ее внутрь умывальника, и вода полилась на протянутые Катины руки. Умывшись прохладной водой, Катя пимпочку отпустила, та упала, перекрыв воду.

Потом расчесалась и снова задумалась.

«Что такое меня тревожит? Что?»

Катя вернулась на веранду, распахнула настежь окно. Придвинула стул поближе, села.

Она размышляла, глядя на молодые зеленые листочки липы, а веранду наполнял лёгкий летний ветерок, и с каждым его дуновением дышать становилось все свободнее, свободнее.

Катя любила эту веранду. Только она этот первый этаж дачи называла «верандой». А как его иначе называть? Здесь было просторнее, чем наверху, и даже светлее. Здесь Саша сумела даже собрать работающее радио, которое девушки включали почти постоянно и по которому дикторы передавали сводки с фронта и иногда танцевальную музыку. Вон в углу стояла импровизированная гладильная доска, сделанная руками летчиц, черная швейная машинка с ручным приводом. О, сколько раз эта швейная машинка выручала девушек! Её, совсем небольшую и компактную, в светлом футляре, с собой еще из Москвы забрала Нина, да так и возила. Мама Нины очень любила шить, создавать простые наряды для своей единственной дочки. И Нину, конечно, научила. Нина была одной из первых, кто предложил в эскадрилье перешивать полученную форму. Девушки в полку были практически все миниатюрные, хрупкие на вид, а вот форма, которая приходила по разнарядке, была рассчитана на крупных мужчин. За годы войны Катя и другие девушки научились перешивать форму, гимнастерки по себе, раскраивать шинели так, чтобы они выглядели по уставу, но при этом были по фигуре. Катя восприняла это как очередную задачу, и, как ей думалось, всем полком они с ней сумели справиться на «хорошо» и «отлично». Нина же где могла доставала ткани и в свободное от службы время творила. Для своих боевых подруг она шила платья, юбки... Как же давно в полку была Нинина швейная машинка!

Кате вдруг вспомнились первые недели на фронте. Как же все было нелегко! Уже в первые недели им всем пришлось испытать сложности с армейской дисциплиной, горечь утраты, боль первых потерь техники и летчиц! Как же ей самой было неловко от того, что за несколько месяцев подготовки в тылу она так и не научилась различать воинские знаки отличия на петлицах и постоянно путалась, а однажды даже капитана назвала «товарищ полковник». Сейчас, конечно, это вызывало лишь улыбку, а тогда Кате было не до смеха. Эта неловкость, неумение тонко чувствовать и понимать армейские законы, беспрекословно соблюдать дисциплину, уметь верно, подробно и полно рапортовать о вылете, о выполненной задаче вылезали, как говорила потом Рита, изо всех дыр. Катя помнила, как однажды из-за внезапно нарисовавшихся почти вплотную немецких танков им срочно пришлось сворачиваться, «переносить» аэродром намного восточнее, а вот передать эту информацию уже взлетевшим самолётам они не могли: не было радиосвязи. И подготовленного нового аэродрома тоже не было. Как иногда не было машин для перевозки, и девушки шли туда своим ходом. Как передавали лишь приблизительные координаты и на свой страх и риск для других экипажей жгли костёр.

Катя вспоминала свою первую бомбежку, где из-за темноты долго потом сомневалась: попала или нет?

Как ее саму опытные летчицы многократно заставляли в унтах и комбинезоне влезать в кабину самолета и вылезать из нее.

Сколько всего было!

А этот утюг им отдали в одной из деревень. К ним тогда подошла маленькая сухонькая старушка, поблагодарила всех и вручила утюг. Он был чёрный, тяжелый, с толстой металлической подставкой. В него надо было закладывать угли, а не греть его самого на газовой плите, как было привычнее Кате. Здесь же, на веранде, летчицы обсуждали боевые вылеты, разбирали ошибки, здесь оплакивали погибших, здесь рисовали новые маршруты, здесь встречали гостей. Гостей, конечно, было немного, и бывало это ой как редко, но каждой все равно хотелось хоть нанемного прикоснуться к мирной жизни. Здесь же, на импровизированной сцене, девчата показывали придуманные номера, читали стихи, пели песни.

А Томочка? У Томы лучше всех в эскадрилье получались блины и выпечка. Ровные аккуратные стопки ажурных блинов, румяных, аппетитных. Тома умела делать блины практически из всего, пусть только будут мука, вода и яйца. А ее пироги? У них в полку было принято, что каждой на день рождения вручали маленький пирожок, булочку. Тома кулинарила так вкусно!

Однажды по случаю уж очень удачной бомбежки Тома и девушки испекли целую блинную башню, которая раскачивась, грозила немедленно рухнуть на пол, если ее вот тот час же не разберут по другим тарелкам.

Катя такие блины ела только у бабушки. Тома же смущалась, краснела и слегка улыбалась в ответ на похвалы. Она была самой молоденькой, ей совсем недавно исполнилось восемнадцать лет, она училась на втором курсе биологического факультета. Но какая сила была в этой юной и хрупкой девушке! Она ни разу ни на что не пожаловалась, сначала летала как штурман, а потом переучилась на летчицу. «Тома умеет вести машину ровно, спокойно, с ней лететь совсем нестрашно. Вот и вчера она вместе со своим штурманом вдвоём сделали десять вылетов».

Катя перебирала в голове моменты прошедшей недели, боевые задачи, думала про рапорты, отчеты, про статистику боевых вылетов, как вдруг ее мысли перескочили на своих боевых подруг.

Таня с Леной, летчица и штурман, закадычные подруги, повстречавшиеся только тут, в полку, снова вчера вечером решили продолжить ставшее негласной традицией рассказывание сказок под крылом У-2, дожидаясь чуть более приемлемых летных условий. Таня — студентка второго курса химического факультета МГУ, Лена — воспитательница детского сада. «Сколько же Лена знает сказок! И русских народных, и волшебных, и бурятских, и чувашских, и белорусских. А сколько стихов! И голос у нее такой чарующий, голос настоящего рассказчика. А Таня, известная всем в полку любительница химии и всяких хитрых химических элементов, открылась для всех с удивительной стороны и искренне смогла всех в эскадрилье заразить своей любовью к созвездиям».

Катя смотрела вперед.

«И чего я так разволновалась? Девчата ведут себя как обычно...»

Катя подумала про Риту, про Зою с Наташей, про Дину, про Машу...

«Нет! Не как обычно. Маша, Маша Светлова!»

Катя вспомнила, как Маша, еще пару месяцев назад весёлая и звонкая, радовавшая всех в полку на днях самодеятельности исполнением русских народных песен, вдруг становилась все смурнее, задумчивее. Часто молчала, не разговаривала. Просила дать ей побольше вылетов. Била, била врага с остервенением, стремилась так замаскировать самолеты, чтобы никто ни рядом, ни с воздуха не смог о них догадаться. А совсем недавно, около месяца назад, вдруг перестала хмуриться, все чаще улыбалась, радовалась и вскакивала по утрам раньше всех. Чудеса — да и только!

У Маши горели глаза, горели каким-то вдохновляющим блеском, заражающим всех вокруг радостью. Она словно светилась изнутри. Тогда еще Катя думала, что она так радуется полученному из дома письму, а кто бы не радовался, если получил бы подробное многостраничное письмо, полное домашних милых мелочей! Маша даже зачитывала некоторые абзацы того письма. Читала написанные рукой своей мамы строчки про то, что та получила весточку от отца, что он жив, что воюет, что передаёт горячие приветы, любит и очень скучает, про своего младшего брата, который недавно научился читать и теперь вовсю тычет пальчиком в книгу и так серьёзно читает по слогам. Про то, что погода налаживается, что сама ее мама выздоровела и больше не кашляет, что снова ходит на работу. Катя помнила, что Маша тогда от избытка чувств подбросила письмо в воздух, легко поймала его и, зажмурившись, крепко прижала к губам и поцеловала. А потом, широко улыбаясь, вскочила и помчалась по лестнице наверх, в «светлицу».

Маша в тот же день села писать письмо домой.

Примерно тогда же Катя случайно застала Машу в углу веранды с развернутой свежей газетой. Маша, увлеченная чтением, даже не заметила подошедшую Катю, а вот Катя увидела, что на Машином лице цвела такая счастливая улыбка.

— Что пишут? — спросила тогда, помнится, Катя. — Хорошими новостями с фронта или из тыла надо делиться!

Маша же внезапно поменялась в лице, чуть не подпрыгнула на месте.

— А, это ты, Катюша! Как же ты меня напугала! Не подходи, пожалуйста, в следующий раз так бесшумно! — попросила Маша и резко почему-то закрыла газету.

— Маша!

— Что?

— Прости, пожалуйста, не хотела. Так что пишут-то?

— Да вот, смотри, — и Маша, снова открыв ту газетную полосу и улыбнувшись, показала на статью. — Сводки с фронта. Бьём фашистов!

Она в третий раз улыбнулась и, попрощавшись, вышла.

Катя тогда мимоходом посмотрела тот газетный разворот. Да, сводки с фронта там были, корреспондент подробно рассказывал в газетной статье про удачи в боях, а рядом была небольшая фотография и список награжденных. На фотокарточке были запечатлены три летчика, которые стояли рядом: один высокий, очень суровый, со слегка поджатыми губами, с крупными чертами лица, отдаленно напоминающий былинных богатырей. По середине расположился самый из них троих крепкий, хорошо сложенный, хоть и низкого роста летчик. Взгляд его пронзал насквозь даже с фотографии. Катя тогда еще поежилась. Взгляд у него был строгий, она даже сказала бы, что сердитый. Кате подумалось, что, вероятно, фотограф очень долго возился с тканью и все никак не мог сфотографировать.

А слева на фотографии стоял утонченный, стройный, из них самый изящный летчик с тоненькими аккуратными усиками. Он смотрел в объектив просто, без какого-то напряжения, на его губах играла лёгкая улыбка.

Под фотографией шел список награжденных. Его она бегло пробежала глазами. «Старший лейтенант Туча, майор Булочкин, капитан Кайсаров».

Катя резко тогда одернула себя, подумав, что зря так тихо подошла и напугала подругу. «Радовалась Маша нашим победам, а тут я!» — слегка пожурила она саму себя и надолго забыла об этом случае. До сегодняшнего утра.

«Так в чем же дело? В чём? Что не так?»

Катя снова начала думать про Машу. Она нахмурилась, чуть сжала губы.

Неделю назад Маша, встряхивая гимнастерку, выронила в «светелке» из ее внутреннего кармана какую-то маленькую фотографию. Фотокарточка тыльной стороной спланировала как раз под ноги Кате, и она уже присела, собираясь её поднять, как Маша вдруг ни с того ни с сего резко бросилась вниз и, успев раньше Кати, подняла и сжала в руке.

— Маша!

— Что «Маша»?

— А ну-ка, покажи!

Маша, как показалось Кате, обреченно открыла ладонь и протянула фотографию. На ней были изображены сама Маша и, видимо, ее родители и совсем еще маленький Машин брат.

— Ой, Машка! Ты чего так перепугалась?

— Да я и сама не знаю, Катюша. Рванулась — и всё. Автоматически как-то.

Катя вздохнула.

«Маша — хороший товарищ, замечательный маскировщик! Именно она подняла маскировку на такую высоту, что ни один проклятый фашист не смог найти и разбомбить наши машины. А ведь как трудно ей приходится: не везде есть шанс найти такие нужные для маскировки ветки. А Маша — молодец, вместе с другими девчатами сделала такие маскировочные сетки для наших У-2! Сверху ни за что не догадаться, что внизу, вот совсем рядом стоят самолёты!»

Катя чуть пригладила рукой волосы.

Зря она, наверное, подумала так про Машу, что, дескать, скрывает та что-то. «Не может Маша скрытничать! Не может! Боевые задачи она выполняет хорошо, а если что-то случилось, так обязательно же сама расскажет. Как в прошлый раз, когда взволновали ее строки Твардовского про «Василия Теркина». Как в другой раз, где она долго думала, пару дней ходила сама не своя, но потом все же высказалась про ошибки на «тактической конференции»! Да и нет ничего такого. Сложная неделя. Сложная. Работаем на пределе своих сил».

Катя снова вздохнула.

Мысли о Маше так в Катиной голове и не сложились в какую-то полную мозаику. Катя потерла переносицу, отгоняя утренние тревожные думы прочь: ей совершенно не хотелось начинать такой ясный солнечный летний день с тяжёлой головой. Веранда полностью проветрилась, ворвавшийся ветерок забавно и весело шевелил занавески, едва развевая легкие пряди Катиных волос.

Знакомо заскрипели половицы лестницы: так спускалась только Рита.

Катя уже успела выучить особенности походки каждой из эскадрильи. Рита всегда забывала про третью снизу ступеньку. Зоя спускалась бесшумно, но опиралась на перила, Лена по лестнице сбегала, Тома осторожничала, а Таня после ранения в ногу спускалась, преодолевая ступеньки по одной. Тяжело наступая на ноги, спускалась Зоя. «Ей не повезло больше всех. Или больше всех повезло?» На обратном пути после бомбежки они попали под обстрел, загорелся двигатель, пламя перешло на самолет, но каким-то чудом Зоя смогла сесть и вместе со своим штурманом выбраться из горящего самолета. О том случае после череды госпиталей теперь напоминали лишь тяжёлая походка и шрамы от ожогов.

Рита, задорно улыбнувшись, еще с лестницы негромко спросила Катю:

— Доброе утро, полуночница! Ты чего в такую рань раньскую поднялась? Не спалось?

— Не спалось, — вторя ей, в полголоса ответила Катя.

Ритины кудрявые волосы после сна торчали во все стороны, делая ее похожей на золотистый одуванчик. Она спустилась на две ступеньки ниже, шагнула на пол веранды, потом потянулась, поднялась на носочки и сказала все так же в полголоса, чтобы не будить девчат:

— А я так хорошо спала! Так хорошо! Мне дом снился, а не как в прошлый раз. Помнишь? Всё ночами от прожекторов спасалась. А они глаза слепят, лететь спокойно не дают! Куда ни посмотри — везде лучи. И яркие такие, злые. Фашистские, одним словом! Просыпаешься, а руки так и чешутся побольше бомб на них сбросить, чтоб погасить, чтоб навсегда запомнили, почем фунт лиха! У-у! Гады! После таких снов злость берет, понимаешь? А сегодня так хорошо! Мне наша кошка снилась, представляешь? Муська. Лежит, лапки вытянула, коготки выпустила, мурлычет на всю Ивановскую! Ну, про ту, что была белая с пятнами, про хорошую крылосоловку. А?

Катя кивнула. Она хорошо помнила про Ритину кошку, Рита не раз про нее рассказывала. У Кати дома животных не было, но в детстве ей часто мечталось о своей кошке. Или собаке. Да хоть... Она часто упрашивала маму сходить на Птичий рынок, где можно было купить породистого щенка, говорливого попугая, рыбок любых цветов и размеров. Мама не всегда соглашалась, поэтому походы туда воспринимались Катей как праздник.

Катя потерла глаза ладонью.

— Катюша, да ты ж спишь на ходу! Или задумалась? — обеспокоенно спросила Рита, увидев, что Катя трет глаза.

— Да нет, Ритуль, не сплю, — ответила Катя и широко улыбнулась подруге. — Задумалась про Птичий рынок. Все детство хотела кошку. Обычную кошку, трехцветную. С пушистой шерсткой, мягкую-мягкую, чтобы приходила мурлыкать, чтобы погладить было можно.

— Кошка — дело наживное, — ответила ей Рита, — сама придет. Животное гордое, самодостаточное. Как у Киплинга, помнишь?

— Так когда придет? И куда?

— Только после войны, — с серьёзным лицом, без тени улыбки сказала Рита. — Вот война закончится, она сразу же после войны к тебе и придет. Придет и скажет: «Вот она я!»

Катя прыснула.

— Ой, Ритка! Договоришься! Ой, договоришься!

— А что такое? Ты же сама кошку хотела!

— Ладно уж.

И они обе синхронно рассмеялись.

— Пойду поставлю чайник, — сказала Рита Кате и, мурлыкая под нос свою любимую песню, вышла.

Катя все смотрела ей вслед. Потом встала, поправила волосы и с улыбкой пошла за Ритой и на полдороге внезапно остановилась.

Потому что вспомнила!

Вот что ей мешало, тревожило и не давало уснуть! Завтра в эскадрилью должен прибыть новый командир!

«Завтра в эскадрилью должен будет прибыть майор Булочкин, а у нас еще ничего не готово! Сколько всего надо успеть! Сегодня, конечно, не время для генеральной уборки, но придется поднапрячься. Надо будет обязательно поговорить с Зоей о краске. Ну не хорошо, что рамы такие неаккуратные! С другой стороны, жалко, конечно, что майор — мужчина, может и не выдержать нашего ритма боевой работы».

Катя мысленно намечала план работ, а веранда постепенно наполнялась голосами, смехом, шутками-прибаутками. Девушки просыпались, спускались вниз, выходили на улицу, умывались, приводили себя в порядок.

А Маша... Маша всё ещё наверху спала.