Искусство войны для девочек (джен)

В среднюю школу Момои Сацуки приходит с прицепом. Прицеп плетётся следом нога за ногу, зевая в кулак и рассматривая проходящих мимо девочек с куда меньшим энтузиазмом, чем пытается изобразить.

— На номера кабинетов бы лучше смотрел, — бурчит Момои. — Мы так никогда нужную аудиторию не найдём.

— Мне как-то по барабану. — Прицеп пожимает плечами. — Мне нужна только одна аудитория, и я её уже нашёл.

Прицеп поднимает палец. Потолок содрогается. Где-то там, наверху, стадо слонят прорывает финишную ленту.

— Туда тоже сходим. Но потом, а сейчас мы… Дайки!

— А? — Дайки уже занёс ногу над ступенькой и теперь неохотно оборачивается.

— Аомине Дайки, — вкрадчиво начинает Момои, — не знаю, слышал ли ты, но в клубы не принимают учеников с плохой успеваемостью. У тебя есть два варианта. Либо ты поднимаешься по этой лестнице, записываешься в баскетбольную команду и закладываешь под себя же бомбу замедленного действия, либо помогаешь мне найти класс и…

— Сацуки, я тебя умоляю. Никогда не поверю, что ты такая зануда. Я слишком давно тебя знаю.

— Но всё равно сначала пойдёшь со мной, правда же?

— Ну, правда. — Дайки бросает последний тоскливый взгляд на лестницу, решительно отворачивается и окликает долговязого паренька впереди:

— Эй, ты!..

Момои сдавленно хихикает. Так он знакомится со всеми.

 

— Эй, ты, куда руки тянешь? Больно же будет.

Момои моргает и прячет руки за спину. Кланяется, как мама учила. Мяч ритмично подскакивает под смуглой ладонью. Смутно знакомый мальчик — кажется, сын соседей — смотрит на неё с недоумением. Она и сама понимает, что влезать без спросу между игроком и мячом — затея глупая и даже рискованная, но мальчик был так поглощён матчем с самим собой, а ей так важно было привлечь его внимание… Сработало.

— Можно попробовать?

— Чего?

— Дай мяч, пожалуйста.

— Ну на. — Мальчик бросает ей мяч, и Момои украдкой выдыхает: поймала, не опозорилась. Тяжёлый, шершавый. Раз об пол, два об пол, три об пол… шесть об пол, семь…

— Ты правша же? Видишь квадрат? Целься в правый верхний угол. Попадёшь — сам в корзину залетит. Ну, смотря как попадёшь, конечно…

Она почти попадает — и мяч почти залетает в корзину. Задевает обруч снаружи, ударяется о землю и упрыгивает прочь. Она догоняет его, пытается шлёпнуть, но в итоге только чуть мажет пальцами. Жжёт.

— Неплохо.

— Могла бы и лучше, — отрезает она и снова бросает мяч в корзину. Ей отчего-то стыдно, и поэтому так и тянет огрызнуться, сказать гадость. Но это же неправильно. — Спасибо.

Она промазывает три, пять, восемь раз. Мальчик переминается с ноги на ногу.

— Подойди поближе, что ли.

— И без тебя знаю. Прости. — Момои снова кланяется, делает два шага вперёд и снова бросает. Мяч врезается в угол щита и проваливается в сетку.

— Отлично! — Мальчик гадюкой кидается под кольцо, хватает мяч и вновь самозабвенно принимается вбивать его в пластиковую плитку. Он ещё не знает, с кем связался.

Момои не нравится, что на неё так резко перестали обращать внимание. На этот раз она лезет мальчику под руку с намерением увести мяч. Безуспешно — зато он всё-таки заезжает ей локтем в бок. Момои охает.

— Ты... в порядке? — Мальчику явно неловко: вроде как и нехорошо вышло, а всё-таки — просил же рук не тянуть. Мяч он вести не прекращает, и Момои, стиснув зубы, снова бросается в атаку. У неё снова ничего не получается, но, как говорится, терпение превращает камень в пух. Нет, отобрать мяч ей так и не удаётся, зато она выясняет, что мальчика зовут Аомине Дайки и что он станет великим баскетболистом, когда вырастет, а сам он так проникается её обаянием, что милостиво разрешает каждый день приходить на эту площадку и любоваться его игрой, только пусть под ногами не мешается. Не то чтобы Момои нужно его дозволение.

Не проходит и месяца, как они начинают дружить семьями. Родители Дайки проводят на работе целые дни — он отказывается рассказывать, чем они занимаются, утверждая, что это неинтересно, — и мама Момои берёт его под своё крыло. Папа сам домой возвращается под вечер, и Дайки к этому времени обычно уже уходит, но если им удаётся встретиться — квартира наполняется чисто мужскими разговорами: папа увлечённо выдаёт скороговорку за скороговоркой про машинные двигатели, а Дайки всё норовит перевести тему на последние матчи НБА. Родители Дайки не возражают: они как-то приходят к маме и папе с дорогим чаем в коробочке, в несколько слоёв обёрнутой очень красивой бумагой — синей-синей, с золотыми звёздочками, несколько раз кланяются, за что-то извиняются и уходят улыбающимися и довольными.

Бабушка дружбе Момои с Дайки умиляется и вышивает им кимоно и юкаты на Ханаби Тайкай, фестиваль фейерверков, и Ханами, праздник цветущей сакуры, при этом глаза её, полускрытые очками, подозрительно блестят.

Они растут вместе, и нет ничего удивительного, что и в школу они поступают одну и ту же.

 

В выборе клуба Момои тоже не сомневается: в средней школе «Тейко» есть женская баскетбольная секция, где проводят уроки и для новичков. Сыграть с Дайки у неё так ни разу и не получилось, хотя он правда пытался её научить: он берёт не столько техникой, сколько врождёнными гибкостью, силой и скоростью. У него нет любимого финта или заученной комбинации — переменчивый, как ветер, он играет по наитию. Момои не представляет, кто может против него выстоять.

Поначалу ей на занятиях нравится. Она прилежно зубрит технику безопасности и правила баскетбола, разучивает уже знакомые стойки и техники ведения, передвигаться полуприседом приставными шагами даже забавно — она воображает себя крабом, — и бурно радуется, когда начинаются первые матчи. Чопорные цацы, расхаживающие по коридорам, высоко задрав носы, на площадке скачут, как зайцы, подбадривают друг друга и кричат до сорванных голосов. Момои орёт и беснуется вместе со всеми. Её так захватывает азарт, что она не сразу замечает, что игра совсем не похожа на те, которые ей уже доводилось видеть.

Ей не хватает... крови. Жёстких столкновений. Синяков на предплечьях, отбитых боков. Девочки не выдавливают друг друга из-за мяча, как прыщ с подбородка, не отвешивают соперницам оплеухи, не рассчитав замах, не подставляются под удар, чтобы выбить штрафной. Ей не хватает скорости, отчаянных попыток вовремя затормозить и не влететь в стену, резкого запаха пота и влажных, скользких полов. Женский баскетбол — для выносливых и хитрых, техничных. Это игра точных передач и метких бросков: девочки то и дело будто зависают на пару секунд, внимательно оглядывая зал. Получается у них всё равно не очень.

Заводятся девочки не слабее мальчишек, и Момои саму во время игры бросает то в жар, то в холод. Пока она бежит к кольцу, пока перенаправляет мяч — всё внутри бурлит, и голова становится лёгкой-лёгкой, но... это всё не то. Ей не хватает Дайки, товарища по детским играм. Таких горящих глаз, как у него, когда он забивает, нет ни у одной девочки. У неё наверняка тоже.

На площадке ей весело. Едва звучит свисток — всё кажется неправильным, недостаточно ярким. Натягивая форму в раздевалке, она задумывается, как смотрятся на ней новые шорты, короткие, с сиреневой оборкой, сочетаются ли с принтом на футболке. Момои сомневается, что ей следует о таком думать. Она красивая девочка и любит наряжаться. Дайки — мальчик, и ему плевать, как он выглядит, когда идёт игра. Может, все девочки перед матчем думают о том, как выглядят. Может, девочки просто не могут любить спорт достаточно сильно, чтобы отдать ему все свои мысли, поэтому игры до сих пор выглядят такими ненастоящими. Может, Момои сама не создана для баскетбола.

Объявление, что мужская баскетбольная команда срочно ищет менеджера, Момои видит случайно и тут же устраивает Дайки выволочку:

— Ты чего мне не сказал?

— Чё? — Дайки флегматично бросает взгляд на порванный по всем четырём углам — она особо не церемонилась, сдирая его со стенда, — листочек. — А, это. Ну да, менеджер вконец рассорился с тренером и ушёл. А тебе-то что?

— А то, — шипит Момои, — что вашим менеджером буду я!

— Это ещё зачем? — возмущается Дайки. — А как же женский баскетбол? Тебе же придётся бросить.

— Я уже бросила.

— Зря бросила. Ты ж его любишь.

— Он неправильный. — Момои упрямо мотает головой. — Девочки плохо играют. Ты не поймёшь.

Куда уж ему. Для мальчиков-то баскетбольные секции и в младшей школе есть. Дайки как поступил в среднюю, так сразу в первый состав и попал. Самородок.

Дайки убеждённым не выглядит.

— Не раскатывай губу. Может, место уже занято…

— Не занято. — Момои машет объявлением из стороны в сторону. — Вряд ли его кто увидел: я его потому сразу и сорвала.

Тренер команды Дайки, Козо Широгане, немолодой мужчина, уже полностью седой, назначает Момои менеджером почти без раздумий: видно, нечасто приходят добровольцы. На неё тут же скатывается лавина бумажной работы. Графики тренировок, проверки оборудования в спортзалах, договоры о товарищеских матчах с другими школами...

Менеджер спортивной команды — главный связующий между игроками, тренером, дирекцией и суровым внешним миром. Момои же спустя две недели работы игроков — да и то лишь основного состава — знает только по именам и парочке технических характеристик.

Ниджимура Шузо, капитан. Рост — метр семьдесят девять. Играет на позиции лёгкого форварда, но проходы под кольцо у него не просто быстрые, но и мощные, совсем как у тяжёлого.

Акаши Сейджуро. Разыгрывающий защитник. Рост — опасно низкий для баскетбола: метр пятьдесят восемь. Юркий, техничный.

Мидорима Шинтаро. Атакующий защитник, снайпер. Рост — метр семьдесят четыре. Очень редко промахивается при броске с трёхочковой линии.

Мурасакибара Ацуши. Метр восемьдесят шесть. Страшно представить, какой великан из него вырастет. Центровой.

Хайзаки Шого. Метр семьдесят. Лёгкий форвард. Удивительно быстро всё схватывает: может запомнить и сразу повторить приём, один раз его увидев.

И, конечно же, Аомине Дайки, тяжёлый форвард. Рост — метр семьдесят пять, но он уверяет, что его «укоротили» на сантиметр. Души не чает в бургерах терияки, к восьми годам трижды выловил всех раков токийских прудов — трижды выпустил обратно. Панически боится привидений, но всячески это отрицает. О да, про Дайки Момои знает чуть больше.

На третьей неделе Момои привыкает к новым обязанностям и наконец может поднять голову от бесконечных бумажек. Связующий между командой и остальными? Значит — наблюдать, испытывать и знакомиться, знакомиться!

Ниджимура, в отличие от них всех, — второгодка. Рассудительный и спокойный — если не смотреть на руки. Он то и дело сжимает и разжимает кулаки: спокойствие не так легко ему даётся. Резкий в словах — терпеть не может лукавить и высказывает всё прямо. Момои им восхищается: он не держит команду в ежовых рукавицах и всё-таки точно чувствует, где проявить настойчивость, где — жёсткость. Он — власть на площадке, и эту власть пытается оспорить разве что Хайзаки — и каждый раз получает по зубам, иногда — буквально. Хайзаки скулит, как наказанная злая собака, и ещё два дня ничего не выкидывает. С Момои Ниджимура держится исключительно вежливо и утверждает, что рад, что она их менеджер, но она чувствует: он не уверен, что девочка-первогодка правда что-то может. Ничего, скоро он сам всё увидит.

Акаши — самый уравновешенный в команде. Никогда не повышает голос, всегда благожелательно улыбается. Заботится о команде так, будто это он капитан, и они все под его ответственностью. Дайки за спиной и иногда в лицо называет его «мамочкой»: Акаши удивительно щепетилен, когда дело доходит до обеда, и неусыпно следит, чтоб все ели достаточно и в меру, не налегали на жирное, не запивали чипсы клубничной газировкой и вообще не пытались вызвать у поджелудочной культурный шок. Иногда приносит откуда-то свежие фрукты, и в такие дни даже Дайки не отпускает над ним шуток, а Мурасакибара откладывает в сторону конфеты: сами они их себе позволить не могут.

Акаши — лучший во всём. Сто — единственная знакомая ему школьная оценка. Его невозможно обыграть в сёги — Мидорима пробовал, даже не единожды. Акаши идеален. Момои подозревает, что это фишка благородных семей.

Акаши — безукоризненно воспитанный, настолько, что это иногда даже действует на нервы. Момои далеко не сразу обращает внимание на то, что Акаши старается её не касаться. Если Дайки может хлопнуть её по плечу, Ниджимура — пожать руку, а Мидорима — ударить по пальцам, чтобы не трогала счастливый предмет дня, Акаши избегает любого физического контакта. Не шарахается от неё и не ретируется на другую сторону зала, напротив — уверенно пожимает ей руку, если она протягивает её первой, хотя сам при встрече только кланяется. Но он никогда не подходит так близко, чтобы они могли друг друга задеть даже случайно. Держит вежливую дистанцию. Всё детство проведшая рядом с Дайки, Момои с трудом вспоминает, что минимум прикосновений между мужчиной и женщиной — негласный закон хорошего тона. Впрочем, расстояние чувствуется и между Акаши и мальчишками: он обращается ко всем по фамилии.

Семья Акаши — консервативна и неприлично богата, судя по фруктам, и у Момои захватывает дух, когда она представляет, как выглядит его дом. Она, конечно, его не увидит: будь она сама из благородных и состоятельных, ни в жизнь бы не пустила на порог их шебутную компанию. Странно — разговаривать и работать на благо команды бок о бок с человеком, живущим настолько другой жизнью... Мурасакибара под тяжёлый вздох демонстративно заталкивает в рот сразу пять тянучек, Дайки, в восторге от очередного скачка роста, чуть не треплет Акаши по голове — одумывается, уже занеся ладонь, и ощущение странности ненадолго испаряется.

У Мидоримы пунктик на порядок. Карандаши на парте — Момои как-то заглядывает к нему в класс — разложены по длине и выровнены: двадцать сантиметров между ластиком и краем стола. Шнурки на кроссовках всегда завязаны так, чтобы концы узла оказались одинаковой длины. Если Мидорима замечает забившийся глубоко в угол комок пыли, он прерывается на середине фразы, пересекает комнату, поднимает его двумя пальцами — при этом лицо его искажается гримасой неподдельного страдания, — выбрасывает в мусорку, протирает руки спиртом и только после этого договаривает.

Порядок в доме — частный случай порядка во вселенной, а его определяют звёзды. Каждое утро Мидорима включает шоу «Оха Аса», внимательно выслушивает предсказания на день и расписывает гороскопы для всего основного состава.

Научным путём — методом подбора, расспроса и шпионажа — Момои выясняет, что Мидорима не верит ни в карточные расклады (и строго-настрого запрещает кому-либо гадать для него), ни в подсчёт пуговиц; громогласно заявляет, что омикудзи — чушь и пережиток прошлого, но всё равно каждый праздник идёт в храм, трясёт деревянный цилиндр и втайне расстраивается, если выпадает несчастливое предсказание.

Момои мысленно записывает Мидориму в приверженца традиционных верований, правда, ненадолго: ровно до тех пор, пока не замечает, как шумно он сглатывает, завидев чёрную кошку.

— Эй, ты чего?

— Ты о чём вообще? — Мидорима всегда резок, когда нервничает. Когда не нервничает — тоже. Он просто грубиян.

— О кошке. Она же живой символ богатства и удачи.

Он смотрит на Момои почти с жалостью.

— Дурная примета.

Это уже заморочки людей с Запада. Значит, Мидорима живёт по какой-то своей системе. Что ж, Момои непременно её вычислит.

Наладить контакт с Мурасакибарой не легче, чем выйти на связь с инопланетянами. Возможно, даже сложнее, потому что инопланетян наверняка заинтересует другой разумный вид — а Момои, безусловно, разумна, — а вот Мурасакибару — только если этот вид будет сладким, хрустящим и под соевым соусом. Ну что ж: соевый соус не так уж сложно раздобыть.

Мурасакибара хрустит шоколадкой, в руке — целый пакет таких же. Он не предлагает ей ни одной. Не то чтобы он должен — да и ей не то чтобы хочется. Но шоколадка здесь — залог доверия и дружбы. Момои протягивает ладонь.

— Можно?

Мурасакибара на нее даже не смотрит.

— Нет.

Момои открывает сумку, достаёт пакетик рыбок-тайяки и показывает Мурасакибаре.

— Предлагаю обмен. Что скажешь?

Он смотрит на рыбок двумя секундами дольше, чем нужно, чтобы понять, что именно находится в пакетике, но всё же отворачивается и как можно равнодушнее пожимает плечами. Поздно: она уже почуяла слабость.

— Так что думаешь? Не хочешь? Жаль: они вкусные, но я столько не съем…

Всё так же не смотря на неё, Мурасакибара протягивает ладонь.

— Раз не ешь — и шоколад не нужен. А рыбок жалко.

— Мы так не договаривались.

Он больше не удостаивает её ни словом, но руку не убирает. Момои отдаёт ему весь пакетик.

Эта же сцена — правда, уже без этапа переговоров — повторяется снова и снова. Она с упорством двоечника, знающего только одну формулу и пихающего её во все задачи, притаскивает всё новые и новые сладости и закуски. Чипсы, крекеры-сенбей, леденцы, вафли, шарики-такояки — приносит и протягивает.

— Раз за разом делать одно и то же, надеясь на другой результат… — Дайки качает головой. — Я не силён в расчётах вероятностей, но это точно тупо.

— Не силён, — подтверждает Момои. — Погоди немного.

Спустя двадцать шесть дней — она отмечает их в календаре — Хайзаки в двадцать шестой раз выхватывает из её ланч-бокса данго и чуть не лишается всей руки пониже локтя.

— Не твоё, — сообщает ему Мурасакибара, и не думая разжимать хватку. Хайзаки морщится.

— С каких пор тебя волнует, что происходит в чужой тарелке? Понял, понял, на твою не покушаюсь. Но с её-то что не так?

Момои протягивает шпажку с данго Мурасакибаре.

— Не такая уж она и не его. Разделяй и властвуй!

— Кто первый это сказал, конечно, не данго со страждущим разделял, — мягко поправляет Акаши. — Но...

— Не бубни, Ака-чин. Мешаешь есть.

Может, это и не дружба, но точно крепкое товарищество. В календаре появляется пометка: «Контакт налажен». А что там кто с кем разделял и как в итоге поделил, Момои прекрасно знает, просто Акаши не ценитель каламбуров. Ему она этого, конечно, не говорит.

Хайзаки... С Хайзаки сложно. Он грубый и наглый, неприятно развязный и то и дело нарывается на драку. Кажется, «команда» для него — пустой звук: он словно гордый бродячий кот, сам решающий, где плутать, — приходит на тренировки через раз, опаздывает на матчи, когда ему вздумается. Момои хочется верить, что у такого поведения есть причины, но она их не знает и оправдать его не может. Она просто благодарна, что на неё он смотрит как на пустое место: не пытается ни задеть, ни обидеть — просто не обращает внимания, разве что таскает у неё еду, как у всех остальных. Её не покидает ощущение, что Хайзаки, игнорируя, и правда оказывает ей милость.

Узнать команду поближе — не только со всеми перезнакомиться. Момои приходит на все тренировки и пытается проанализировать стиль игры каждого. Она честна с собой: в баскетболе она разбирается постольку-поскольку и вряд ли найдёт что-то действительно интересное — но всё равно проводит часы на скамейке, внимательно наблюдая, и то и дело чиркает в тетради.

Стоит Момои привыкнуть к своей команде, всё переворачивается. Она сама в этом виновата: ребята из третьего состава, выходя из спортзала, обсуждают поселившегося там призрака. Кто этот призрак, она знает — менеджер, как-никак, — и её саму этот паренёк пугает до чёртиков. А Дайки — напугает ещё больше!

Дайки предсказуемо отнекивается и утверждает, что никаких привидений не боится. Момои требует доказать. Мальчиков так легко взять на слабо.

Пять минут триумфа — у Дайки дрожат колени и трясутся руки — оборачиваются цунами, опрокидывающим их хрупкую лодку. Мальчику-призраку хватает одного разговора, чтобы обзавестись закадычным другом в первом составе «Тейко». Росточком ниже даже Акаши, хлипкий, слабый, он теперь ходит за Дайки хвостиком. Из талантов у него — разве что внезапно возникать совсем рядом и заставлять всех вздрагивать: он настолько неинтересный, что никто не обращает на него внимания, пока он сам не заговорит. Куроко Тецуя примечателен своей непримечательностью, скорее даже — неприметностью.

— Чем он тебе так в душу запал? — спрашивает она Дайки.

— В нём такой огонь, Сацуки. Никогда не видел людей, которые бы так любили баскетбол.

Может, Куроко его и любит, только любовь эта явно невзаимна: он ещё ни разу не попадал в кольцо. Дайки же всё твердит, что его место — в основном составе.

Ниджимура качает головой и разводит руками. Тренер с помощником растерянно переглядываются и, поддавшись уговорам, проводят матч между вторым и третьим составами.

Куроко совершенно точно находится на паркете, но его не видно и не слышно. Зато с мячом творится что-то странное: он то пропадает посреди площадки, то вдруг вылетает из другого её конца. За ним почти невозможно уследить.

— Это Тецу, — восхищённо объясняет Дайки. — Он лучший распасовщик, которого я видел.

Момои не находит слов. Ниджимура хмурится, зато у Акаши загораются глаза.

— Аомине прав, господин тренер. Куроко Тецуя нам просто необходим.

Они долго спорят. Ниджимура считает, что это безрассудство — принимать в основной состав такого хлюпика, умеющего играть только в передачи. Тренер с помощником с ним согласны. Акаши стоит на своём, Дайки грозится сам уйти из команды, если Куроко не примут, Мидорима неохотно признаёт, что впечатлён. Хайзаки утверждает, что не видел ничего удивительного. Мурасакибаре всё равно: Куроко не его любимые конфеты нерунерунеруне, на глазах не вырастет.

— А ты что думаешь, Момои? — вдруг обращается к ней Акаши. — Место ему в основном составе?

Ошарашенная, она не сразу находится с ответом. Нервно трёт пальцы. Что она вообще может сказать?

— Ты видела нас всех в игре, Момои, — давит Акаши. — Скажи, станем ли мы лучше с Куроко?

Момои вдруг понимает, что он всё заметил: и как она наблюдала за их тренировками, и как записывала что-то в тетрадь. Он уверен, что она что-то понимает. Подбирая слова для ответа, она изо всех сил старается оставаться беспристрастной, но в голове всё крутится: Ниджимура в ней это проглядел и до сих пор не убеждён, что она хотя бы хороший менеджер. Сейчас он ничего не видит в Куроко.

— Нам бы пригодился хороший распасующий, — медленно произносит она. — Ты и Ниджимура отдаёте отличные передачи, но они предсказуемые. Дайки и Хайзаки не хватает точности. У Мидоримы с Мурасакибарой вообще другие задачи.

Акаши улыбается ей. Ниджимура поджимает губы. Тренер с помощником не выглядят убеждёнными, но оставляют решение за командой. Куроко Тецую принимают в основной состав, но до конца учебного года он сидит на скамейке. На паркет его выпускают только в начале второго — ни одного неудачного паса.

Ниджимура три дня ходит сам не свой: рассеян на тренировках, не обращает внимания на выходки Хайзаки. На четвёртый он снимает с себя полномочия капитана и передаёт Акаши: мол, он, в отличие от него, хороших игроков за версту чует и справится лучше. После летних каникул Ниджимура забирает документы из школы и улетает в Америку. Тренер объясняет, что у него там отец и он очень болен.

Акаши и правда оказывается лучшим капитаном — он же идеален. Он видит слабые стороны каждого и превращает в сильные — команды. У него есть своё видение — не всегда совпадающее с видением тренера, и они нередко часами беседуют, выбирая лучшую тактику. Иногда Акаши обращается за советом к ней, и тогда сердце каждый раз подскакивает куда-то к горлу. Момои чувствует себя важной.

Она продолжает свои исследования и напрашивается с Мидоримой в планетарий: нужно выяснить, понимает ли он что-то в тех самых звёздах, предсказаниям по которым свято верит. Она рассеянно крутит пальцами, бормочет что-то о том, что родители всё время заняты, бабушка слишком старенькая, чтобы куда-то с ней идти, а ей так хочется узнать побольше о своём знаке зодиака... в общем, говорит всё, кроме того, что хочет пойти с ним в планетарий. Он выслушивает её с непроницаемым выражением лица.

— Какой вздор. — Он вдруг морщится. — Не юли. Не люблю, когда юлят. Хочешь что-то получить — спроси. И всё.

— Так?.. С тобой можно?

Мидорима цыкает и уходит. Очень невежливо.

Через час она получает сообщение: «Коника Минолта. Семь вечера. Приходи в шесть: надо купить билеты».

Небо в планетарии очень похоже на настоящее. Момои ёрзает в мягком кресле до тех пор, пока почти не ложится на спину. Мидорима косится на неё и остаётся сидеть с идеально ровной спиной. Момои смотрит теперь не наверх, а прямо перед собой. Лениво моргает. Звёзды расплываются и снова собираются в чёткие белые точки. Снова расплываются…

Небо медленно крутится, будто кто-то проворачивает бесшумный рычаг. Созвездия сдвигаются, идут по кругу. Какие-то уходят за горизонт зала, какие-то медленно выползают на искусственный небосвод...

Мидорима чуть тянет её за плечо.

— Не спи. Давай найдём твоего Тельца. Видишь вон ту яркую звезду, вправо и наверх от Ориона? Это Альдебаран, его глаз. Вокруг него — треугольник, вытянутый, узкий. Представь, что это рога. А теперь снова взгляни на Альдебаран. Над ним — несколько прижавшихся друг к другу звёзд. Это Субару.

— Субару? Как автомобили? Подожди… — Она быстро моргает, стряхивая с ресниц полудрёму. — «Фудзи Хэви Индастриз». Слияние нескольких компаний в одну. — Спасибо папе и его любви к машинкам.

— Шести. — Мидорима кивает. — Хотя сестёр было семь.

— Сестёр?

— На западе Субару называют Семью сёстрами. У них есть целая легенда о том, как семь сестёр спасались бегством от некоего охотника, как раз Ориона. Однажды боги сжалились над ними и превратили их в звёзды — и сестёр, и охотника. Так охотник никогда не сможет их догнать. А вот я в детстве ни о каком охотнике не слышал и сначала запомнил его как Цудзуми-боси, «звёзды-барабан». Помнишь такие барабаны, они ещё похожи на песочные часы? Видишь? Три верхние звезды — далеко друг от друга, это обод барабана. Ниже — три звезды рядом, это шнур, перетягивающий барабан в талии. Внизу — снова обод. Я ещё читал, что в этом созвездии когда-то смогли углядеть историю противостояния двух самурайских кланов…

Ни барабана, ни охотника Момои не видит: её саму куда больше занимает то, как небо кружится у неё перед глазами. Она впервые осознаёт, на каких гигантских расстояниях друг от друга разбросаны звёзды, теснящиеся в одном уголке неба. Небо — чёрное-чёрное, но неоднородное. Момои всматривается в него и чувствует, будто вглядывается в бездну. Сердце подскакивает к горлу, как на американских горках: она проваливается в эту бездну и летит сквозь небесные этажи… И упирается взглядом в ярко мерцающую звезду, крошечный белый островок посреди ничего. Она постепенно размывается перед глазами, Момои моргает, случайно чуть отводит взгляд — и падает дальше, до следующей звезды, уже потусклее. Она надеется, что проекция точная и на самом деле всё так и есть.

Есть и звёзды совсем тусклые, Момои даже не уверена, что действительно их видит. Вдруг — дорисовывает? В глазах рябит.

Момои изо всех сил пытается не терять нить рассказа Мидоримы. Никаких сестёр она не знает и имена звёзд в детстве не заучивала, поэтому понимает не всё. Иногда слова проходят будто бы сквозь неё: она не пропускает ни звука, но спустя секунду забывает, что именно услышала. От этого вдруг становится дико обидно: Мидорима никогда не говорит так много, а сейчас у него сияют глаза — возможно, в них просто отражаются звёзды, — он рассказывает и рассказывает, и Момои хочется не потерять ни слова. Она откуда-то знает, что такого больше никогда не повторится.

Когда она засыпает, дома, в своей чудесной розовой комнате, ей снятся звёзды. Они водят хоровод и серебристо звенят, хоть она и понятия не имеет, какой он — серебряный звон.

Почему-то одного похода в планетарий хватает, чтобы понять Мидориму. Он вовсе не сложный. Пунктик у Мидоримы на баскетбол. Одинаковой длины хвосты узла на кроссовках — чтобы не споткнуться, идеальная чистота пола — чтобы ничто не прилипло к носку или ботинку и не помешало силе трения работать как положено, полировка ногтей — чтоб никакая, даже самая незаметная неровность не сместила мяч с курса, обматывание пальцев бинтами — чтобы защитить руки… В чём смысл фигурного раскладывания карандашей, Момои до конца не уверена, но, наверное, Мидорима так тренирует глазомер. Мидорима — перестраховщик, поэтому если чёрная кошка хоть в какой-то культуре — символ несчастья, то и он относится к ней так же. Почему гороскопы он слушает именно по «Оха Аса», она сама у него спрашивает, прямо, как он и учил. Оказывается, их всегда слушает его мама.

С остальными такого сближения не получается, но Момои не жалуется. Жизнь команды идёт своим чередом.

Когда в команду приходит Кисе Рёта, обстановка накаляется снова. Кисе — парень с обложки, начинающая модель, любитель караоке, бывший футболист, неплохой пловец и, по его собственным уверениям, хорош во всём, за что берётся, но главное — не это. Главное, что берётся он за баскетбол. В третьем составе он проводит недолго: Дайки, после истории с Куроко нередко заглядывающий в спортзалы, где тренируются новички, замечает Кисе сразу. Оказывается, они уже знакомы: пущенный Дайки мяч прилетел Кисе в голову в его первый день в «Тейко». Дайки докладывает обо всём Акаши, тот приходит поглядеть на Кисе лично и тут же забирает его в команду. На этот раз тренер не возражает.

Загвоздка здесь только одна: Кисе в игре — копия Хайзаки. Он в разы вежливее, обаятельнее, веселее и, Момои не станет отрицать, симпатичнее, но в баскетболе он правда новичок, пусть и одарённый. Так же, как Хайзаки, он всё схватывает на лету, легко осваивает новые движения и быстро вышел бы на паркет, если бы был в команде один в своём роде. Хайзаки опытнее и умелее.

Акаши препоручает Кисе Куроко. Момои не удаётся взять в толк, чему Куроко может научить, но Акаши виднее. Поначалу Кисе не в восторге, хоть и мужественно пытается не выказывать разочарования, но через две недели уже весь сияет и крутится вокруг Куроко. На матчах первого состава он сидит на скамейке запасных. Он не унывает: Дайки после уроков каждый раз вытаскивает его на игру один на один. Когда это происходит в первый раз, Кисе говорит что-то странное:

— Похоже, я тут всё-таки надолго, — бормочет он и тут же кричит: — Аомине-чи, погнали на площадку! Я надеру тебе задницу!

Момои только потом узнаёт, что именно злополучный мяч и привёл Кисе в баскетбол: не зная, куда податься, он в тот момент как раз перебирал в голове клубы. Увидел, как здорово играет Дайки, и решил, что хочет так же и даже лучше.

— Никогда не видел человека, занимающегося чем-то с такой страстью, — делится он с Момои. Она не знает, что ответить. Она полностью согласна, что Дайки в баскетбол влюблён по уши, но не понимает, почему на неё вообще вываливают уже пятую историю за последние полчаса — это всего лишь их третий полноценный разговор! Кисе вообще удивительно легко заводит беседы.

— Момои-чи, — вдруг заговорщически шепчет он, склонившись к её уху. — Не хочешь увидеть меня без макияжа? — Момои не успевает обдумать вопрос, как он уже отскакивает от неё, выставляя перед собой руки. — В смысле, не боишься ли. — Он смеётся, и она, сама себе удивляясь, соглашается: интересно же. Модель, как-никак.

Момои краситься любит и умеет, но старается с макияжем не перебарщивать: ей нравится, когда его немного, и не нравится, когда после его смывания стирается само лицо. Она с любопытством наблюдает, как Кисе смывает с лица масло, запихнув голову в питьевой фонтан. Лицо не стирается, но ощутимо меняется.

Он выпрямляется, достаёт из рюкзака полотенце, вытирается и вытаскивает косметичку.

— Держи. — Он протягивает ей тушь. — Попробуй.

— Ты же только что смыл, — пытается она возразить.

— Чтобы ты попробовала. Ну же, давай.

Ресницы у него — светлые, по-мальчишески невыразительные. Чёрная тушь ложится на них легко — и удлиняет их, расправляет. Углубляется зрачок. Заостряется взгляд.

— Ну, как я теперь?

— Похож на себя, — соглашается Момои.

— Вот и отлично, — радуется Кисе и начинает болтать про косметику. Момои отвечает невпопад и всё думает, как он понял. Она не может сказать, что только что произошло, но, кажется, Кисе Рёта отворил её сердце. Ей очень хочется с ним дружить.

Заглянув после этого в гости к Дайки, Момои пропускает мимо ушей всё его брюзжание: она сосредоточенно рассматривает его ресницы, по-коровьи длинные. И почему она раньше не обращала внимания? У неё таких нет. Жизнь несправедлива.

— Дашь воды?

Момои протягивает бутылку раньше, чем осмысливает вопрос.

— Спасибо!

Дайки выхватывает её и пьёт, пьёт, пьёт, не прерываясь даже на вдох. Кадык ходит вверх, вниз, вверх, вниз… Капля срывается с подбородка и течёт по смуглой шее. Ритмично подрагивает сонная артерия. Если только пережать её....

Из всех суперспособностей Момои больше всего боится чтения мыслей. Не дай бог кто-то прочтёт то, что она думает, смотря на лучшего друга или даже на незнакомца, уснувшего у окна автобуса, в котором она едет домой. Никто не поймёт.

Как просто было бы чиркнуть ножом по горлу, доверчиво подставленному любому желающему: он спит, запрокинув голову на спинку, и каждый проходящий мимо… Растворяются широкие окна и безвкусные занавески, гомон пассажиров и гул мотора. Остаётся только дурак — бог, — уверенный в собственном бессмертии. Нельзя уснуть в автобусе и захлебнуться кровью. Нельзя сломать шею, забравшись на ветку, достающую до самых школьных окон. Нельзя заболеть, пробежав зимой без куртки весь путь от своего дома до её.

У мальчишек с кровью смешался какой-то неугомонный дух. Он заставляет их раскачиваться на стуле, пока не грохнутся, складывать на уроках самолётики, пока не поймают, перепрыгивать через три ступеньки, пока четвёртая не уплывёт из-под ног. У девчонок что-то такое, наверное, есть тоже, но не то чтобы Момои есть до этого дело: у неё почти нет времени с ними разговаривать.

Мальчишки ничего не боятся, поэтому — для поддержания равновесия в природе — Момои боится вместо них. Иногда она представляет, что единственная на всём белом свете понимает хрупкость жизни. Отсюда и беспричинно подкатывающие слёзы: ей до одури страшно от того, о чём никто и не задумывается толком.

Зато никто и не узнает то, что знает она. Не восхитится, какого тёплого оттенка кожа у человека напротив — и совсем неважно, сколько месяцев она не видела солнца, насколько она бледна или темна. Никто не влюбится в каждого встречного — всего на мгновение, иногда не разглядев даже его лица, — просто за жизнь, которая его наполняет, за кровь, приливающую к его голове, когда он висит на турнике вверх ногами, за голос, обжигающий глотку, которую до сих пор саднит после препирательств с тренером, за то, что он движется и дышит…

— У тебя снова этот взгляд.

— А?

— Ну, отсутствующий, будто по стенке матч транслируют. Отвисни.

Нет, не дай бог кто-то прочитает её мысли.

 

Хайзаки, почуяв угрозу, становится совсем невыносим, и Акаши ставит его против Кисе. Кто лучше — остаётся в команде. Кто хуже — на выход. Хайзаки побеждает. Акаши всё равно выбирает Кисе. Момои не знает, насколько это честно, но не может не радоваться. В команде снова воцаряется покой, у Момои — появляется новая проблема. На этот раз личного свойства.

Пятилетнему Дайки нравятся баскетбол, машинки и пицца без оливок. Десятилетнему — баскетбол, американские боевики про полицейских и оливки. Тринадцатилетнему — баскетбол, якинику и женская грудь.

Откуда он получил первый журнал с Май-чан в купальнике на целый разворот, Момои так и не узнала. С тех пор эти журналы собираются в стопки, груды и горы, живут в шкафах и под кроватью, и их никто никогда не выбрасывает.

Мама Дайки страсть сына не одобряет.

— Лучше бы к девочкам вокруг присмотрелся. Посмотри вот, какая Сацуки красивая.

Момои чуть не выплёвывает чай обратно в чашку.

— Мам, — страдальчески тянет Дайки, — ну какая из неё девушка? Мы с ней сто лет дружим.

— Мне стоит обидеться? — Момои берёт себя в руки. — Но он прав, госпожа Аомине, мы просто друзья.

— Между мужчиной и женщиной дружба возможна только тогда, когда между ними либо что-то уже было, либо что-то ещё будет, — наставительно произносит мама Дайки. — Поэтому слишком уж тесно общаться без далеко идущих планов в наше время люди опасались. Хотя у вас, может, всё по-другому… — Она смотрит на них с сомнением.

Момои часто вспоминает эту фразу и хмыкает: уж она-то теперь знает наверняка, что из мальчишек выходят замечательные друзья для девочки. Как минимум — хорошие знакомые. Их у неё целых шестеро. И всё-таки порой она чувствует смутное беспокойство: а вдруг и правда — будет? А вдруг уже не первый месяц она сама лелеет какие-то надежды и не отдаёт себе в них отчёт? Этот вопрос требует тщательного анализа.

Первым делом Сацуки пытается представить, как он признаётся ей в любви. Он — это Дайки, и тогда ещё до того, как он в её воображении чешет в затылке и говорит «Ну, ты это… ничего, кажется, хотя у Май-чан больше. Немного», картинка идёт рябью, а сама она заливается нервным смехом. Он же ей как брат! С другой стороны — она точно в его вкусе. И он замечательный друг. Им было бы легко ужиться друг с другом: они знакомы всю жизнь.

Он — Кисе, и он получает признания в любви и признаётся в ней же почти каждый день: он набирает популярность в модельном бизнесе. Зато он правда обаятельный, весёлый и единственный не гнушается поговорить с ней о «девочковых» интересах.

Он — Мидорима, и она прыскает в кулак ещё до того, как он договаривает «Я должен быть совершенно уверен, что ты не против». Какой же он очаровательный зануда. Но у Мидоримы красивые длинные пальцы, а ещё невозможно оторваться, когда он всё-таки рассказывает о чём-то, что ему интересно.

Он — Мурасакибара, и он сравнивает её с земляничным моти. Момои может собой гордиться: она проигрывает не всухую.

Он — Акаши, и... Нет, это Момои даже представить себе не может. В японском обществе с конца девятнадцатого века нет сословного разделения, но они точно из двух разных миров.

Он — Куроко, и Момои не знает, что он мог бы ей сказать. Она до сих пор не поняла, как к нему относится. Он вроде добрый, наивный, но держится чуть отстранённо. Момои не может сказать, что он никакой, но и какой — решить не может. Хороший, наверное. Просто хороший мальчик.

Половине из них она бы не отказала. Можно ли тогда сказать, что она имеет на них виды? Она верит каждому как себе, копит, как иены на свадебное платье, улыбки, подколки, придержанные двери и просьбы дать списать. Её пугает, как каждая мелочь, каждое доброе слово отзывается в груди сладкой болью. Она боится, что кто-нибудь из них предложит встречаться, потому что точно согласится. А если не сойдутся характерами? А если рассорятся? Если расстанутся?

Она, конечно, скажет: «Давай останемся друзьями». Он, конечно, пообещает. А потом исчезнет из её жизни, пусть она пока и не представляет, куда можно друг от друга деться в средней школе.

Интересно: а кого она готова вот так потерять? Точно не Дайки — это же целую жизнь дружбы в мусорку. Не Кисе — он смешной. Не Мидориму — он знает слишком много интересного. Мурасакибара и Акаши, как она уже только что выяснила сама с собой, просто никогда бы ей не предложили никаких отношений, тут опасности нет. Куроко… Разве что Куроко: с ним и дружба как-то не клеится.

Нет, с Куроко нельзя: Дайки с ним почему-то — не разлей вода. На паркете они — яркий, блистающий свет и неуловимая тень. Дайки несётся к кольцу соперника без мяча — тот на другом конце площадки, но на том конце Куроко один раз подставляет ладонь под рыжий бок, и мяч будто из воздуха выпрыгивает Дайки прямо под руку, а там уж он не промахнётся. О чём им говорить вне спортзала, Момои не очень понятно, но их не растащить: Дайки размахивает руками, подпрыгивает, что-то втолковывая Куроко, тот же робко улыбается и чуть не светится весь. Если Момои его бросит, её бросит Дайки, а за ним гуськом уйдут и все остальные. Её мальчики всюду держатся вместе.

Момои — менеджер команды «Тейко», но не её член. Наверное, глупо девчонке мечтать играть в одной команде с мальчишками, но она завидует каждому из них. У неё никогда не будет с ними той близости, что возникает, когда зависишь от длины чужого шага, от высоты прыжка, от разрыва между вздохами. Они знают друг друга как свои пять пальцев. Иногда ей кажется, что в игре они не просто полагаются друг на друга — зависят. А она... она прибилась к ним через друга детства, и они её приняли. Они и не представляют себе, как она им за это благодарна, какой нежностью её переполняет каждый раз, когда они зовут её гулять с ними.

Хотя с чего бы им её не звать? Она умница, красавица, отличный менеджер — никогда их не подводила — и самый верный друг. Любому глотку за них перегрызёт.

У Момои холодеют руки, когда Дайки, отрываясь от журнала, обращается к ней: они с Май-чан похожи в... ключевых аспектах, и если он вдруг это заметит... Момои с трудом не зажмуривается, когда Кисе устремляет на неё слишком долгий, чуть мечтательный взгляд: «Не портите, не портите, не портите ничего, ну пожалуйста...»

Мальчишки ничего этакого не выкидывают и испортить дружбу не пытаются, но окончательно Момои успокаивается только тогда, когда они сами начинают на эту тему шутить, ведь всем известно: шутить прилично только над тем, что неправда и поэтому точно человека не обидит.

 

Они всё чаще собираются вместе после тренировок — то на улице, то у кого-то дома. Обычно — у Мидоримы, потому что к Акаши нельзя, а у остальных не хватит места на такую компанию. Момои всё ещё близка не со всеми, но в такие встречи хочет назвать другом каждого. Иногда они все вместе играют в компьютерные игры. Ну, она, скорее, учится.

— Сделаем из тебя девушку мечты. — Дайки кивает собственным словам. — Ты прикинь, все девчонки будут парней пилить, а ты со своим — каточку.

— Да! — вклинивается Кисе. — Разделяй и властвуй!

Он, видимо, тоже не знает, о чём выражение. Или тоже ценит каламбуры.

— Только не «Монстер Хантер», — уточняет Мидорима. — В «Монстер Хантер» ей играть не надо. И вам тоже.

— Да чего ты понимаешь!.. Эй, отдай джойстик!

Момои широко улыбается и опускает глаза. Ей даже не хочется указать им, что разделять великие полководцы советовали вовсе не хобби. Мальчишки — гордые и никогда такого не скажут, но она-то знает: им незачем делать из неё девушку мечты. В невесты её никто из них брать не собирается, а то не говорили бы об этом так спокойно. Нет: они всё же разглядели в ней задатки «своего парня», хотят до конца включить её в компанию. А то что за друг для любого уважающего себя мальчишки тот, кто не знает, на какие кнопки на консоли жать? Эта мысль целых полторы недели наполняет её светом от пяток до макушки, и она улыбается всем подряд. А потом… Потом Дайки, как всегда, всё портит.

— Приезжает как-то англичанин в Токио. А тут все на непонятном языке трындят. Ну и стало бедолаге одиноко. Решил пригласить к себе гейшу: там-то общий язык сложно не найти. Ночью... — Дайки осекается и злобно косится на Акаши. Тот безмятежно улыбается, будто только что не наступил ему на ногу, и уточняет:

— Ты уверен, что после слова «гейша» может следовать что-то, что нам всем просто необходимо услышать?

Акаши делает акцент не на «необходимо», а на «всем». Момои хочет вмешаться, но, если она сейчас привлечёт к себе внимание, последняя надежда будет потеряна. Вдруг Дайки всё-таки не догадается… Впрочем, это неважно. Когда Акаши говорит «нет», никто не стремится выяснять, почему именно.

Момои прикусывает губу. На языке оседает привкус крови. Мальчишки всё ещё видят в ней не своего парня, а фарфоровую цацу, которая разобьётся на десять маленьких обид от одного упоминания… она даже не знает, от упоминания чего!

Догадывается, конечно. Шутки ниже пояса? Будто она никогда их не слышала. Юмор не для девочек, темы не для девочек, не девичьего ума дела — как ей это всё надоело! Будто перед ней раз за разом выстраивают стеклянную стену с большим красным знаком и надписью «Туда нельзя, дружи здесь». Она старательно гонит от себя мысль, что, если бы друзья эту стену не строили и делились с ней всем на свете, ей бы тоже было неприятно. Любая девочка хочет, чтобы мальчик вёл себя с ней как джентльмен.

— Возможно, ты была бы куда счастливее, Момои Сацуки, — шипит она потом на своё отражение, — если бы не рассматривала каждое их действие и слово под микроскопом и не искала для него мотив. Это ты сначала думаешь, а потом делаешь. Они иногда просто делают. Или не делают. И никогда, никогда не думают.

На таких качелях она летает всё чаще, но меняют они её жизнь лишь однажды.

Момои меряет шагами воображаемый квадрат два метра на два: она прикидывает его площадь ещё до того, как сдвигается с места. Шаг, шаг, ещё полшага прямо — шаг, шаг, ещё полшага влево. Ей хочется мороженого — клубничного, но она сглупила, не сообразила сразу, а сейчас будет только путаться у мальчишек под ногами. Они наверняка уже всё выбрали и сейчас платят, а значит, если она подбежит — задержит их. Шестеро одну не ждут. А если там нет клубничного? А если ей ни одно не понравится и она ничего не купит, а мальчишкам потом будет неловко при ней есть? Нет, она, конечно, сразу скажет, что сама не хотела, но разве они поверят ей, если она будет крутиться у ларька? Лучше уж она подождёт здесь, всем своим видом показывая полную незаинтересованность…

Она останавливается в том углу квадрата, с которого начала, и ждёт — пока хоть одному из этих балбесов придёт в голову обернуться и спросить, почему она сама не выбирает мороженое. Никто, конечно, не сообразит, и тогда она поймёт, что им на неё наплевать.

Она понимает, что это нечестно. Что ей стоит окликнуть их, махнуть рукой, подать хоть какой-то знак, и они заплатят за её мороженое из своего кармана, а она сама изо всех сил притворяется равнодушной, чтобы они точно пропустили расставленный капкан. Ей нравится смотреть, как они ошибаются и потом нервничают, не понимая, почему она с ними не разговаривает. Ей нравится наблюдать за их реакцией… и такая она совсем не нравится себе.

Момои выдыхает и идёт к ларьку, старательно подавляя разочарование: она так и не проверит, действительно ли мальчишки ценят её, а презумпция невиновности — штука скучная.

Она не успевает окликнуть их и попросить подождать, пока она тоже выберет себе мороженое: Куроко оборачивается и сам замечает её.

— Это тебе. — Он протягивает ей эскимо.

Или, поправляет себя она, палочку от эскимо. На ней ещё остались липкие розовые разводы. Это что, шутка такая? Брезгливо беря палочку двумя пальцами, она замечает иероглифы. Сердце ёкает.

Он вспомнил о ней. Он отдаёт ей — ей! — ту выигрышную палочку, которую найти сложнее, чем увидеть Фудзи, не закрытую облаками. К горлу подкатывает благодарность, такая жгучая, что она вот-вот расплачется. Шкатулка милых жестов имени Куроко Тецуя в одно мгновение заполняется полностью, крышка, не выдержав напора, отлетает и разбивает хрупкое сердце Момои Сацуки. Кажется, она нашла любовь всей своей жизни.

Отмывая под краном перепачканные клубничным сахаром пальцы, она хихикает.

 

Они — Дайки с Кисе — учат её играть в футбол. Оказывается, чтобы мяч отлетел, а не покатился, надо правильно поставить ноги, рассчитать шаги, угол… У них это получается так легко, что Момои даже спрашивать неловко: те, для кого язык родной, зачастую не помнят правил, те, кто дышит, не могут научить дышать, а те, кто родился с мячом, в руке ли или под ногой, давно потеряли к нему инструкцию. Мальчишки же лишь ненадолго задумываются и в конце концов просят её сначала саму ударить по мячу, а потом наперебой перечисляют её ошибки.

Мидорима замечает, что Момои ходит в школу без шарфа, раньше её мамы и злится сильнее. Лекция об опасностях, подстерегающих недотёпу на холодном воздухе, длится не меньше получаса, и с тех пор в его рюкзаке прочно обосновываются запасные шарф, шапка и даже перчатки. А ещё он знает, как запустить в командной строке компьютера «Звёздные войны», но наотрез отказывается смотреть их на большом экране и с реальными актёрами. Он в чём-то прав: в виде значков они забавнее.

Акаши учит её играть в сёги: говорит, что менеджер такой команды сам должен неплохо разбираться в тактике. Момои считает, что только за счёт неё и не сдаётся в первые же десять минут. Сёги идут у неё плохо, но за доской можно вести светскую беседу, обсуждать баскетбол и предстоящие матчи. Акаши так с ней разговаривает.

Мурасакибара рекомендует ей дешёвые конфеты.

Тецуя впервые ведёт её на свидание — они вместе смотрят «Хатико». После сеанса у Момои красные глаза, и она сама просит свидание не засчитывать, но всё равно невероятно счастлива и называет Тецую своим парнем. Он чуть розовеет, но не возражает. Теперь она точно отказала бы любому другому, кто признался бы ей в любви. Наверное, это и есть «иметь виды».

Момои так наслаждается дружбой, что упускает момент, когда всё летит к чертям. Всё происходит слишком быстро. Вот ещё всё прекрасно: команда «Тейко» не проигрывает ни одного матча, всех её членов называют Поколением Чудес, вундеркиндами, и она ужасно ими гордится. Вот из победителей команда Тейко превращается в уничтожителей всего, что встретится на пути. Они так хороши, что соперники выходят против них уже демотивированные. Играть с ними — что с куклами. Сначала мальчишки не понимают, что происходит. Потом пугаются. Потом начинают заключать друг с другом пари на счёт — иначе совсем скучно. Вот срывается Аомине: он лучший игрок в команде, их команда — лучшая в Японии, и он вдруг осознаёт, что никогда не найдёт достойного противника. Его интерес к игре угасает. Он начинает пропускать тренировки — тренер бы ему не позволил, но у него случается сердечный приступ, и он уходит из школы, а его помощник не видит в пропусках тренировок проблемы, пока команда побеждает. Акаши бы увидел, но его словно подменили: вот Мурасакибара снова о чём-то с ним спорит, а вот Акаши, тихий вежливый Акаши, вызывает его один на один и укладывает на лопатки. В баскетбольном матче! Акаши теперь плевать на командный дух, его волнует только победа. Из умного лидера он становится умным диктатором. Отныне он обращается ко всем по именам.

Момои — менеджер команды, но команды нет: есть шесть игроков, по нелепости носящих одну форму. На тренировки больше не приходит никто. Мидорима и Кисе сдались последними, но в конце концов тоже махнули на всё рукой. Они больше не собираются после школы, не покупают мороженое в ларьке и не играют в приставку. Тецуя ссорится с Дайки и уходит из команды, не дождавшись конца учебного года. Его их разобщённость ранит сильнее всех: может, потому, что он со своими пасами единственный без товарищей — никто.

Сейчас ясно, что душой их команды был Дайки. Дайки первым увидел баскетболиста в Тецуе, Дайки вдохновил Кисе, Дайки заканчивал тренировку последним, Дайки забивал в кольцо блестящие мячи и улыбался так гордо и счастливо, будто играет за НБА, а не за школьную японскую лигу, Дайки вытаскивал всех гулять, Дайки, Дайки, Дайки... Он встал в центре и привязал их всех к себе, а теперь ушёл, и остались только оборванные нити.

Момои чувствует себя худшим другом на свете: недоглядела, не остановила. Не заметила, что Дайки вот-вот потеряется. Не обратила внимания, что Акаши давно ходит мрачный и всё повторяет: «Отец разочарован».

Она чувствует себя худшей на свете девушкой: Тецуя исчезает, не сказав ей ни слова. Как-то вечером она приходит к его дому, постоять под окнами. Она не смеет даже постучать — он к ней не выходит.

Она чувствует себя пустым местом, когда Дайки вдруг сообщает ей, что они все посоветовались и решили, что разойдутся по разным старшим школам, чтобы потом хоть иметь противников в лице друг друга. Решение логичное и разумное, и всё-таки Момои хочется что-нибудь разбить. Они даже не спросили её. Сговорились за её спиной.

— Почему вы не обсудили это со мной?

— Это между нами, — меланхолично отвечает Дайки. — Мужской вопрос.

— И куда идти мне? Это вы тоже решили?

— Нам всё равно, — так же монотонно произносит он. — Куда хочешь. С одним из нас или сама по себе.

Руки сами сжимаются в кулаки. Глупые злые мальчишки! Они объявили друг другу войну, а у Момои даже нет своей армии. Она должна выбрать сторону.

Будто у неё есть выбор. Он же один совсем утонет.

Дайки смотрит на неё безразлично и даже с каким-то презрением. Открытое честное лицо будто окаменело. Момои сглатывает и разжимает ладони.

— Я поступаю туда же, куда и ты.

— Мне не нужна нянька.

— И не собираюсь ей становиться.

Врёт: ещё как собирается — стать и нянькой, и сестрой, и надзирателем, если придётся. Будет прыгать вокруг него, за руку водить на занятия, не спускать с него глаз и тянуть, тянуть, тянуть из того болота, куда он себя загнал.

— Как хочешь. Только не забывай: я тебя об этом не просил.

— И ты не забывай.

Дайки пожимает плечами и отворачивается. Он возвращается в прихожую, надевает кроссовки — Момои внимательно смотрит, как ловкие пальцы завязывают шнурки. Не дождётся: не дрожат. Выходит на улицу, даже не удосужившись закрыть за собой дверь.

— Как я тебя ненавижу, — шепчет Момои ему в спину. Ей самой страшно оттого, насколько резко в ней вспыхнула злость. В груди так тесно...

Наверное, так чувствовали себя самураи, служившие плохому феодалу. Были за него горой, сражались за него, умирали, а потом плакали в подушку. Момои вот точно плачет.

Дожить до конца средней школы вдруг оказывается невероятно сложно. Никто друг с другом не разговаривает. Дайки почти не появляется на тренировках, зато Момои то и дело видит его на уроках. Рассматривает расслабленное, будто отупевшее лицо. Переводит взгляд на зажатый в руке карандаш. Заточить бы его и вогнать ему в шею. Может, тогда он хоть удивится. Она представляет, как он содрогнётся, как распахнёт рот, как кровь потечёт по шее и зальётся за ворот футболки. Как в глазах снова вспыхнет хоть какое-то чувство. Пальцы дёргаются, и Момои сжимает карандаш так сильно, как может, будто он вот-вот вырвется. От своих же наваждений страшно.

Её от него мутит. Она пытается затащить его на тренировку и думает: «Не хочешь — не надо». Она приносит ему на обеды мамины данго и мысленно желает подавиться.

Дайки представить себе не может, как тяжело ей даётся этот выбор. Это же он всё начал, он сломался первым. Он первый толкнул её карточный домик. А ему плевать.

Дома она сползает по стене и утыкается лбом в колени.

— Что мне делать, что делать?..

Родители бросают на неё обеспокоенные взгляды. Она ничего им не рассказывает: они не поймут, не помогут. Это её бремя.

Оставлять Дайки одного нельзя и на каникулах. С каждым днём в его глазах всё меньше прежнего огня. Он часы проводит, распластавшись на крыше и глядя в небо. Момои не понимает, что с ним происходит, но он постепенно тонет в чём-то, проваливается всё глубже в какую-то мерзкую, тягучую жижу, а она даже не уверена, сумела ли на самом деле ухватить его за руку. Наверное, сумела: кажется, он и её утягивает за собой.

Момои не хочет его вытаскивать. Он — чтобы она его вытаскивала.

— Да отстань ты от меня, дура! Ни минуты покоя от тебя не дождёшься!

— Дайки! — Из кухни выходит его мать и всплёскивает руками. — Как ты с Сацуки разговариваешь! — Она беспомощно смотрит на Момои. — Мне очень жаль, деточка. Ты извини его, ему… тяжело…

— Конечно, госпожа Аомине. — Момои коротко кланяется. — Позаботьтесь о нём.

На улице прохладно. Момои вынимает из сумочки наушники и выбирает песню наугад. Аюми Хамасаки под электрогитару, тяжёлые басы, дребезжащие барабаны и переливы-перескрипы синтезаторов поёт про придуманные другими правила и о том, что надо самому быть себе законом. Биты разгоняют кровь по телу, и, когда они совпадают с ударом сердца, в голове что-то взрывается. Спина выпрямляется так резко, что, наверное, хрустит позвоночник, но за гитарой не слышно. Момои чувствует себя такой решительной, как никогда в жизни. Да что они о себе возомнили? Откуда набрались наглости порушить команду, дружбу и собственную жизнь? Почему решили всё без неё? Теперь её очередь. Она всё исправит, всё починит, только соберётся с мыслями, только соберётся...

Песня обрывается, и зарождающийся план чиркает по небу хвостом падающей звезды: вдох — и нет ничего, кроме ватной тишины и глухой пустоты. Потом начинает играть что-то сладко-лёгкое, и Момои вынимает наушники. Гудят машины. Перемигиваются-перекрикиваются воробьиным чириканьем синеглазые светофоры. В телефоне — ни одного сообщения от бывших друзей. Дома — родители, давно уже заметившие, что что-то не так.

Момои который раз в жизни рада тому, что нельзя ходить по дому в обуви: в одних носках она умудряется прошмыгнуть в свою комнату незамеченной. Счастье недолгое: поскользнувшись на ровном месте, она хватается за столик и смахивает с него что-то.

Разбивается чашка с лебедями, красивая, но не шибко любимая. Сначала Момои поднимает с пола отколотую ручку и ещё размышляет, что её можно приклеить на место. Держать чашку потом, правда, лучше не за неё, но так всё будет хотя бы казаться целым… Потом она видит раздробленные на десятки неровных осколков синие крылья, разбитое белое небо, местами осыпавшееся фарфоровой крошкой.

На столике остаётся стоять фото команды «Тейко» с одной из последних настоящих тренировок. Момои вдруг чудится, как по стеклу пробегают трещины: между плечом и сжимающей его рукой, наискось через форму, по улыбкам. Всё раскалывается, рассыпается, разбивается, и не склеишь, не починишь. Чашку можно покрыть лаком, смешанным с золотой пудрой, трещины и сколы не стыдно выставить напоказ. А что делать с дружбой?

Момои кропотливо собирает осколки чашки в коробочку. Надо будет и правда испробовать на ней кинцуги. Ещё минут пять сидит на корточках, разглядывая пол: вдруг что пропустила. А потом разражается слезами. Какое счастье, что мама без стука не войдёт.

На дисплее высвечивается: «Ки-чан». Момои не успевает даже подумать, как ей теперь с ним говорить, — так быстро принимает вызов.

— Момои-чи! — тут же начинает тараторить Кисе. — Я понимаю, что теперь часто встречаться не получится, всё-таки я в Канагаве, а ты в Токио, но на следующей…

— Я думала, мы теперь разговариваем только по делу. — Её голос даже для её собственных ушей звучит неприятно, будто она затаила на Кисе обиду и теперь пытается его уколоть. Впрочем, да: затаила и пытается.

— Чт… — Кисе запинается, а потом его голос холодеет. — Не знаю, что ты там себе надумала, но, слушай, не парься, о’кей? Оставь наши дела нам и займись тем, что у тебя получается лучше всего.

Это так несправедливо, что Момои на секунду теряет дар речи. Друзья они или нет, чем она заслужила такую отповедь?

— Это чем? — выдавливает она наконец.

— Слушай… Момои-чи, я приеду, ладно?

Она молчит, но не сбрасывает звонок. Он глубоко вздыхает в трубку и кладёт её сам. Когда через два часа она пропускает его в свою комнату, они всё ещё молчат. Момои вдруг думает, как это странно — снова видеть его здесь, в своей империи розового цвета и мягких игрушек. Как неправильно — не вести в нём разговоры о всяких пустяках.

— Классные тени.

— Да?.. Чёрт, смыть забыл. Я ж тебе сразу после съёмок позвонил…

Он разглядывает себя в зеркале и оправдывается, и Момои чувствует, как хоть что-то встаёт на привычное место. Ненадолго: когда он садится напротив неё, тишина снова неуютная.

Его рука до боли стискивает её колено. Она рассеянно рассматривает его пальцы. Неровно остриженный ноготь на указательном, тонкий шрам на мизинце, тщательно замазанный консилером. Длинные фаланги.

— Момои-чи, ты не член нашей команды. — Момои не сдерживает резкий вздох. — То есть… Прости, не это хотел сказать: ты наш менеджер, и всё-такое. Но ты не выходила с нами на паркет. А ещё ты не парень.

— Поэтому я не пойму? Поэтому то, что между вами происходит, — не моё дело?

— Поэтому твоё дело — другое. Ну же, Момои-чи.

Момои молчит — долго. Самой ей кажется, что проходят часы, пока Кисе вот так напряжённо смотрит ей в глаза. Ей вдруг кажется, что озарение совсем близко, она вот-вот поймёт.

— Если, — взвешивает она слова, сама не до конца осознавая, что имеет в виду, — я им сейчас напишу, они мне ответят?

— Не попробуешь — не узнаешь. Но мне вот отвечает только Мидорима. Желает сдохнуть.

— Неискренне.

— И не говори, да?

— А чьё это тогда дело — то, что между вами?

— Да вроде как общее. Но если на то пошло... Это Куроко — лучший связующий, Момои-чи. Он вообще лучший! Он научил меня всему. Ну, не всему, но почти!

Кисе садится на любимого конька, а Момои в который раз поражается, что Кисе, дылда под метр девяносто, которому приёмы низкого незаметного Тецуи вообще никак не могли пригодиться, так им восхищается. Хотя Тецуя и правда восхитителен. Надо всё-таки найти ту палочку от эскимо. И куда она её подевала?.. Наверное, валяется на дне той шкатулки, что с блёстками…

Кисе тем временем серьёзнеет.

— Мы его тогда, наверное, сильно расстроили. Возможно, он правда бросил баскетбол, только это на него не похоже: он его так любит, Момои-чи, ты и представить себе не можешь. Но, если он в этом сезоне объявится, точно попытается что-то с нами сделать. Ты только не обнадёживайся, шансов у него нет... Чёрт, я ведь специально тебя обнадёживаю, знаю ведь, с кем говорю.

— Ты правда считаешь, что у него может получиться?

— Ну вот, Момои-чи, ты меня теперь совсем не слушаешь! Нет, у него ничего не выйдет. — Кисе на секунду умолкает. — Ты не обязана и не сможешь его вытащить, и вообще он мудак, знаю, просто… он же держится, да?

Момои шумно выдыхает.

— Ты мне не доверяешь? Держится, а когда норовит соскользнуть... Что ж, я не обязана и не могу его вытащить, но он всё ещё мой лучший друг. Хотя вот я ему…

— Этого хватит.

Слёзы закипают внезапно.

— Я думала, придётся его всю жизнь ненавидеть. — Она всхлипывает и тут же прокашливается. — Уже успела настроиться.

— Не, ты всё-таки ненавидь, а то я один останусь. — Кисе смеётся и подмигивает ей. Его глаза снова холодные и расчётливые.

— Ну, тогда немного буду. — На языке вертится глупый и опасный вопрос, и, наверное, его лучше не задавать. Но если хочешь чего-то — спроси. — Не друзья теперь, да?

Его взгляд не меняется.

— Ну почему же, Момои-чи. Конечно, друзья. Просто вряд ли лучшие.

Она чувствует, как улыбается.

— А враги? Я всё-таки теперь в «Тоо».

— Для меня честь быть твоим врагом, Момои-чи. — Кисе шутливо кланяется ей.

— Ты об этом ещё пожалеешь. — Момои возвращает ему поклон и добавляет: — Взаимно.

— Через неделю — здесь же?

— Нет, в этот раз уж лучше я приеду в твою Канагаву.

Они не встретятся через неделю, но через две Момои обязательно спросит, в силе ли ещё их договорённость, а через две с половиной он снова допустит её к своей косметичке.

Кисе неловко хлопает её по плечу и тихо уходит. Момои слышит, как мама запирает за ним дверь, но не сдвигается с места, рассеянно гладит продавленный дзабутон, обводит пальцем полустёршийся рисунок. Затем берёт телефон.

«Привет. Как проходят каникулы?»

Ответ приходит сразу.

«Нормально».

У Момои трясутся пальцы. Мидорима не терпит пустых разговоров, нужно быстро что-нибудь спросить, что-нибудь важное...

«Слушай, какой у Тельцов сегодня счастливый предмет?»

«Надоедаешь».

И тут же, следом:

«Фарфоровая чашка».

Вот как, значит... Из Мидоримы слова всегда приходится вытягивать клещами, он никогда не прячет в своих ответах подсказку, о чём ещё с ним можно поболтать. Но это их первый разговор за столько времени! Момои изо всех сил старается придумать что-нибудь ещё.

«Ракам сегодня везёт?».

«Сказал же: надоедаешь. Да».

«Завтра будет дождь?».

Глупость, конечно. Но Мидорима отвечает будто бы всерьёз:

«Посмотри прогноз погоды. Канал Эн Эйч Кей. Восемь вечера».

«Спасибо!»

«Надоедаешь».

Не друзья. И всё-таки — его ответы сильно длиннее «Сдохни». Момои снова плачет.

Она не парень, и поэтому у неё никогда не было с мальчишками той духовной близости, что была у них друг с другом. Она не член команды, поэтому её никто не спрашивает, когда мальчишки принимают решение разойтись. Она и не должна была выбирать сторону: это не её война. Она ни за кого не в ответе, она почти никто, и поэтому её слабенькая связь с каждым ещё жива, и бывшие друзья хотя бы готовы с ней говорить.

На следующий день она не приходит с утра пораньше к Дайки, чтобы попытаться вытряхнуть его из постели. Она достаёт из кладовки старый баскетбольный мяч и идёт на ту же площадку, на которой когда-то встретила доброго мальчика с горящими глазами. Мяч отталкивается от дважды смененной пластиковой плитки и бьётся об ладонь. В кольцо Момои попадает только с пятой попытки — может, стоило всё же остаться в баскетбольной секции. Да что уж теперь.

До конца каникул — неделя, и Момои с Дайки не видится. Она учится у мамы новому рецепту пирога, слушает электро-поп, склеивает всё-таки чашку и пересматривает «Хатико». Её хочется рассказать об этом Тецуе, но пока не время.

Она засыпает в обнимку с телефоном.

 

В старшую школу «Тоо» уже Момои приходит как прицеп Дайки. Дайки — кошмар долговязых подростков, мнущихся перед стойкой регистрации в баскетбольный клуб. Про него тут слышали, его знают. Тренер клуба старается держать лицо и отвечает на вопросы Момои — Дайки стоит в стороне с таким отсутствующим видом, будто уже решил, что ноги его в этом спортзале не будет, — вежливо и сухо, но его глаза блестят: он уже прикидывает, как подстроить команду под эту жемчужину. Скоро он узнает её поближе и забудет эти мысли: не будет никакой команды, только блистающий Аомине Дайки и безликая массовка.

Капитан тоже здесь, в разговоре почти не участвует — сказал только пару приветственных слов в самом начале — и не сводит с Дайки наглого, оценивающего взгляда. То и дело поправляет очки и беспокойно трёт переносицу.

Дайки не рад тому, что Момои снова его менеджер, но говорит ей об этом только один раз. Он вообще больше ни на чём не настаивает.

— Мне плевать, — повторяет он снова и снова, и Момои ему верит. Зато сколько есть людей, которым не плевать на него. Она больше не забегает к нему перед уроками, чтобы попытаться уговорить пойти в школу, а он всё равно ходит — мать заставляет.

Момои не последняя надежда Дайки. Она не его палочка-выручалочка, не его ангел-хранитель, не та соломинка, от крепости которой зависит его жизнь. Она всего лишь его друг, не единственный и даже не лучший. У него есть чудесные родители. Есть пятеро бывших товарищей по команде, которым настолько нет дела, как у кого жизнь складывается, что они кривятся при одном упоминании имён друг друга. В конце концов, у него есть он сам. Он не её ответственность. Она больше его не ненавидит — и, конечно, всё равно будет рядом и проследит, чтобы он не наделал глупостей.

Дайки дышит. По его венам течёт кровь, горячая, то и дело ударяющая в дурную голову. Он дурак, не способный позаботиться о себе. Этого достаточно, чтобы его любить.

Теперь её команда — не шестеро непонятых гениев, а коварный Имаёши, старательный Йошинори, взрывной Вакамацу, боящийся людей Сакурай и всего один Аомине Дайки. Со всеми ними она тоже постарается сдружиться, но сначала проследит, что Имаёши не подсыпет Дайки чего-нибудь в воду.

Имаёши его явно на дух выносит, но ничего не говорит. Всё время улыбается, выставляя напоказ зубы. С зубов, увы, не капает яд — зато он брызжет во все стороны с острого языка. Имаёши похож на змею, бессильно бьющуюся под крюком. Для него этот год — третий, последний в школьной лиге, и если «Тоо» не возьмёт кубок сейчас, ему чемпионства уже не видать. Дайки со своим нежеланием играть в команде для него — как бельмо на глазу.

Яд его, к слову, без вкуса и без запаха: зальётся в уши — ёкан в жару, настолько глубоко всё упрятано за вежливостью. Унизит так искусно, что сразу заметишь, а за руку не поймаешь.

От змеи у Имаёши не только яд: у него удивительные глаза. Хитрые, холодные — они будто гипнотизируют, и пусть змеиный гипноз — миф, Момои и сама иногда почти чувствует себя кроликом перед удавом. Есть в Имаёши что-то страшное. Он именно тот, кого она ищет.

Момои просматривает записи матчей за среднюю школу игроков основного состава, анализирует броски, передачи, ведение, находит повторяющиеся ошибки, учитывает всё до последнего фола, а потом открывает перед собой все пять конспектов и сравнивает.

И тренер, и капитан слушают её отчёт очень внимательно, и по их лицам не понять, нравится ли им то, что она говорит.

— Дайки будет играть не с вами, а сам за себя. Если будем ставить на командную динамику, он, может, в одиночку матч и вывезет, но ставку мы проиграем. Посадить его на скамью запасных нельзя: своё Чудо есть ещё у четырёх команд, нельзя сбрасывать козырь. Придётся всю команду подстроить под него и каждому играть за себя, а тебе, Имаёши, тогда придётся каждое «за себя» направлять так, чтобы получилось «за всех», выстроить цельную систему из индивидуалистов. У меня тут есть заготовки...

Она кланяется и протягивает тренеру свои записи. Тот их не берёт.

— Наш первый матч — против академии «Мейхо». Составь на каждого из них такое же досье и приготовь пару предложений по стратегии. Тогда посмотрим.

«Мейхо» они по полю просто раскатывают — они играют так бездарно, что не нужна никакая стратегия. Но на играх Момои теперь сидит рядом с тренером, и он часто прислушивается к её советам.

Дайки говорит, что она ему не нужна. Чтобы побеждать, не нужна стратегия, не нужен анализ игр всяких неудачников, назвавшихся баскетболистами лишь из беспредельной наглости, не нужно даже сердце — лишь сильные икры, тренированные мышцы и единственный в мире талант. Момои улыбается и ходит по крышам, чтобы найти его и силой притащить на тренировку.

Она не парень и не полевой игрок, но она всё ещё член команды. Женский баскетбол — минимум физического контакта и максимум техники, точности и тактики. Когда академия «Тоо» столкнётся в матче с другой командой, присвоившей себе одно из чудес «Тейко», игра будет не на двоих. Если её мальчишки объявили друг другу войну, пусть увидят, как воюют девочки.

Разделяй и властвуй. Они уже разделились. Пришло время править.

Когда она открывает общий чат, руки подрагивают. Акаши это не понравится. Аомине снова обзовёт её дурой.

Два слова. Она чуть было не набирает «нас», но спохватывается, меняет на «Одолей меня». Палец зависает над «Отправить». Сообщение разлетится во все концы Японии и жалобно звякнет о шесть дисплеев одновременно. Шесть рук вытянут телефон из кармана во временной промежуток от трёх секунд до семи с половиной часов: Акаши всегда ложится рано. Шесть ответов Момои никогда не прочтёт, но услышит в своей голове: она знает своих мальчишек наизусть. А значит...

Она стирает сообщение и может поклясться, что слышит за гулом токийского метро шесть слабых «дзинь».

Хочешь чего-то — попроси.

Вызов она в тот вечер бросает не в общем чате, а в личной переписке с лучшим человеком на свете: «Твоя девушка зовёт тебя на свидание».

Вызов три часа висит прочитанным, но не принятым — как, впрочем, и всегда, и она вздрагивает, когда ответ всё-таки приходит: «Спасибо, но нет. Я позову её сам».

Когда на следующий день Имаёши будто невзначай бросает:

— Мы ему не нужны, правда ведь? — ей перед ним почти не стыдно.

— Нет, не нужны. Но он нужен нам.

— Незавидное у нас положение. — Имаёши горько усмехается. — Даже с новой стратегией.

— Интуиция подсказывает мне, что это скоро изменится.

— Интуиция? Уж не та ли?.. — Глаза Имаёши насмешливо блестят из-за линз очков.

— Та самая. Женская.

А ещё — то, что Тецуя вдруг объявился не только в их переписке: он вступил в баскетбольный клуб старшей школы «Сейрин», в спорте никогда звёзд с неба не хватавшей. Чем больше Момои думает об этом, тем твёрже верит, что Кисе прав. Если Тецуя не бросил баскетбол, он просто так теперь не сдастся. Он разочарован в старой команде, и теперь месть его будет страшна. А ещё Тецуя, её Тецуя — добрый и удивительный, совершенно волшебный, и, если в его руках даже палочка от эскимо превращается в чудесный подарок, его месть спасёт их всех.

Странная это штука, девичье сердце. Момои верит в Тецую. Их встреча в игре не за горами: «Тоо» и «Сейрин» обе из токийской префектуры, и она ждёт не дождётся показать ему всё, на что способна, восхитить его и победить... Она хочет, чтобы он обыграл её, обыграл Дайки и напомнил, что он, Куроко Тецуя, самый непредсказуемый и крутой парень на свете. Если Тецуя победит, Дайки поймёт, что что-то упускает, что есть игроки сильнее него, ему станет лучше. Если Тецуя победит, он вернёт ей друга детства.

Хорошо, что суперспособности читать мысли нет даже у Имаёши: ему ни к чему знать, что у неё на сердце. В главном Момои ему не врёт, она правда сделает всё возможное, чтобы выиграть. Тецуе и не надо, чтобы было легко.

 

Момои Сацуки снова ставит видео на паузу. Пять минут двадцать три секунды. У игрока под номером четыре снова сорвалась передача. Глаза болят. Пожалуй, продолжит завтра.

Перед сном Момои проверяет телефон. На память о баскетбольной команде «Тейко» у неё — восемь личных переписок и один общий чат. Тишина в чате нарушается не чаще раза в месяц. Хайзаки и Ниджимура молчат уже полтора года. Акаши писать не хочется. Что сказать Мурасакибаре, она до сих пор не придумала. Наверное, настоящей дружбы между ними никогда и не было. Зато она изредка видится с Кисе, а Мидорима уже целый месяц сам утром присылает ей прогноз дня для Тельцов: знает, что сама она «Оха Аса» утром слушать не будет.

У неё не хватит сил заново сплести все ниточки вместе, но пока хоть часть их привязана к ней, Куроко будет легче собрать их воедино. Как знать, может, ещё через год шестеро гениев «Тейко» вновь устроят дружеский матч. Ну а пока Момои делает то, что умеет лучше всего: собирает на каждую команду досье, достойное внутренней разведки Японии, анализирует игры и разрабатывает стратегии. Её мальчишек ждёт ад на площадке.

Момои Сацуки вступила в войну — и, кто бы ни победил, она верит: когда-нибудь они все пожмут руки ей и друг другу. Так заканчивается матч.