ИзУмРуДнАя КоТоФеЯчКа
Вот, вы первая, кто знает что это такое.

Мне показалось, что я стал огромной каплей, в которую влилась вся сверхсоленая вода из ванны, где я парил. И что-то неизмеримое и ослепительное уже готово было отразиться во мне, но помешал проклятый чтец, — кажется, он перепутал строчки, сбился с ритма и сразу загнусавил чуть быстрее:
— Но, будучи я столь чудесен,
Отколе происшел? — безвестен;
А сам собой я быть не мог.
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь — я раб — я червь — я Бог!

Дальше я постараюсь точно описать посетившие меня переживания в порядке их появления — вслед за вызвавшими их словами.

Сначала мое тело истлело во прахе. Оно разлагалось очень долго, наверное, сотни лет. Потом раздался оглушительный удар грома, прах рассеялся легким облаком, и я понял, что теперь я свободный ум, который может стать чем угодно.

И я стал царем. Это было неприятно и тревожно, потому что я знал: скоро меня с семьей расстреляют в подвале романтические красные часовщики.

Потом я сделался рабом. Это было как прийти лишний раз на курсы „Intermediate Advanced“ в восемь тридцать утра.

Наконец я стал червем. Это был особо унылый момент — мне показалось, что время остановилось, и я теперь вечно буду рассказывать о мобильном тарифе „любимый“ в бесконечной эфирной пропасти между последним гэгом Сидора Задорного и шансоном „Брателла сам отнес матрас на петушатник“.

А потом я вдруг стал Богом.

Как передать тот миг.

Знаете, все эти приторные индийские метафоры насчет того, что Бог и его искатель подобны паре возлюбленных — это таки самая настоящая правда. Здесь, конечно, не такая любовь, после которой остаются детки или хотя бы песня „Show must go on“. И все же из человеческого опыта этот миг сравнить больше не с чем.

Так же замирает сердце перед сказочной невозможностью того, что сейчас произойдет, так же побеждаешь смущение и стыд, перед тем как полностью открыться — но только в убогой земной любви через десять минут уже понимаешь, что тебя просто использовала в своих целях равнодушная природа, а здесь… Здесь обещание чуда действительно кончается чудом. И описать это чудо, как оно есть, нельзя. То есть можно, но слова не позволят даже отдаленно представить описываемое.

И все-таки самое важное я попытаюсь сказать. Знаете, часто в нашем мире ругают Бога. Мол, бензин дорогой, зарплата маленькая и вообще мир исходит гноем под пятою сатаны. И когда люди такое говорят, они в глубине души думают, что чем больше они так гундосят, тем больше процентов Бог им должен по кредиту доверия — ведь все теперь ушлые, хитрые и понимают, как выгодно иметь за душой свой маленький международно признанный голодомор. И я тоже, в общем, примерно так рассуждал.

И вдруг я понял, что Бог — это единственная душа в мире, а все прочие создания есть лишь танцующие в ней механизмы, и Он лично наполняет Собой каждый из этих механизмов, и в каждый из них Он входит весь, ибо Ему ничто не мелко.

Я понял, что Бог принял форму тысячи разных сил, которые столкнулись друг с другом и сотворили меня — и я, Семен Левитан, со своей лысиной и очками, весь создан из Бога, и кроме Бога во мне ничего нет, и если это не высшая любовь, какая только может быть, то что же тогда любовь? И как я могу на нее ответить? Чем? Ибо, понял я, нет никакого Семена Левитана, а только неизмеримое, и в нем самая моя суть и стержень — то, на что наматывается весь остальной скучный мир. И вся эта дикая кутерьма, на которую мы всю жизнь жалуемся себе и друг другу, существует только для того, чтобы могла воплотиться непостижимая, прекрасная, удивительная, ни на что не похожая любовь — про которую нельзя даже сказать, кто ее субъект и объект, потому что, если попытаешься проследить ее конец и начало, поймешь, что ничего кроме нее на самом деле нет, и сам ты и она — одно и то же. И вот это, неописуемое, превосходящее любую попытку даже связно думать — и есть Бог, и когда Он хочет, Он берет тебя на эту высоту из заколдованного мира, и ты видишь все ясно и без сомнений, и ты и Он — одно.

Как будто я летел за вихрем искр, и был одной из искр и всем вихрем, и смеялся и пел на разные голоса… Продолжалось это совсем недолго, не больше секунды, но за эту секунду я познал так много сокровенного, что странные и непостижимые видения преследовали меня потом не один год. Словно я зашел в небесный дворец по другому делу — хотя довольно непонятно, какие вообще могли быть дела у Сени Левитана в небесном дворце, — и случайно заглянул в ковчег великой тайны…

Я увидел ангелов в дарованной им силе и славе. Я ощутил их просто как сгустки силы, могучие законы и принципы, на которых покоится мир. Если я скажу, например, что закон всемирного тяготения — это один из ангелов Божьих, так вы просто засмеетесь. А между тем, так оно и есть. Мыслящий человеческий ум, который подвергает все сомнению — тоже один из ангелов, и таковы же пространство и время, рождение и смерть.

Некоторые из ангелов поистине страшны, особенно Смерть и Ум, и если понять, что они делают с человеком и как это выглядит на самом деле, так можно сойти с ума от страха. Но Бог всегда в человеке, и не надо бояться ангелов, потому что именно из человека Бог на них смотрит, и поражается, и смеется, и плачет, как дитя… И много других тайн увидел я в тот момент, записать их все не хватило был длинного свитка. А думать, что такие вещи можно писать карандашом по бумаге, мне даже как-то смешно.

Потом я лежал в соленой воде, и слезы двумя ручьями текли из моих глаз, и я уже знал, что одна эта секунда искупила и все мои беды, и все страдания мира.

— Господи, — прошептал я, — ты поразил меня в самое сердце…

— Тысяча семьсот восемьдесят четвертый год, — отозвался в моем черепе сальный бас радиодиктора. — Гавриил Романович Державин. Ода „Бог“.

Взрыв этот был так силен, что исчезло все, включая меня самого.

Когда я пришел в себя, я не чувствовал ни боли, ни страха. Исполнитель сгинул в этой вспышке вместе с моим прежним миром. Случившееся и было исполнением моей просьбы.

Я понял, что гомункул уничтожил не только себя, но и мою физическую основу. Лишь так могло исполниться желание, не ограниченное ничем. Это было неизбежной платой за нашу встречу.

Но я каким-то образом существовал.

Вот только я ли прежний?

Исполнитель сказал: «Это увидишь только ты сам…»

Я летел в пустоте среди колодцев вечности. Но теперь я не видел диска Селены. Тела у меня тоже не было – во всяком случае, знакомого. Осталось только внимание, несущееся над черным бархатом бесконечности. И еще я чувствовал нечто, чего не заметил во время поединка с Капо.

Пространство вокруг вовсе не было пустым.

Его населяли бесплотные демоны, о величии и мощи которых не способно поведать человеческое слово. Не надо было устремлять на них взор, чтобы сжаться от страха – одной догадки об их существовании уже хватало.

Пустота состояла из демонических сумм. Вернее, чтобы не возводить на пустоту хулы, скажу так – полная сумма всех демонов схлопывалась в ноль. Их было бесконечно много, и мощь их казалась немыслимой – но вместе они оказывались ничем. Ничем вообще.

Эти сущности терзали и глотали друг друга невообразимыми путями, становясь от этого все могущественнее, а когда какой-то демон делался чересчур силен, на него нападало сразу несколько могуществ слабее, и вместе они высасывали его силу.

То, что я созерцал, было недоступно человеческому уму. Это не были звери, рвущие друг друга на части, как может показаться из моих слов – скорее вихри, водовороты, астральные облака, намерения и силы, вечные устремленности, отвергнутые законы мироздания, раскаты гнева и страсти. Если иные из них делались так сильны, что их уже не могло пожрать ничто вокруг, они падали в колодцы вечности.

Некоторые бестелесные сущности тонкой природы походили на нарастающий ужас. Они казались страшнейшим из возможного – до мига, когда их поглощал другой ужас, еще более невыносимый. Там же обитали духи, сотканные из ненависти и гордыни, презрения и нетерпимости. Но главной мерзостью были духи зла, надевшие маску любви. Я много раз ощущал их присутствие на земле, просто не понимал, что именно передо мной.

У этих существ не было физической формы, но имелось некое ее подобие – оно состояло в последовательности мыслей и переживаний, наваливающихся на рассудок.

В том, что я видел, присутствовала также и красота – грозная и невыносимая. Но она сочилась страданием, и надо было быть вельзевулом, чтобы наслаждаться ею. Я не годился этим сущностям даже в качестве пищи. Ни мне, ни Капо нечего было делать в их мире – так я подумал сначала.

Но человек мог войти в него и стать одним из вихрей зла сам. И я почти преуспел – именно в этот безысходный круговорот пожирателей и пожираемых вела дорога, по которой шел испуганный и беззащитный мальчик, соблазненный когда-то песней колдуна…

Почти?

И вдруг я понял – я вижу этих демонов, потому что сам сделался одним из них.

Я убивал людей. Я жаждал власти над творением. Словно вождь дикарей, я приносил себе в жертву других. И теперь я оказался среди таких же существ, только ушедших по пути зла гораздо дальше. Я стал мальком, выпущенным в океан чудовищ. Вот куда вела дорога могущества…

Отныне я мог соревноваться во зле с другими обитателями черноты – точно так же, как в Вероне соревновался в пороках с людьми.

Но я больше не хотел могущества. Я хотел одного – чтобы бесконечный ужас кончился. А сущности, обитавшие здесь, дышали им как воздухом.

Я не был слаб, нет. Просто у меня не было годящихся для этого мира жабр. Конечно, я мог отрастить их – но станет ли тот, кому знаком светлый покой ума, собирать сливки темной радости на грязи страдания?

Мое сердце уже повернулось в другую сторону.

Вот только не проклят ли я навечно?

Я был в Чистилище. Я пытался спасти душу. И мне казалось, что я понимаю путь…

Воспоминание о Чистилище придало мне сил. Если я теперь бестелесный дух, быть может, я смогу туда вернуться? Вдруг спасение еще возможно?

Но что это такое – спасение?

Я вспомнил диспут двух монахов, слышанный в детстве. Первый из них говорил так:

– Что спасется? Мне это неведомо. Допустим, я бутылка вина. У меня есть вкус и аромат. Есть цвет. Есть даже муть на донышке. Вино так себе, но таков уж я. Теперь скажи, ты слышал про Фаддея Флорентийского, благочестивого алхимика?

– Нет, – отвечал второй.

– Он жил задолго до нас – и первым получил из вина с помощью перегонного куба то, что назвал «aqua vitae» или «aqua ardens». Он уподобил этот процесс внутренней алхимии. Сегодня многие делают такую горючую жидкость на продажу, и не только в монастырях.

– Ты говоришь про spiritus vini?

– Именно. Я про винный дух. Он почти не зависит от сорта вина, из которого получен. Вино может быть кислым или сладким, красным или белым – но из перегонного куба капает одна и та же горючая прозрачная вода. Скажи, если спасение души есть подобная алхимическая процедура, разве можно говорить, что спасаются разные сорта вина? Ведь получается из них одно и то же. Если я – это вино, пусть плохонькое, но со своим ароматом и букетом, можно ли сказать, что перегонка спасет именно мою душу?

Второй монах не нашелся с ответом.

– И если это не так, – продолжал первый, – почему мне, вину, должен быть интересен тот spiritus, что выйдет из меня при возгонке? Им буду уже не я. Пусть даже это будет часть Бога – но Бог тогда просто заберет свое. А мне – мне! – никакого спасения нет. Какое дело вину до полученного из него духа?

Тогда мне показалось, что первый монах победил в споре. А сейчас я видел, до чего он был глуп. Конечно, вину нет дела до спирта, которым оно станет после перегонки. Но ведь и спирту не будет дела до вина, которым он прежде был!

А если перегонка даст не спирт, а какой-нибудь вонючий скипидар? Вдруг при возгонке в реторту попадет отрава, и ее нельзя будет отделить от горючей основы? Какие-нибудь зловонные масла? Ведь такое бывает – попробуйте купить эту самую акву на веронском рынке, и поймете, о чем я.

Какое дело вонючему сивушному спирту до цвета и запаха вина, из которого он получен? До его букета и крепости? До его цены? Он ощутит лишь свою вонь…

Я только что видел космическую клоаку, куда сливается подобный яд – и никому из ее обитателей не важно, чем они были прежде. Макиавелли хвалился, что в аду он будет наслаждаться обществом пап, королей и принцев – боже, какой дурень!

Вот зачем нужна высокая алхимия спасения. Блажен тот, кто успел изучить ее при жизни – или был допущен к ней хотя бы в Чистилище…

Я находился во мраке – но чувствовал, что в мире есть свет. Сейчас он был крохотной белой точкой, как бы единственной звездой на небосклоне – так глубоко в бездну увели меня грехи. Но эта далекая точка была вратами в иной мир. Там ждало спасение.