Яркий (джен)

Он ждал чего-то торжественного или трепетного, надеялся получить хоть какой-то ответ на вопрос, который желал сформулировать; он думал над тем, как подойти и с чего начать, переживал, что отец будет не в духе, вынашивал формулировки и подступы. А произошло всё как-то до обидного случайно, и оставило послевкусие новых вопросов, как вид воды иной раз вызывает ещё большую жажду у человека, давно её не пившего. Вода была грязной и мерзкой, как будто бы с тиной и илом, но Гарри, как пилигрим со стажем, был готов пить и такую. Главное было пить.

Гарри читал книгу о проклятиях. Скептически кривясь, пролистывал длинные истории о том, как какое проклятие было впервые использовано магами, или о том, какие волшебники и при каких обстоятельствах были посажены в Азкабан за применение тех или иных пыточных; его интересовал процесс, последствия применения и — более всего — то, как маг дошел до изобретения заклинания. Он хотел изобрести что-нибудь своё и искал зацепку, намёк, который позволил бы понять, с чего начать работу или в каком направлении думать. Но редко попадался хотя бы абзац, указывающий на мыслительные процессы автора проклятий, зато героических и подлых историй было навалом.

Вокруг него были стопки книг; Гарри казалось, что он был на верном пути, и что наконец-то обнаружился нужный стеллаж. Он захлопнул очередной талмуд и, подойдя к полкам, стал жадно перебирать корешки и впиваться глазами в длинные заголовки, как будто желая сквозь тисненые буквы прочесть заодно содержание и определить ценность или бесполезность каждой книги для его дела. Это занятие поглотило его целиком, однако, когда он решительно потянул на себя том Мартира Уоссета («Заклинание как искусство и мысль»), всё ещё колеблясь между ним и соседним («Проклятия в теории и на практике»), раздавшийся за стеллажом шум заставил его быстро отойти в сторону. Этот голос он не мог перепутать ни с чьим иным.

Мама привела в Библиотеку отца.

Сердце противно и больно защемило. Он крепко стиснул пальцами книгу и прижал её к груди, а сам вдавился спиной в стеллаж и попытался определить, в какую сторону шли родители; он не хотел случайно столкнуться с ними во время их личной беседы. Книги на стеллажах стояли очень плотно, полки имели сплошные деревянные внутренние стенки, а сами стеллажи стояли лабиринтом, то есть — то параллельно друг другу, то перпендикулярно. Звуки голосов раздавались откуда-то слева от Гарри, приближаясь к нему.

Джеймс был раздражён.

— Ну, и что ты от меня хочешь? Я же знаю, что он где-то здесь, этот… — Гарри напрягал слух так, что от усердия пропустил слово, которым отец назвал кого-то. От переполнявшего желания определить источник и направление звука, он не улавливал смысл. Наконец, родители остановились в нескольких шагах от окончания стеллажа.

— Тише. Он может услышать, Джеймс. Имей совесть.

— И пусть слышит! Глядишь, начнёт гордиться своим новым прозвищем. Нюниус-младший! Тьфу. Ну, где он?

Гарри замер. Он был зажат между двумя параллельными стеллажами, и, выйди он из-за этого поворота, встреча была бы неминуема; он мог только броситься назад, но и этого не сделал: мозг отказался посылать в ноги запрос на движение. Руки, сжимавшие книгу, как кипятком обдало.

Нюниус?

— Послушай, Джеймс, ты сам…

— Выгнал тебя? Да, а ты и рада стараться! И зря обратно пустил. До сих пор поражаюсь, какая вошь меня тогда укусила, что я позволил тебе вернуться.

— Да что на тебя нашло? Ты же сам умолял меня…

— И, видно, пьяный был и не в своём уме!

— Ты был гораздо трезвее, чем кажешься сейчас. Послушай, мне при жизни хватило твоих просьб и твоих проклятий, всего этого. Я всего лишь хотела, чтобы ты поговорил с Гарри и рассказал ему обо всей этой истории с предсказаниями, Питером и Северусом.

— Ах, Северусом? Ты бы хоть не говорила этого имени при мне.

— Да что ты так взъелся? Он был честен, и я была честна. Ты же лишил его памяти и умолял меня вернуться. А теперь пытаешься меня уесть. Поздно уже, надо было раньше думать и гадости грязным своим языком говорить. Последнее слово было за тобой живым, когда ты плакал и причитал. Сейчас я тебе не верю. Но и Гарри страдать не должен.

— А что же ты сама не рассказала ему, добрая такая?

— Так ты же мне и запретил! — Голос мамы звенел от негодования. — Ты же мне и запретил. А клятвы и после смерти работают, представляешь!

— Ах, так? Ну, так я её с тебя снимаю, эту клятву.

— Раньше надо было думать, когда брал!

— Да? Ну, и пусть он там барахтается тогда. Не буду с ним говорить, пусть забудет вообще обо мне. — Голос Джеймса отделился и стал удаляться в обратном направлении. — Зря тебе Дамблдор тогда зелье дал, чтобы он на меня был похож, — бросил он зло. — Если бы он был похож на своего папашу, он был бы тебе гораздо милее, я так думаю!

— Послушай, мы мёртвые, мы должны помогать живым! — крикнула Лили ему вслед.

— Ничего мы им не должны, это они нам должны — молитвы. — Казалось, Джеймс сделал несколько шагов назад. — А мы — что хотим можем делать, я считаю. Мы им свой долг при жизни отдали. Уж я-то точно. И поделом. Кому-кому, а щенку я ничего не должен. Из-за него мы все умерли. Я устал притворяться, когда вижу его.

— Да как ты смеешь! — мама пылала праведным гневом. — Мы все умерли, потому что твой друг услышал пророчество и продал нас! Ненавидь Питера! Почему ты так ненавидишь Гарри? Он не виноват ни в чём. И я всё сделала, чтобы он уважал тебя как отца. Все всё для этого сделали. Посмотри на себя! Какой ты стал!

— Я бы сказал, что ошибся, но… Я не ошибаюсь! — сухо ответил Джеймс. — Ты надоела мне. Не было бы щенка, я был бы жив и у меня был бы свой сын, которым я бы гордился, который умел бы летать… Да ничего не умел бы пусть, но был бы моим!

— А что же ты тогда пришёл к нам и просил меня вернуться? Что же ты тогда так унижался? За Дамблдором ходил, про зелье договаривался потом? Легко теперь мечтать, когда ты уже ничего не можешь. Даже уважать себя не можешь, выбор свой при жизни не можешь уважать. И правда, не стоит вам с Гарри говорить. Уходи.

— Ах? Так может быть, я найду его сейчас и, наоборот…

Гарри сполз на пол. И, стоило ему почувствовать под собой холодный мрамор, изображение Библиотеки схлопнулось перед его взором.

… Над ним был тёмный навес кровати. Щёки, пылавшие несколько мгновений назад, были какими-то неправильно-прохладными, сердце билось слишком ровно, как у только проснувшегося после глубокого сна. Ему казалось, что он оглох, но уши работали вопреки этому ощущению: справа раскатами звучал храп Крэбба, тихое сопение Драко, всхлипы Блейза во сне. Гойл спал тихо. Стояла темнота, и рассвет ещё даже не собирался. Гарри вспомнил, что когда он ложился, все только готовились ко сну. Должно было быть ещё очень рано. Возможно, они только уснули.

Гарри пошевелил пальцами ног, тихо втянул в легкие воздух настолько, насколько мог. Потихоньку слез с кровати и пробрался в ванную комнату. Там, в свете желтоватой лампы, он увидел в зеркале своё отражение. Или, вернее, отражение того, что было его телом.

Гарри-со-шрамом смотрел с забрызганной зубным порошком поверхности серьёзно и безразлично. А тот, кто стоял вне стекла, смотрел на Гарри-со-шрамом и удивлялся тому, какой это незнакомый и чужой человек смотрит на него так нагло и зло. И не понимал, чем он заслужил такое к себе отношение.