Хроноворот Салазара, или О роли детали в истории (джен)

Том появился у дома Гонтов с утра — и к нему тотчас же со всех сторон с шипением поползли встревоженные змеи:

— Говорящий! Другой Говорящий! Ходит по болоту!

— Маленький? — Том похолодел. Маленькому Тому недавно исполнилось два года — и он уже вовсю осваивал окружающий мир. Меропа и Акела ходили за ним по пятам, Том зачаровал окна и двери, чтобы мелкий поганец не выбрался наружу — но против себя самого, похоже, его чары почти не действовали. А чары Меропы Томми снимал, не задумываясь — настолько был сильнее матери. И если он забрался в болото...

— Не маленький. Другой. Злой, страшный. Убивает нас, хочет убить других говорящих,— обеспокоенно шипели змеи.

Ну, здравствуй, дядюшка Морфин. Кто же тебя на день раньше из Азкабана отпустил — или Том неправильно посчитал даты?

В доме вдруг что-то с грохотом рухнуло, и вслед за этим раздался пронзительный и отчаянный женский крик, почти сразу же оборвавшийся, и вокруг повисла жутковатая тишина.

Том, наложив на себя недавно изученные чары невидимости, бросился в дом, сжимая в руке палочку. «Мерлин! — взмолился он. — Только бы этот урод не убил ее!»

Определение оказалось пугающе верным: Морфин действительно был уродлив — настолько, что его сестра, которую он сейчас держал левой рукой за горло, казалась рядом с ним если не красавицей, то, по крайней мере, вполне привлекательной женщиной. Акела, то ли оглушенный, то ли мёртвый, лежал неподалеку от них на полу, а маленького Тома нигде не было видно.

— Ступефай! — выкрикнул Том, но эта... тварь, швырнув под луч заклятия Меропу, с легкостью змеи отклонилась в сторону. Морфин вообще, похоже, был не слишком болтлив, и ответил невербальной версией режущего.

Каким-то чудом Том отпрянул в сторону — и его зацепило только краем, но левый рукав мантии мгновенно промок от крови. Том попытался обезоружить врага — но такая мысль, похожа, пришла им в голову одновременно — и палочка Тома жалобно хрустнула в грязных пальцах Морфина, а поцарапанную, неприятную на ощупь палочку Морфина Гонта с лютой ненавистью сломал Том.

— Маггловская тварь! — не выдержал наконец Морфин. И зашипел на парселтанге: — Убить его!

Из кармана его грязной мантии выбралась большая змея и поползла к Тому.

— Остановись! — прошипел Том.

Змея замерла в недоумении, переводя взгляд с одного Говорящего на другого.

— Мама! — раздалось от двери, и на пороге появился чумазый двухлетний мальчишка, на плече которого висела вниз головой небольшая змейка, коих в округе водилось множество и которые были столь же малы, сколь и ядовиты. — Мама! — прокричал он испуганно, подбегая к лежащей на полу Меропе.

— Выродок полукровный! — зашипел Морфин и со скрюченными руками бросился к мальчику.

— Не трогай мою маму! — закричал ничуть не испугавшийся его мальчишка и угрожающе выбросил вперед сжатые в кулачки руки.

По комнате вдруг будто прошла невидимая волна и, ударив в Морфина и Тома, отшвырнула их к стене с такой силой, что деревянная обшивка осыпалась мелкими щепками.

— Том, — прошептала очнувшаяся Меропа, — сыночек, беги... бегите! — она перевела взгляд на старшего Тома, упавшего почти рядом с ней. — Том!

— Ах ты, урод, — злобно прошипел Морфин, тряся головой и начиная медленно подниматься. — Убью выблядка!

— Не смей трогать моих детей! — крикнула вдруг Меропа, наводя на него свою палочку.

— Маггловская шлюха, — процедил Морфин, переведя горящий ненавистью взгляд маленьких косых глаз на Меропу. — Отец еще тогда предлагал тебя убить, да я пожалел... а сейчас я убью твоего маггла и его выродка у тебя на глазах… и заставлю жрать из них жаркое...

Все происходящее оглушенный Том видел и слышал словно через пелену тумана или толщу воды: в тот момент он очнулся до конца — и успел услышать и эту реплику своего... дядюшки, да, а затем и хорошо ему известное бытовое заклятье, которому он сам научил свою мать, позволяющее быстро разделать на части курицу.

— Не смей. Трогать. Моих. Детей, — повторила Меропа, прижимая к себе Тома-маленького.

Эффект был сногсшибательным: заклинание рассекло все суставы Морфина, и он рухнул на пол, как тряпичная кукла, и забился в агонии. Кровь лилась на пол ручьями и брызгала во все стороны, и Меропа, загородив собою от брызг громко орущего малыша, подошла к Тому и наклонилась над ним.

— Мама, — впервые в жизни произнес Том, постепенно обретая, наконец, способность шевелиться. — Ты... как?

— Все хорошо, — прошептала она белыми совершенно губами, в уголке которых запеклась кровь. — Малыш Томми не хотел причинить тебе зла, — сказала она, неуверенно касаясь его плеча. — Он просто не понял, что случилось... И он пока совсем не умеет собой управлять... Как ты?

— Я... — Том попытался встать на ноги. Удалось ему это только со второй попытки. — Я... нормально. Как глупо все вышло... я же думал, его только завтра выпустят... хотел перехватить — и вот...

Морфин все хрипел и бился на полу, истекая кровью, и Меропа, посмотрев на него, побледнела еще сильнее и, покачнувшись, прижала ко рту руку, будто бы борясь с тошнотой, и прошептала:

— Что я наделала... Том, что же теперь будет...

Ничто в ней больше не напоминало ту женщину, что только что бесстрашно кинулась на Морфина — она опять казалась юной перепуганной девочкой, растерянной и слабой.

Очнувшийся Акела со злобным хриплым рычанием подполз к Морфину — и сомкнул страшные клыки на его шее.

— Ты все правильно сделала, — пробормотал Том. — Я без палочки с ним бы не справился — и он бы убил нас всех... Сейчас... надо его трансфигурировать и утопить в болоте... туда ему и дорога.

— Но я, — пролепетала растерянно смотрящая на него Маропа, — я же... убила его...

Маленький Том разревелся при этих словах еще громче и протянул к ней руки, требуя, чтобы она взяла его, но Меропа словно его не видела. Она сжала рукав старшего Тома и прошептала:

— Меня же теперь посадят в тюрьму... как отца и Морфина тогда, посадят в Азкабан... Что тогда с тобой... с ним будет? Но я не могла по-другому, — добавила она торопливо, будто оправдываясь, — я не могла позволить ему убить вас... тебя...

— Ты защищалась, — ответил Том, — а добил его Акела, — пёс, оторвавшийся от поверженного врага, согласно рыкнул. — Дай мне свою палочку, — попросил Том, — я тело трансфигурирую. А то Томми боится.

— Да, возьми... Возьми, — она буквально всунула ему в руку свою палочку и добавила торопливо: — Хочешь — оставь себе... Твоя же сломалась...

И подхватила, наконец, ревущего маленького Тома на руки и крепко прижала к себе — и старшему Тому показалось, словно она не его пытается успокоить, а сама ищет в этом объятье хоть какой-то поддержки.

Том быстро превратил тело Морфина в камешек, сунул его в карман мантии и начал методично отчищать пол, стены, мебель от попавшей на них крови. Затем он прошелся очищающими чарами по недовольно заворчавшему Акеле, по собственной одежде и обуви, по одежде Меропы и маленького Тома — и, подозвав по-прежнему спокойно лежащую змею, принесенную Морфином, спросил:

— Откуда ты? Здесь таких змей я не видел.

— Из ящ-щ-щика, — равнодушно прошипела она.

— Понятно, — вздохнул Том. Где был тот ящик, он спрашивать не стал. — Оставайся здесь, если хочешь, — предложил он, — здесь есть вкусные мыши. Но не трогай людей и собаку.

Он вышел из дома и быстро пошел в сторону близкого болота — избавиться от камня хотелось поскорее... а ещё его вдруг начало трясти от пережитого ужаса, и он не хотел своими слезами еще больше перепугать Меропу и Томми.

Болото с момента его последнего визита сюда ничуть не изменилось: всё так же обманчиво зеленела трава, всё так же кое-где поблёскивала на солнце вода, всё так же орали лягушки и казалось, что нет в этом мире более мирного места.

Том с омерзением швырнул камень в болото, брезгливо вытер руки пучком траву, в последний момент отдёрнув руки от осоки — еще порезаться ему не хватало, и так до сих пор мутит от запаха крови... И без сил опустился на поросший мхом валун. Его только что чуть не убил этот урод — Том только сейчас понял, как ему в прошлый раз повезло с полусумасшедшим Марволо — его спас он сам-маленький, и он же маленький его чуть не убил, а Меропа — жалкая, слабая, пугливая — в итоге смогла покончить с Морфином и спасти их всех... И как ему теперь со всем этим разобраться? А ведь еще надо поторопиться домой, успокоить Меропу и Томми — тот всегда был спокойным ребенком, и такую истерику Том видел впервые... Он сидел, не замечая, как по его лицу катятся слезы, и все пытался понять, что же происходит с его жизнью.

А вокруг стоял тихий осенний день, и лягушки по-прежнему продолжали орать, и птицы чирикали в ветках. Где-то деловито стучал дятел, добывая свой то ли обед, то ли ужин, в траве кто-то шуршал — змеи? Ежи? Кто тут ещё водился?

Что-то коснулось его лодыжки, и через секунду на его ботинок выползла одна из местных гадюк и начала устраиваться поудобнее, явно намереваясь погреться.

Том погладил гадюку по голове и спросил — не то у неё, не то у себя, не то у всего окружающего мира:

— И что мне теперь делать?

Гадюка, которая решила, что вопрос обращен к ней, ответила:

— Что хочешь, Говорящий... Ты можешь делать все, что хочешь...

Дятел вдруг замолчал — а потом, видимо, достав очередного жучка, застучал дальше. Поднялся ветер — погода, как это часто бывает осенью, в очередной раз менялась: собирался дождь. Тяжёлые тёмные тучи закрыли солнце, и с болота потянуло холодом и сыростью. Гадюка, воспользовавшись возможностью, юркнула к Тому в рукав и, обвившись вокруг его руки, замерла.

Том вернулся к дому, заглянул в окно, увидел, что Меропа, обняв сына, баюкает его колыбельной на парселтанге, а Акела растянулся у её ног (пес, учуяв Тома, приветливо вильнул хвостом) и понял, что говорить с ними просто не сможет — а постыдно разревётся, не лучше Томми. Но если двухлетнему Тому это простительно, то самому себе Том простить такой слабости не мог — как не мог простить ее всем вольным или невольным свидетелем. Тогда он, достав из кармана мантии футляр с хроноворотом, вернулся в свое время. Говорить ему ни с кем не хотелось, и он, пройдя в подземелья, быстро ушел в спальню, лег на кровать, задвинув полог и зачаровав его всеми известными заклинаниями, чтобы никто не открыл и ничего не услышал, упал лицом в подушку.

Слишком много произошло сегодня всего. Дважды он чуть не умер — и дважды его спасали те, как он был убеждён, ни при каких обстоятельствах спасти никого не смогли бы. Но если подобное от себя-маленького он мог хотя бы представить: в конце концов, это же был он, и это его магические способности проявились так рано и сильно — этим можно было хотя бы гордиться... то Меропа?

Меропа, никчемная, жалкая, которую он втайне презирал за слабость и неуверенность — вдруг смогла выстоять там, где он, сильный волшебник, не ей чета, валялся в отключке. И палочка! Его палочка, его красавица из тиса с пером феникса, сломалась, как простая деревяшка! И что он мог без палочки — ни-че-го! Ведь он же мог взять с собой запасную палочку, палочку Марволо Гонта — и не взял! Он, который считал себя самым умным, самым предусмотрительным, чуть не погиб от рук этого урода!

Он не понимал! Впервые в жизни не понимал и даже не очень верил в то, что видел собственными глазами. Не могла эта девчонка, которая и на дуэлях-то не дралась никогда в жизни, кого он сам, наконец, научил большинству заклинаний... да вот этому самому же, которым она воспользовалась, и научил! — не могла она сделать то, что сделала! Она, которой поначалу надо было регулярно напоминать о том, что ребёнка следует не только кормить, но и купать и менять пусть даже и зачарованные пелёнки... Она потом научилась, конечно, и даже неплохо справлялась — но она так медленно на всё реагировала! Её медлительность чудовищно раздражала Тома — ну как можно столько времени тратить на то, чтобы накрыть, к примеру, на стол, или банально одеть ребёнка! А тут...

И откуда в ней взялось это «Не смей»? И что вообще это было такое?

Гадюка, о которой он совершенно забыл, выползла из рукава его мантии, свернулась рядом на подушке и успокаивающе зашипела:

— Спи, Говорящий. Всё хорошо...