Хроноворот Салазара, или О роли детали в истории (джен)

Вечером они вчетвером собрались в пустом классе: Том, Лестрейндж, Мальсибер и Нотт. Том внутренне усмехнулся вдруг и подумал, что их четверо — так же, как и в той дурацкой маггловской книжке, из которой он позаимствовал их не менее дурацкий девиз. Жаль, Эйвери всё же, скорее, светлый шатен, чем блондин — а как было бы символично...

— Не вижу проблемы, — сказал Лестрейндж. — Что мы, вчетвером с ним не справимся? Отделаем его так, что неделю из больничного крыла не выйдет — в другой раз подумает, кому и что говорить. Совсем обалдел, — добавил он возмущённо.

— Действительно, — с неожиданно горькой насмешкой сказал Мальсибер. — Ладно я. Но хамить Гонту?!

— Ну, зачем же сразу отделывать? — очень нехорошо усмехнулся Том. — Наш дорогой однокурсник Эйвери решил опуститься до маггловских методов — а мы с ним будем действовать методами магическими. Пусть на своей шкуре испытает, что такое оказаться во власти собственного кошмара — кошмара, из которого никогда не выбраться, потому что он у тебя в голове. Кошмара, повторяющегося раз за разом — и так по кругу.

— Ты о чём? — озадаченно и очень заинтересованно спросил Лестрейндж, а, как всегда, крайне немногословный Нотт просто посмотрел на Тома с любопытством. Мальсибер же хищно заулыбался и подхватил:

— О да. Кошмаром за кошмар — Том, это же гениально! — он стиснул его предплечье. — А что за кошмар, ты придумал?

— Маггловская война, — коротко ответил Том. — Пришлось как-то попасть под обстрел. Хорошо, палочка при мне была...

— Как это? — изумлённо уставился на него Лестрейндж. — Где ты так умудрился?

— В Лондоне? — предположил Нотт. — Не просто же так «Пророк» настойчиво не советует выходить сейчас в маггловский город...

— В Лондоне, — ответил помрачневший Том. Теперь надо объяснять, как он умудрился попасть под маггловские бомбежки. А впрочем… а какого драккла он будет что-то объяснять? — Правильно «Пророк» советует. Жаль, что поздно.

— Ну, когда Гонту «Пророк» был указом, — очень вовремя пошутил Мальсибер. — Послушай, — он посмотрел на Тома заинтересованно и просяще. — Я тоже хочу поучаствовать! Дай мне ему отомстить!

— Ты в своем праве, — кивнул Том. — Давайте так: я накладываю воспоминание, а ты его закольцуешь — чтобы выбраться не мог. Нотт, Лестрейндж — вы на подстраховке.

— О да, — глаза Мальсибера очень недобро сверкнули. — Я закольцую. Он у меня ни одной ночи спокойно спать больше не будет... сначала ночи, — он торжествующе улыбнулся. — А потом уже и не только...

— Вы его так совсем с ума не сведёте? — насмешливо усмехнулся Лестрейндж. — А то если его родители в Мунго потащат — могут быть проблемы.

— А пусть докажут, — пожал плечами Мальсибер. — Что это мы. Это же маггловский кошмар — никому в голову не придёт, что это мог сделать кто-нибудь чистокровный!

— Заодно, может, и полукровок приструнят, — довольно кивнул Лестрейндж, взглянув на Тома с явным восхищением. — Вот ты умеешь одним ударом несколько камней выбить!

— Полукровок, — задумчиво протянул Том. А ведь здесь никто и не подозревает о том, что он тоже полукровка. Как... удобно. — Да, ты прав, — он торжествующе улыбнулся. — Все должны знать свое место — и Эйвери, который решил, что он тут самый страшный, и полукровки, которые тащат в наш мир маггловские привычки. Каждому — своё!

— О! — Лестрейндж радостно потёр руки. — Так ты всё же согласен, что от полукровок больше вреда, чем пользы? А то «обновление крови», «обновление крови»... да кому она нужна, такая вот кровь?!

— Ну, началось, — вздохнул Нотт. — Что, они тебя тоже заразили всё-таки этим? — спросил он у Тома.

— И да, и нет, — Том серьёзно посмотрел на своих... единомышленников? Да, наверное... и сказал: — Я согласен, что кровь обновлять нужно — иногда, если не остается другого выхода. Но полукровки должны быть воспитаны магами, а не магглами. Магглы способны всё только испоганить, — его голос задрожал от ненависти. — Зверьё, грязное зверьё, притворяющееся людьми! — яростно проговорил он — и наткнулся на тишину и изумлённые... нет, даже, пожалуй что, ошарашенные взгляды.

— Гонт, — осторожно проговорил Мальсибер. — У тебя что-то случилось?

— Ты поэтому такой замотанный в последнее время? — тут же подхватил Лестрейндж с видимым облегчением. — Из-за того случая в Лондоне?

Нотт же просто смотрел на него столь же удивлённо, сколь и внимательно — так, словно пытался понять и решить какую-то непростую и важную для него задачу.

— Да, — Том опустил голову. Опять он сорвался — Мерлин, в последнее время самоконтроль ему напрочь отказывает. Надо спасать положение. — Я могу показать, что видел, — предложил он, — но сразу предупреждаю — это страшно. После этого я и понял, что Статут — благо, а магглы... да пусть хоть сожрут друг друга!

— Покажи! — разумеется, тут же воскликнули все трое.

— Я первый! — быстрее всех сориентировался Лестрейндж. — Раз Омут Памяти нам сейчас взять неоткуда — придётся легилименцией. Давайте по очереди.

И Том закрыл глаза, вспоминая тот страшный день...

...Этой ночью Лондон был предан огню…

С наступлением темноты начались резкие, ожесточенные выстрелы пушек противовоздушной обороны — и вой сирен предупреждал о приближающейся воздушной атаке. Вскоре над головой послышался тяжелый рокот немецких самолетов, кружащих над городом со своим смертоносным грузом. В комнате, через занавешенные черными шторами окна, были слышны разрывы и треск тяжелых бомб, раскалывающих дома на части. Взрывы звучали недалеко — может, на соседней улице, может — в соседних дворах…

...Целый горизонт был залит городскими пожарами, десятками пожаров, возможно, даже сотнями. В их ужасающей свирепости было что-то завораживающее, повсюду был слышен треск пламени и крики пожарных. Прямо на глазах малые пожары разрастались в большие — и постепенно затихали. Волны самолётов шли с периодом в пару минут. Моторы не рычали, но, казалось, мололи воздух, зло пульсировали, как осы в слепой ярости. Орудия не трещали непрестанным грохотом, как в самые первые дни. Они прерывались — иногда на секунды, иногда на минуту и дольше. Ближние орудия звучали резко, а дальние мягче и глуше — и выстрелами был заполнен весь Лондон. Зажигательные бомбы падали целыми пачками в темные пространства: за несколько секунд взорвались две дюжины. Они ярко вспыхивали и превращались в иглы ослепительно белого яростного огня. Люди тушили их песком, и эти огненные иглы исчезали одна за другой. Но, несмотря на все усилия, в это же время другие бомбы продолжали гореть, и скоро из-под белой иглы вспыхивало жёлтое пламя. Пламя жадно облизывало новую жертву — и огонь охватывал очередное здание.

Самый большой пожар бушевал прямо перед ними. Воздух хлестали языки пламени в десятки метров длиной, розово-белый дым большим облаком клубился вверху, и сквозь это облако постепенно вырисовывался огромный купол стоящего неподалеку старого собора. Улицы были освещены светом от пожара, а небо над огнём было красное и гневное, и облака розового дыма смыкались в громадный саван под черным потолком небес…

…— Что это такое? — пробормотал Лестрейндж, выныривая из сознания Тома и глядя на него с ужасом. — Это... магглы разве... но как?

— Покажи! — требовательно вмешался Мальсибер.

Воспоминание Тома (тщательно откорректированное, чтобы не видны были воспитатели и дети из приюта) посмотрели все трое — и с почти одинаковой реакцией. При этом Том старался не останавливать внимание на изломанных телах убитых людей, на криках раненых, на отчаянном плаче девчонки над телом мертвой матери, на сошедшей с ума женщине, баюкавшей своего убитого младенца. Он тогда старался поскорее забыть об увиденом в ту страшную ночь августа сорокового. Ночь, когда приютских не успели ни эвакуировать, ни довести до метро, куда спускались лондонцы, чтобы переждать обстрел. Но, видимо, что-то из этих спрятанных воспоминаний его одноклассники всё-таки увидели — особенно Мальсибер.

В отличие от Лестрейнджа, разразившегося такой бранью, какую вряд ли можно было бы услышать даже от гоблина, и высказавшегося в том смысле, что лучше всего всех магглов было бы попросту уничтожить — но если это невозможно, следует любыми способами защитить хотя бы свой мир от выходцев оттуда, и поэтому магглорождённых сюда вообще допускать нельзя, и Нотта, тоже потрясённого, но на сей раз полностью согласившегося с высказанной Ральфом идеей, Мальсибер не сказал ничего — а просто отошёл в сторону и тихо сел, глядя в стену и не принимая больше никакого участия в их разговоре.

— Магглы и сами прекрасно справляются с собственным уничтожением, — ответил Лестрейнджу Том, — а проблему магглорожденных так не решить. Ну что, пригодится это в качестве кошмара для нашего драгоценного Эйвери?

— Нет, — резко сказал вдруг Мальсибер. — Вы хотите подать ему идею создать что-то подобное — и через десять лет обрушить на наш мир этот ужас? — слегка прерывающимся голосом спросил он. — Просто потому, что он взбесил нас? Я хочу ему отомстить — но не такой же ценой! Мы все знаем, — продолжил он торопливо и горячо, — что он талантлив, жесток и склонен к неприятным экспериментам — и что, мы сами подсунем ему такой образец для подражания?

— А ведь ты прав, — Том невесело усмехнулся. — Я не хочу однажды проснуться в мире, где Эйвери додумался до чего-то подобного. Значит, придумаем ему другой кошмар, — решил он. — Чего наш однокурсник боится больше всего?

— Собственной ничтожности... и неуверенности, — подумав, сказал Нотт. — Он же лучше всех. И все это знают.

— Тогда он боится не быть лучше всех, — возразил ему немного успокоившийся Мальсибер. — То есть, — добавил он медленно, — он боится быть самым обычным. Середнячком.

— А ещё слабым, — подхватил Лестрейндж. — И что? — он вопросительно воззрился на Тома.

— А ещё сентиментальности! — Мальсибер вдруг рассмеялся. — Вы представляете, если он начнёт плакать над растираемыми флоббер-червями?

— Тогда, — задумался Том, — покажем ему другую реальность. Где он — не сильный маг из древней семьи, богатой и уважаемой, а кто-то вроде Крэбба. Или Гойла. Ни ума, ни фантазии, ни магической силы...

— Другую реальность? — глаза Нотта сверкнули. — Ты представляешь, как сделать это?

— Мне надо подумать, — обтекаемо сказал Том.

— И где он плачет над несчастными червяками! — добавил Мальсибер. — Я настаиваю над поливаемыми слезами ингредиентами!

— Маска, — Том прищелкнул пальцами. — Слепок личности. Что-то вроде наведенных воспоминаний. То есть он будет думать, что у него никогда ничего не получится, или что червячки — милые, или что всё вокруг тлен и безысходность... не знаю, какой вариант лучше.

— Не надо тлена! — запротестовал Лестрейндж. — Он тогда с башни спрыгнет — и всё веселье закончится! Пусть лучше думает, что у него ничего не получится, а червячки — милые! Тем более, Мальсибер настаивает — а у него есть право решать.

— И правда, давай червячков, — кивнул тот. — Это и веселее, и не так... демонстративно.

— Есть тут в Хогвартсе один любитель всякой живности, — ухмыльнулся Том. — Видели здоровяка-полувеликана у грифферов?

— Хагрид? — тут же спросил Нотт, который, кажется, знал имена вообще всех учеников Хогвартса.

— Хагрид, — кивнул Том. — Он над любой встреченной живностью готов ворковать и причитать — и чем живность страшнее, тем лучше.

— А последнее Эйвери вполне подходит, — засмеялся Мальсибер. — Слушайте — да они же подружатся!

— Замечательно, — Том расплылся в улыбке. — Так и вижу, как они вдвоем воркуют над какой-нибудь обалдевшей от такого отношения мантикорой. Надо пообщаться с этим Хагридом поближе — вот тут моя змейка и пригодится.

— Он, вообще, гриффиндорец, — напомнил Лестрейндж. — С чего ему общаться со старостой Слизерина?

— Ральф, друг мой, — усмехнулся Том, глядя на него с мягкой укоризной, — что за условности? Мы должны быть выше факультетской розни!

— Вот это ты Хагриду и скажи, — заржал Лестрейндж. — Вот именно с такой интонацией. Может, он тебя с профессором трансфигурации перепутает.

— Ты, главное, их старосте не попадись на глаза, — добавил Мальсибер. — А то Минни МакГонагалл если и не додумается — то всё равно помешает. Из принципа. Одно слово — упрямая, как шотландка.

— Так она же и так шотландка, — удивлённо сказал Лестрейндж.