Даже боги не могут уйти от смерти. Единственный сын Аменемхета Третьего. Умер ночью. Пахло миррой и сладким миртом. Опустел трон из кедра и золота – трон Египта. И жрецы молчали в одеждах без украшений. Никого не осталось кто мог бы принять решение.

Она не плакала над своим мёртвым братом – над сводным братом, отцовой первой отрадой. Его имя не повторят больше в этих залах. Но она пока еще этого не приказала. Он её ненавидел – истово, с детства, гневно. Во всём превосходила его царевна: в письме и в счёте, в управлении колесницей. При дворе откровенно желали её в царицы. Она стала б женою, но брата призвал Осирис, и брака на благо династии не случилось. И теперь стоит она в траурном голубом – золотой урей возвышается надо лбом. Даже в честь смерти она его не сняла. Очи её – миндаль, кожа нежна, бела. Тонкие руки без колец и браслетов. Равных по красоте ей в двух царствах нету. И, едва погребальные справлены торжества, она вся – как натянутая тетива. Созывает визирей, чиновников и жрецов. Густо подводит глаза и красит лицо, умащается мускусом, облачается в царственный немес. Верхний жрец подаёт ей корону покорно, немо, отступает с поклоном. Дымят и дымят кадила. Она называет себя красавицей крокодила – бога Себека, защитника всех людей. И на трон садится – ради великих дел. Суждены ли они первой женщине-фараону? До неё они были лишь регентши по закону. Но Нефрусембек – василисса, сама богиня. Все слова и деянья царицы теперь благие, и вечность садится кошкой к престолу черной. И расшит плащ владычицы тонкий, раззолочённый, плиссированный, бирюзою и яркой яшмой. И вдруг Прекрасной от власти становится страшно. На женских плечах впервые она, о боги! Не будьте же к своей дочери слишком стрОги!

Елена Холодова

12 марта 2026 г.

В России наступили нулевые. Он, чуя крови деда мощный зов, махнул поглубже в темноту лесов, и там и перекинулся впервые. Дом старый старовера-лесника стоял на дальней брошенной делянке. В горах на небольшой такой полянке, где по весне покров от маков ал. Как раз сейчас и грянула весна. Черт разбери её в его-то положении! Почти лишённый отдыха и сна, он вкалывал, как будто бы скаженный. Все думали - Владимир нелюдим. Отчасти, в общем, так оно и было.

Но дело в том, что у него в груди совсем не с человечьим сердце пылом, а с волчьим. И зовёт его луна – обрушивает запахи и звуки. И шерстью покрывается спина, и в лапы трансформируются руки. Вперёд, вперёд, зовёт весенний лес – вот зайца след, вот сойкино перо, в оттаявшем ручье оляпки плеск. Вокруг сосновый бор в могучий рост. Хрустит под лапой наст, шуршит протал, латунный лунный светится портал, и хочется влететь в него с разбега. И пахнет ландышем от тающего снега, и волк бежит – за горы, за леса, за царства тридеватые в тумане, за синие моря и океаны, неся капели капли на усах. Крылами машут ели и неясыть, рассвет спешит багряным опоясать, луна ждёт песен. Прямо на луну он воет своё долгое «Ауууу!»

Его вовек не примет волчья стая. Такого мига просто не настанет, ведь половина человека в нём. Без света пуст и темен старый дом. Он топит печь, усталый и голодный. Нос тёплый и сухой, и не холодный. Так странно видеть пальцы без когтей. Когда-нибудь он точно одичает. Из всех известных зол, из всех смертей, подальше одиночества, отчаянья, он станет зверем – зверю не болит. Ведь волка сохраняет соль земли, луна сияет в сердце. Тем и лечит. С ней кажется не бесполезной вечность, отпущенная оборотню нынче и в волчьем и в людском его обличье.

Она явилась, как в июле теплом снег. Сияло солнце – круглый жёлтый снэк. Цвели кипрей, душица, зверобой. Шёл дождик тихий ласковый слепой. Она снимала на смартфон жуков, ступала в земляничнике легко. Шмели гудели, лошади паслись, царило лето северной земли. И вышел волк, и был огромен волк, окутанный в лучей дрожащих шёлк. И замер мир, принюхавшись и глядя на полное бесстрашье в женском взгляде. Она прекрасно знала кто под шкурой – что он пьёт чай с черёмухой и курит, что любит кашу с тыквой, пироги. Она – из ведьм, из оборотниц тоже. Её волчица под медовой кожей вела, внутри сгорая от тоски.

Судьба сидит на облаке с ватрушкой. Ей ведомы пути, сердца и души, она плетет живое полотно. И волк шагает – нос коснулся пальцев, и пальцы дрогнув, приласкали нос. Ей нечего отныне опасаться. И зверь скулит, и подползает ближе, ладони ей, ключицы, губы лижет. И вскоре на траве смартфон лежит – над ним летают осы и стрижи. А в край берёзового шепчущего ситца бегут огромный волк и с ним волчица. И ждёт хозяйку старый дом-отшельник, накинув на конёк сосновый шелест. Он верит – будет жизнь тут, будут дети, и будет день грядущий звонко-светел, и сквозь идущие несметные века лес будет добр всегда к его волкам.

Елена Холодова

18 января – 16 марта 2026 г.

Однажды ты понимаешь – не всё так просто. Деда Мороза, может и нет, но зато под койкой на сто тысяч процентов живёт подкроватный монстр, но ты его не боишься почти нисколько. Ну, разве что капельку, где-то на треть печеньки, которую не догрыз под кефирчик в полдник. Мама её в буфет убрала зачем-то, но ты где лежат дома сладости, точно помнишь. Говорила: «Станя, не трогай – это на завтра. Пригодится вам с папой к чаю вдвоем на завтрак!»

И крадешься, когда все спят, за заветной сластью – выманить монстра. Точно ли он рогатый? А хвост шипастый, а туловом он горбатый? Интересности, и конечно, страсти-мордасти. За окнами – март крепчает теплом весенним. Бабушкой перец и помидор посеян. Ты идешь в тапках с мишками – монстровый открыватель, и ныряешь отважно во тьму под твоей кроватью. Только там тишина и пыль, как в стране глухих. Только и слышно твоё «А-а-а-а-а-аааапчхи!»

Ты расстроен, разочарован, идешь к буфету – со слезами ешь уже третью подряд конфету, когда он выходит – черненький и лохматый. Неподвластный науке, вере людской и марту, с улыбкой зубастой, няшный и круглоухий, а уши покрыты мягоньким тёмным пухом.

Говорит: «Привет, любопытный отважный мальчик! Ум у тебя острей, чем соус шрирАча! Я не существовал до того момента, как ты меня не изобрёл на своей планете – под своей кроватью, в пустом подкроватном мире, в сто первой на Белом проспекте большой квартире. Теперь я – часть обыденной жизненной суеты, ведь я – это ты!»

Монстр такой же добрый, как ты, приколист и рëва,
мечтает стать космонавтом, о лыжах новых,
любит сладости, и с колбасой варёной батон.
Ты – это он.

12 марта 2026 г.
Елена Холодова

Понимающий рыб человек объявляет весну - забывает он шарф и перчатки, хватает перловку. И на берег идет. Небо солнца купает блесну в ещё стылой реке, ото льда бирюзово неловкой. Человек этот скуп на слова, но внутри него свет. Он сплетается в образы, рыбе понятные каждой. И плывут караси, забирая левей и левей - прямо к месту, где их поджидают с распаренной кашей.

Собираются окуни. Каждый пятнист и шипаст. Звук гармоники крохотной ясен малькам и матёрым. И становится под сапогом человеческим наст не колючим, а рыхлым, и с виду почти уже тёплым. Мир хранит от отчаянья рыбья прохладная речь. По велению щучьему смерть уступает надежде. И лещи продолжают, как могут, сегодня беречь тех, кого не могли, не умели, не ведали прежде.

Понимающий рыб человек сеет кашу в реке - и распаренных зёрен язык так и прост и понятен, что великую суть может каждый из нас в кулаке принести по утру молчаливым чешуйчатым братьям. Но покуда мы верим, что рыбы немы и глупЫ, рыбы тоже не жаждут землянам доверить секреты. Человек, понимающий рыб, на границе судьбы, объявляет весну, призывает гармошкою лето.

Елена Холодова

18 марта 2024 г.

Вот и жених тебе, девушка – плачь не плачь,
А все равно ты невеста его отныне.
Полон мышей летучих зеленый плащ,
Пахнет он синим пламенем и пустыней,

Пахнет костром погребальным и хвойной мглой,
Кипарисовым дымом, страхом горько-соленым,
Оливковым маслом напополам с золой…
Угораздило обзавестись же таким влюбленным!

Шла собирать тюльпаны на склон холма.
Этот мужчина ждал тебя на вершине
Ты, глупая, улыбнулась ему сама –
И этим, наверное, страшное совершила,

Потому что в его глазах загорелась страсть.
Врут, что сердце Аида в широкой груди не бьется.
Но слаба на земле подземного бога власть,
Мрамор скул обжигает жестокое жаркое солнце,
И, кажется, он вот-вот отвернется,

Но, глаза прищурив, мрачно глядит в упор,
Приручает взглядом, гладит по складкам платья,
И никак завести не решается разговор,
И звенят браслеты на тонких ее запястьях,

И весенний ветер шевелит калиптры лен,
И пыльца оседает на ремешки сандалий,
И взор напротив стоящего раскален,
Как жаровня, довЕрху наполненная сандалом…

«Кто ты, кИрие, что стоишь на моем пути?
Мне неловко, что смотришь так пристально, дай пройти…» –
И, сбилась на полуслове, и замерла,
И под ноги ей змеями черными хлынула мгла…

Вот и жених тебе, девушка, чем не мил?
Он гранатовой черной нитью шею твою обвил,
Он, поверишь ли, никого еще не любил!
Не отказывай – посмотри на него без гнева…
Тартар стонет справа, воет и плачет слева –
Тартар душу твою поймал в свой огненный невод,
И выпутаться царице не будет сил…

Аид приводит невесту на берег Стикса,
Цербер ей лижет ладони, скулит и просит
Себя погладить, и тычется мокрым носом
На берегу, что белее соли и риса.

Она убегает – впервые почти удачно,
Муж наказать бы должен, но смотрит мрачно,
Хлопнув дверью уходит, неделю не говорит.
Жесток со всеми, кроме жены, Аид.

Вторая попытка кончается в тронном зале,
Он смотрит поверх нее матовыми глазами,
Выплевывая: «Свободы тебе не дам…»
Идут, красоты не затрагивая, года.

А на земле, говорят, по ней мать скучает,
Греции славной беда от ее отчаяния –
Оливы плодов не дают, виноград гниет:
Все во имя тюльпановое Ее…
……………………………………………………………………………………………………..
«Уходи!» – говорит Аид, весь он – полночь и одиночество.
«Хорошо» – отвечает, и вдруг понимает: идти от него не хочется…

Е.Холодова

18 июля 2018 г.

Твердит молва: дочка князя, мол, волколачка! Да красы такой, что князь её в терем прячет. Но она ночами сбегает в леса с волками, обращает детей своим огненным взором в камень. На погосте втыкает нож с костяной ручницей, кувыркается через него, да встаёт волчицей.

Старый князь перед людом гудящим хранит молчание. Особенно языкатых гвоздит очами. Но, как известно, платков на ротки не хватит, коль про то говорят в каждой доброй хате.

Шепчет княгиня: "Надо, Хозяин, замуж девку отдать - ведь на носу зима уж. Пятнадцать годочков мИнуло лебедице. Дальше держать в силках её не годится. Надо бы воли, чтобы пришёл охотник, а то нам с её красою одна сухотка... "

Сладислава те материнские думы знает. На ставнях светлицы её льётся вязь резная, перины мягкИ, а яства - меды да мясо. С детства княжне нет ни в чем отчего отказа. Любимая дочь, единственная меж братьев. Полны сундуки её золотом шитых платьев, аметистовых бус, жемчужных тугих очелий, поволок, что пересыпает полынью челядь, сафьяновых сапожков с меховым подбоем...

У Сладиславы вразлет смоляные брови. Косы - иссиня, чёрные, словно слива, которая летней ночью умыта ливнем. Глаза - янтарь, да стан тополинно-тонок. О её красоте говорили ещё с пелёнок. Вот только она звериная, не людская. За то её мать стыдится и попрекает. А кто виноват, коль прабабка была колдовка? Ведала травы, зелья варила ловко, да пустельгой перекидывалась визгливой над зарослями бурьяна и злой крапивы. Замуж шла, по догадкам, уже тяжёлой. Носила дитя пока, взгляд становился жёлтым. А повитухам за роды отдали столько, что каждая дом купила и три телёнка. Потому что мальчонка явился на свет волчонком...

Вот уж дедуля ей удружил - спасибо! Золота горстью Сладе в судьбу отсыпал! Каждое полнолуние в шкуре бегай, будь чужой волкам, а с людьми не будь человеком. А теперь вот татя заладил: "Начнём смотрины! МинУли уже пятнадцатые именины. Тебе - невеститься, а женихам - женихаться!"

Вот не знала б, что любит, подумала - насмехается.

Сладислава плащ свой нитью серебряной расшивает. Та струится в пальцах, послушная и живая. И растут на коричневой шерсти ведуньи-ели, и медведем могучим меж них затаился Велес. И бегут в осиннике юном, певучем, звонком серыми пятнами родичи Слады - волки...

В том плаще на резном крыльце жениха встречала. Глядела прямо мерцающими очами. Держала соль и хлебы на расшитой ткани, подавала гостю не дрогнувшими руками. Черноглазый конунг с улыбкой щипнул от корки, окунул подношенье в солонку со знатной горкой. Сделал вид, что ест, но Слада глядела зорко - сделал вид, что пробует, да и отбросил в снег.
Это что же... Жених её тоже не человек?

Речь варягов отрывиста и гортанна. Путь их - мечи и море, щиты и пламя. Скользящи движения, слишком резки повадки. В краю их живётся, верно, совсем не сладко.

А мать рассыпалась - красавица, мастерица, на дочь её вся округа не наглядиться. Ингвар смотрел пристально, цепко тяжёлым взором, и Сладе казалось - живут на плаще узоры. Ухает филин, льётся луна на стаю, снег в их следах проминается и не тает... Дружина пила. Отец улыбался скупо. Улыбка не трогала очи - одни лишь губы.

Знал, отдает не девку - осиный улей. Как бы потом с позором не возвернули. Дружина по кругу пила из дубовых братин. Сладислава сидела в богатом парчовом платье. И от красы её жуть пробирала стужей: такая отдаст своё тело, да вынет душу. В ней всё чересчур - слишком ярко, нездешне, дико. Она - как средь тёрна садового земляника из самой дремучей, душистой лешачьей чащи, которую людям в насмешку принёс лядящий.

Но на утро, когда отгремела в хоромах свадьба, Ингвар невесту по правую руку садит, застегивает серебряные браслеты, приносит жене на крови сорок три обета, и целует супругу в ладонь, и сплетает пальцы - теперь он имеет право её касаться.

Дорога длинна. За стенАми шатра - зима. Остались в детстве высокие терема. Луна растёт - сквозь вьюжную шаль нежна. А значит, недолго пробудет женой княжна. Поднимут на копья и вилы, пронзив бока... Не петь ей песен, да не носить шелка. Не качать дочерей, не целовать сыновей - ничего не будет в чужой стороне у ней. Только страх и гибель, ненависть, только боль. Волколачке нелепо рассчитывать на любовь…

Сладислава сидит в шатре - не ест, не пьёт. Глаза, как луны, огромные у неё. Скулы остры, и коса по спине змеёй...

Входит в шатёр Ингвар, подаёт вина:
-Пей, а то, как покойница ты бледна. Пей, и не медля к дружине ступай за мной!
-Но... Но куда? Сейчас ночь, и метель, темно...
Так посмотрел, что Слада замолкла враз. Выпила кубок, беззвучно шепнув: "сейчас!", и вышла во вьюгу, танцующую в ночи. Воздух морозен, звонок, колюч и чист. И вокруг горят волчьих глаз янтари во тьме, и ветер треплет пепельно-серый мех.

И стая воет, смыкает тесней кольцо, и тающим воском мужа плывёт лицо. И вот перед Сладой могучий огромный зверь, и глаза его чёрные, словно змея в траве.

Сладислава глядит на луну, чуя власть её,
и в кругу волков, волчицей сама встаёт.

Елена Холодова

9-10 августа 2023 г.

Мне снится небо. Ночь за ночью снится. Я так боюсь уже смыкать ресницы, что, кажется, насквозь пропитан солнцем жестоких, душу выжегших бессонниц. Внутри гуляет ветер, студит рёбра. Бежит по кочкам острых позвонков. Сжимает сердце, как железный обруч, и жжёт глаза мне перечным песком.

По вечерам у жаркого камина рукою глажу белое крыло. Тюльпаны цвета яркого кармина качают головами за стеклом. А старый замок пахнет пшенной кашей, бараниной и сырным пирогом. Я прихожу закат встречать на башню, стою на стылом камне босиком. Смотрю на небо - как оно прекрасно! Болит крыло, пульсируя в плече. "Простудитесь, мой принц!" - спешит мой Ласло. Мой старый верный дядька-книгочей. Почти слепой, с подсвечником латунным в дрожащей слабой крохотной руке, он добавляет: "Вас же так продует! Ну что же вы в камзоле, налегке!" Он причитает, в плащ меня закутав, ведёт от высоты манящей прочь. И я опять, сестра, боюсь минуты, когда в окно ко мне заглянет ночь.

Пока зевками снова сводит скулы, я вновь открою сундуки во тьме, и на пол сяду около, тоскуя, на шкуру волка, прямо в мягкий мех. Рубашек здесь без счета и без меры. Ты их связала после той, одной, что лишь один рукав в себе имела, что бесполезна нынче всё равно. Я человек, в котором лебедь бьётся. Элиза, если б только, если б вдруг, ты вырвала безумный голос солнца, и крыльев шум, что слышу на ветрУ, и тягу в это небо голубое, что снится-снится-снится и течёт по венам невозможностью и болью, покуда я на землю обречён.

В крапивных одеяниях мало проку. Я лебединой сутью одержим. Когда ты прочитаешь эти сроки, то не горюй, и плакать не спеши. Целуй моих племянников и братьев - я буду очень тосковать по ним. Носи почаще голубое платье, и старенького Ласло обними. Старик меня любил ведь как родного. Прощай сестра! Мне - пуха и пера, и неба, неба, неба голубого, в которое я возвращусь с утра!

В замке далёком горько Элиза плачет.
Лип за окном зелёный катится тихий лепет.
С башни шагает мальчик,
в небо взмывает лебедь.

18 октября 2023 г.
Елена Холодова

Двенадцать сыночков Млава снесла на жальник. Слабеньких всё детишек она рожала. Прожили день, на второй, уж гляди, не дышат.
«Испытание тебе, горемычная, послано свыше!» - сокрушалась свекровь. Не кляла Млаву, не корила. Поливала слезами бедняжек-внуков могилы, глядела в небо, да молча ломала руки. Сколько еще несчастным потерь и мУки?

Как-то Млава пошла по ягоду, и пропала. Что уж там случилось – хочешь, гадай на пакле. От самой же бабы – ни слова ни полсловечка. Будто те дни лесные отшибло с ума навечно. А потом и забылось – опять ведь затяжелела. Тошнило так, что ходила белее мела. Ела творог крупинками, стала тощей лучины. Свекровь над снохой исхудалой совсем в кручине – не сегодня-завтра пополнит ряды покойниц. Вон какая бледная снова лежит на койке!
А рожала – страшно сказать как мело да выло. Вьюга как будто хотела всю душу вынуть из роженицы да упрямого ребятишки. Млава ходила в бане, ждала мальчишку. Ей так страшно было, что снова нести в могилу – она и себе уже смерти с дитём просила.

Народилась девочка – ясная, как жемчужинка. Что-то было в ней неземное, иное, чуждое. Только кто от радости видит в девчонке странное? Живая, здоровая, господи, долгожданная! Отец ошалел от радости, плакал в голос. Нарекли Дарëнкой. Тёмен у дочки волос, а глаза, как льдинки - белое с голубинкой, в них как будто синяя стужа с мебелью билась. Подрастала Дарëнка, и всё ясней становилось – не чисто с девкой, больно уж молчалива. Все сидят по домам, а она выбегает в ливень. Подсказала добытчикам раз золотую жилу, чем подарки от мастеров себе заслужила. Другой – отыскала боярышнину серёжку, обронённую прямо в траву на лесной дорожке. В той серёжке каменья заморские так горят, что простой человек, как от солнца, отводит взгляд.

И таких историй про девку млавину - не учесть. Верно, что от беса в ней, прозорливой невместно, есть. Не людской это дар, и не девице им владеть. За такой в иное время бывала смерть. Нынче люди забыли о том, что в земле сырой есть, прорытый царём змеиным огромный ров. Во том рву - и клады, и жилы камней и руд, только люди вовеки их запросто не берут. Только Царь Ужей открывает в свой мир пути. А ещё, старики, рассказывали – мол, тих голос змея дивного. Слышит его одна – та, что в жёны Ужу премудрому суждена.

И Дарёнка измучилась – что ей не ночь – не в мочь. Млава, как могла, сторожила от лиха дочь. Но звенит чешуя по осоту, по сон-траве. Змей зовёт невесту: «Выйди ко мне за дверь. Выйди ко мне за тын, светлоокая! Одарю тебя ожерельями, поволоками, обовью тебя всеми кольцами – жарче солнц они. Выйди, выйди, моя желанная, за околицу...»
Млава спит, умаявшись. Девица – та без пояса. В рубахе одной, распустив до лодыжек волосы, шагает в темень.
«Приди ко мне, красна девица!» – его глаза жёлтыми лунами ночью светятся. Её голубые свечением откликаются. Ели колючие хищно вслед девушке скалятся. А она идёт – и прохладою подорожников омывает ей белые ноженьки, бОсые ноженьки...
Только сронит росу там, где шла Дарья, дикая жимолость. Кто же знает теперь, что случилось с невестой ужиною? Только годик спустя Млаве снится мальчишечка маленький – вот ведь копия Дарька ее, точно копия маменьки! Только жëлты глаза, и зрачки в них змеиные – длинные. Мальчик в туесе Млаве даёт духовитой малины. И смеётся, и прямо на лбу, под кудряшкою чёрной вдруг чешуйки бегут цвета зелени золочёной. И бегут по вискам, и на мочках горят, и на шее, и, как будто бы слышится тела змеиного шелест...

«Мама, мама, проснись! – голос дочки. Натоплено душно.
Слезы сами бегут - где-то дочка её и внучок.
И вдруг видит – у самого уха, на белой подушке
полный камушков ценных стоит расписной сундучок.

Елена Холодова

9 апреля 2026 г.

Я не знаю, что значит любить. Но, клянусь Амоном. Единственная, в кого мог бы я быть влюблённым – это Она. Моя муза, мой грех, мой царь. Я касаюсь кончиком пальца Её лица, и вожу по линиям, кожей запоминая, какова же Она – здесь, со мною сейчас, земная. И когда ослепят меня годы или завистники, мне в темноте Её облик светил бы истиной, которую я уже в камень увековечил. Целовал Её тонкие брови, смуглые плечи, а потом, как безумный, бросался за чертежи. А Она спала – прекрасная, словно жизнь.

Дейр-эль-Бахри мне снился и пел по ночам песками. Колоннады под солнцем безжалостным высекали, и звук долота был мне музыкой о любви…

«Сенмут, ты глядишь на царя чрезмерно дерзко...»
«Сенмут, ты почтение должное б проявил...»
Это правда, смотрел я порою с восторгом детским на песчаник храма, на женский изящный стан, на паланкина тончайшие занавески...
Я бы умер, но не сумел ни за что перестать.

Я не знаю, что значит любить. Но хотелось, мечталось – подарить Тебе вечность в посмертье, моя Госпожа. Ты глядишь – ни секрета, ни тайны во мне не осталось. Я смотрю по-мужски, и я делаю медленный шаг. Этой ночью мы те, кто мы есть – без интриг и покровов. Моё сердце подскажет, но я, как и впредь, не внемлю. Завтра утро настанет с покорных дворцовых поклонов, и я снова уйду, не сказав, как Тебя я...

Елена Холодова

8 апреля 2026 г.

Зачем тебе сдался, Настена, цветочек аленький?
Просила бы серьги да расписные валенки,
Просила бы шторы бархатные для спаленки,
Но нет – подавай цветок.

Ой, краса-девица, время тебя просватывать,
Выбирать удалого сокола да богатого
Непременно из царства дальнего тридевятого,
Чтобы дурь твою выгнать смог.

Дочь – то отцу бессонь, то ему заботушка
С рук поскорей сбывать надо это солнышко…
Настенька ходит – думы полна головушка:
Как бы не вышел грех.

Ходит до речки, в воду глядит-печалится.
Станет полегче, девка, поплачь, красавица!
Настенька, шепчут, с силой нечистой знается:
Вот для нее и просила тот алый цвет.

Сколько злословью не виться за юной девушкой –
Все ж не согнется, держится ровным деревцем,
Только в хорошее Настеньке нашей верится…
Будто плохого и вовсе на свете нет.

Все-то одна – с рассвета до самой полночи,
Все-то сама – никогда не попросит помощи.
Радужной дымкой снится она чудовищу
На краю небывалой дикой чужой земли.

Чуяло сердце – чудо случилось чудное
Алый цветок. Шкатулочка изумрудная.
На причале купцов усталые корабли.

Что тут положишь, скажешь тут, Настя, что еще?
Коль загадала дар – так ступай к чудовищу,
Будешь его ты самым большим сокровищем,
Будешь ему женой.

Страха бы девке – может, сошла б за умную,
А так – с улыбкой идет она в ночь безлунную.
Жалко, да только что теперь с ней поделаешь?
Точно пропала девушка…

Настенька чудищу тянет цветочек аленький
«Здравствуй, – рычит он, – Девочка моя маленькая!»
И обнимает так нежно, что плакать хочется,
Что отступает настино одиночество.

Что им двоим до мира, до человечества.
Мгновения их становятся целой вечностью.
Вздыхает чудовище: «Настасья моя, Настена, Настенька, Настя…»
Она смотрит в ответ, глазами, полными счастья.

Елена Холодова

Моя горлинка, моё зёрнышко, мой последыш! Ничего ты не просишь из дальних заморских стран. «Привези мне цветочек аленький, как приедешь!» - а в глазах тревога и затаенный страх.
Лишь она понимает, с морем - плохие шутки. Сколько сгубило купеческих кораблей! А старшие сыплют: «Тятя, мне бус и шубку! Тятя, мне поволок, что снегов белей. ЖЕмчуга, зеркальце, пуговок с перламутром!»
Я улыбаюсь: девки, чего с них взять! Надо бы спать, в путь едем рано утром. Господи, дай же мне снова их увидать!

Бирюзовые волны мерно качают судно. Ветер солёный брызги в лучах дробит. В трюмах моих лежат дорогие сукна и вина в бутылках зелёных, как малахит. Торговое дело капризно. Сегодня прибыль. А завтра - ступай по миру в шелках долгов. Вокруг корабля плывут голубые рыбы, вдали шелестят фонтаны больших китов.

И не свезло же - штормом прибило к берегу. Остров неведомый - сад на нём и дворец. Сумрак предутренний слабый, тревожно-серенький. Галькой шурша, в сад невиданный шёл купец. Там, во дворце правит чудище иноземное. На поверку вполне себе не плохой мужик. Вместе с ним из подсолнуха ели семечки, под чарку-другую порой обсуждали жизнь. Но главное - здесь и нашёлся цветочек аленький, что на прощанье просила меньшая дочь. Чудище потирает лапищи, скалится: «Вышлешь её, как вернёшься, на третью ночь!»

Настя тогда взяла перстенек-дороженьку. Не успели даже оплакать-перекрестить. Как живёт там с чудовищем - ладно, светло, по-божески? Отцовское сердце болит и болит в груди. Писем не пишет, весточек нет нисколечко. Надо меньшую дочушку вызволять. Прячет глаза верный его сокольничий, прячет печальный, полный неверья взгляд. Все порешили - тронулся ум от горюшка у потерявшего дочку купца-отца. Катится по небу солнышко-веретенышко, только не греет обветренного лица.

Катятся месяцы - Лютень метёт буранами. Есть ли, где Настенька нынче, мороз и снег? Купец собирается ехать весною ранней на остров, что снится и снится теперь во сне. Чудится всё ему дочь под огромной яблоней. Слезы на алый проклятый цветочек льёт. Песня летит - голос погасший, слабенький. Песней на помощь Настя его зовёт…

… Выдалось море нынче благим и тихим. Солнца лучи, как ягоды облепихи на морском бирюзовом блюдечке бирюзы. Вот заветный остров с дивным дворцом и садом. Резные у дома чудовищного фасады, что хочешь, не хочешь - радуются глаза. А вся-то тропа туда - да в цветочках алых. Как будто бы алое пламя горит у ног, как-будто когда-то здесь девица танцевала, семена бросая цветочные вдоль дорог.

«Экое диво! - все мужики дивятся, - Экое чудо! Экая красота! Выйдет ли чудище с нами сегодня драться? Или гораздо только девиц таскать?»

Вышла навстречу Настенька к ним в уборе - в блеске расшитых золотом поволок: «Зачем вы явились нести нам разор и горе? Зачем истоптали цветы каблуком сапог? Аль я не одета, обижена, голодаю? Аль я защитить прошу меня в тяжкий час?»

Подвеска на дочке купеческой золотая, височные кольца камнями горят в лучах. А перстни - царице впору носить такие! Сапожки черненым окованы серебром.
«Коль не хотите здесь, на чужбине, сгинуть! Уходите, пока я прошу вас ещё, добром!»
Хмуро глядят мужики на купцову Настю. Та на отца - и больше ни на кого.

«Дочь, а нашла ли ты здесь и покой и счастье? Как ты с чудовищем страшным женой живёшь?» Ничего не ответила Настенька, лишь с улыбкой назад во дворец по алым пошла цветам. Помолчали спасители, словно морские рыбы. И пошли на корабль, пока не пришла беда.

Дома у Насти муж укачал близняшек. Спят безмятежно в люльках и дочь и сын. Пахнет дворец их мёдом, молочной кашей. Королевич её улыбчив, высок, красив. Только в ночь полнолуния он обрастает шерстью, и близнята рогаты, когтисты, во всём звонкИ. Рычат, и ужасно по-детски гордятся этим. Муж хохочет, оскалив бритвенные клыки. Счастье отнюдь не в том, чтобы жить как люди. Оно не приемлет норм и суровых судий. Потому оно так чудовищно велико Настя сынишку гладит по тёплой спинке. Под пальцами у неё - чернота шерстинок. И на душе так правильно и легко…

Елена Холодова

3-6 января 2024 г.