Хроноворот Салазара, или О роли детали в истории (джен)

… — Я только проверю, чтобы она дошла до приюта, — сказал себе Том, глядя на то, как Меропа, шатаясь и периодически сгибаясь чуть не пополам, из последних сил идет по улице. — Я не буду вмешиваться. Пусть все идет своим чередом.

...Мокрый снег... или это был дождь? — бил ей в лицо, а ветер, продувая старое поношенное пальто, пробирал до костей. Меропа, время от времени останавливаясь, чтобы передохнуть, медленно шла по улице, оглядываясь по сторонам. Где-то здесь был приют... она точно знала, что был. Она должна его отыскать! Роды вот-вот начнутся — и она вряд ли переживёт их: во всяком случае, она очень на это надеялась. Она так устала — от своей никчемной и не нужной никому жизни, от вечных презрительных взглядов, от собственной лжи... С чего она вообще взяла, что её можно любить? Маленькую, тощую, страшную, косоглазую? Но она не могла больше его обманывать, своего Тома — попросту не могла. Она так надеялась, что за то время, что они прожили вместе, он всё-таки сумел её полюбить — но увы... Она вдруг оступилась и, вздрогнув от накатившей на неё боли, застонала и остановилась, пережидая схватку. Да где же?! Он же был где-то тут, этот приют... Они там... там позаботятся о её ребёнке... непременно позаботятся... и отдадут ему — Тому. И он заберёт — не откажется же он от своего дитя! И вырастит... а она, наконец, сможет умереть.

Она не дошла до приюта несколько шагов — и упала на мостовую, последним усилием в своей несчастной жизни тщетно пытаясь защитить так и не родившегося сына. И не видела, как неподвижно стоящий у дверей приюта подросток в темной зимней мантии вдруг начинает выцветать, с ужасом глядя на свои словно тающие руки — пока не пропадает совсем.

… Том проснулся с криком ужаса и безумно колотящимся сердцем. То, что ему приснилось — его смерть, небытие, исчезновение из всех слоев реальности, было, хвала Мерлину, просто чудовищным кошмаром.

— Риддл? Риддл, что с тобой? — раздался негромкий опасливый голос Мальсибера.

— Молчи, кретин, — тихим шепотом ответил Флинт. — Не лезь — видишь, даже его приспешники молчат? И ты не вмешивайся.

— Пусть лезет, — брезгливо бросил Эйвери. — Так ему и надо. Может, нарвется наконец.

— Заткнулись все, — повелительно прошипел Лестрейндж. — Не разбудите, а то вам же хуже будет.

— Да пожалуйста, — фыркнул негромко и очень недовольно Мальсибер. — Очень надо.

Риддл?! Риддл... значит.. значит, он вернулся в свой собственный мир, привычный и знакомый. Мир, в котором он, словно кукловод, дергает за ниточки своих однокурсников — а те пляшут, как послушные марионетки. И никто не рискует подойти к нему, спящему — Том давно отучил всех от таких вольностей. Никому не придет в голову его будить и тащить на идиотский квиддич, угощать завтраком или спрашивать, что с ним — и не нужна ли ему помощь, где не надо будет мотаться к матери, Томми и Акеле в дом Гонтов... теперь он проснулся в мире, который сам только что выбрал.

— Я не хочу! — отчаянно прошептал Том. — Я не хочу... Так! Пожалуйста...

Он не знал, кого он просит — Мерлина, маггловского бога, в которого никогда не верил, судьбу — но просил вернуть все назад.

— Мерлин, — раздражённо пробормотал за своими занавесками Мальсибер, заворочавшись.

А больше никто и ничего не сказал — хотя, судя по неестественной тишине, все проснулись.

Том закрыл глаза, не дождавшись ни ответа, ни знака, ни помощи — как обычно. Он привык рассчитывать только на себя и ни к кому не поворачиваться спиной. Он знал, что все вокруг — враги, и надо превращать одних из них в послушные орудия, других — в безгласное стадо, а третьих, с которыми ничего из этого не получится, просто убивать.

Он уснул, сжимая в руках найденную под подушкой палочку из тиса с пером феникса — палочку, которую в другой, погубленной им самим реальности сломал Морфин Гонт.

* * *

... Он стоял у сиротского приюта и смотрел, как Меропа, шатаясь и периодически сгибаясь чуть не пополам, из последних сил идет по улице.

Она не дошла до приюта несколько шагов — и упала на мостовую, последним усилием в своей несчастной жизни тщетно пытаясь защитить своего так и не родившегося сына. Ветер бросил ей в лицо горсть то ли дождя, то ли снега, и она заплакала и застонала, и её юное, некрасивое и уже так хорошо знакомое Тому лицо стало совсем детским, а из прикушенной нижней губы потекла кровь.

И Том, бросившись вперед, закрыл их обоих дезиллюминационными чарами, поднял свою маму и отправился с ней в Мунго.

А потом сидел в коридоре рядом с палатой — и ждал, нервно глядя на свои руки и до тошноты боясь увидеть, как те снова начнут таять, и последнем, что он увидит, будут его собственные колени, просвечивающие сквозь них. Или он даже колен не увидит — они же тоже станут прозрачными и...

— Мистер? — услышал он. — Ваша родственница родила мальчика. Чудный малыш, здоровенький, крепкий!

— Она жива? — быстро спросил Том. — С ней все в порядке?

— Жива, — как-то нерадостно ответила медиковедьма. — Но никто не возьмётся сейчас прогнозировать, что будет с ней дальше... не похоже, чтобы она держалась за жизнь. И она очень слаба... Но с ребёнком всё хорошо, — добавила она. — Если хотите, можете увидеть его.

— Я могу ее увидеть? — попросил Том. — Я... я должен сказать... должен попросить ее... Мерлин! Я не могу допустить, чтобы она умерла!

— Сейчас это будет не лучшей идеей, — покачала головой медиковедьма. — Она вряд ли даже услышит и уж тем более поймёт вас. И точно не сможет выполнить вашу просьбу.

— Пожалуйста! — умоляюще попросил Том. — Я только скажу ей, что вернулся, и все! Это очень важно!

Он уже жалел, что не до конца выспросил Мальсибера о его фирменном Империо — а к собственному у него пока доверия не было — получалось через раз. Обойтись Конфундусом? Он нашарил в кармане палочку...

— Вернулись? — переспросила медиковедьма — и понимающе и очень осуждающе нахмурилась. — Ну, хорошо, — сказала она неохотно. — Я проведу вас — но предупреждаю: буквально на пару минут. И если ей станет хуже, или вы попытаетесь как-то навредить ей, — она покачала головой и сделала ему знак идти следом.

Меропа казалась спящей — очень, до синевы, бледная, с серыми кругами вокруг глаз и искусанными в кровь губами, она дышала слишком часто и слишком поверхностно, и казалось, что вдыхаемого воздуха ей попросту не хватает. Стоящие рядом с ней целители — двое, мужчина и женщина средних лет, оба в этих дурацких лимонного цвета фирменных мантиях — синхронно обернулись и посмотрели на вошедшего в палату Тома.

Он быстро подошел к матери и взял её почти невесомую, худую руку в свою.

— Меропа! — позвал он. — Это я, Том. Ты слышишь? Я пришел за тобой. Я нашел тебя. Я... я люблю тебя, не смей умирать, слышишь?

Ресницы Меропы дрогнули, но сил открыть глаза ей не хватило — однако она смогла прошептать едва слышно:

— Том?

Целители осуждающе на него посмотрели и переглянулись с медиковедьмой, но Тому сейчас не было до них дела.

— Да, — кивнул он. — Это я. Я пришел за тобой.

— Том, — повторила она так тихо, что он скорее угадал, нежели услышал ее. — Прости...

— Прощу, если не умрешь! — выпалил он. — Ты меня тоже прости — я не должен был поступать... так.

Веки Меропы вновь дрогнули, и на сей раз она сумела открыть глаза.

— Том, — прошептала она опять — и почти улыбнулась. Впрочем, сил на настоящую улыбку у нее не хватило, и та отразилась, по большей части в ее глазах. — Том...

Её рука дрогнула, словно она хотела до него дотянуться, но большего сделать она не смогла, и просто продолжала смотреть на него влюблённо и счастливо.

— Я пришел за тобой, — в третий раз повторил он. — Теперь все будет хорошо.

Том вдруг почувствовал, что кто-то коснулся его локтя и подталкивает его куда-то вперёд, а потом услышал мужской шёпот:

— Возьмите её за руку.

Целитель. Они же никуда не ушли — так и стояли тут, и смотрели.

Он послушно снова взял мать за руку, из всех сил пытаясь перелить ей свою силу, магическую энергию, жизнь...

Её рука была очень холодной, просто ледяной, и влажной — и он вдруг понял, что помнит её руки только тёплыми, порой даже горячими, и почти всегда такими же мягкими, как и сейчас...

— Достаточно, — услышал он, и целитель, мужчина средних лет с гладко выбритым лицом и очень внимательным и умным взглядом коснулся его плеча. — Нам нужно работать дальше — сейчас вы нам помешаете. Мы позовём вас, когда это будет можно... хотя лучше бы вам сегодня пойти домой.

— Или, — подхватила целительница с яркими, словно специально подкрашенными синим глазами, — вы можете пока побыть с ребёнком. Мне кажется, вашей подруге лучше — но опасность пока остаётся.

Том повернулся к выходу из палаты и спросил: — А где он? Томми? Я думал, они будут вместе…

— Я провожу, — сказала медиковедьма. — Мать сейчас слишком слаба — в подобных случаях мы не оставляем младенцев рядом. Да и нехорошо будет, если он увидит её смерть, — она покачала головой и открыла дверь соседней палаты. — Сюда.

Комната была совсем крохотной — там помещалась только детская люлька, маленький столик и стул. Малыш лежал в люльке — спеленутый и, кажется, крепко спящий.

— Осторожней, пожалуйста, — предупредила медиковедьма.

— Спасибо, — ответил Том. — Мне уже доводилось... я знаю, как обращаться с младенцами. Он подошел к люльке и посмотрел на маленькое недовольное личико самого себя. Томми. Тома Марволо... Риддла ли, Гонта — какая разница, как его будут звать потом, в будущем? Главное, что он жив, и это будущее непременно наступит. И теперь осталось лишь молить Мерлина, чтобы выжила Меропа.

— Можете посидеть с ним, — сказала медиковедьма, любезно трансфигурируя стул в кресло — и вышла.

А Том остался...

Сколько прошло времени, он не знал — но в какой-то момент дверь открылась, и в проёме возник тот самый целитель.

— Мистер Риддл? — спросил он.

— Да? — резко вскинулся Том. — Что случилось... она жива? Как она?

— Жива, — кивнул целитель. — Можете увидеть её — ненадолго. Думаю, ваша подруга выживет — хотя, должен сказать, что это почти что чудо. Прошу вас, не расстраивайте ее сейчас — даже если есть, чем.

Том встал из кресла, которое тотчас же превратилось обратно в стул, и вышел из палаты, бросив взгляд на себя маленького. Меропа выглядела чуть лучше, чем вчера — лицо было бледным, но пугающий серовато-синий оттенок кожи и губ исчез.

При его приближении она открыла глаза:

— Ты... мне не снишься?

— Нет, — тихо сказал Том. — Я здесь. Я с тобой.

— Том, — прошептала она. — Прости... Прости меня, — она беззвучно заплакала.

— Все хорошо, — ответил он. — Тебе не за что просить прощения. Выздоравливай — ты очень нужна мне. И малышу Томми. Как же мы без тебя…

— Ты останешься... с нами? — с трудом выговорила она. — Ты... меня простил?

— Я никогда вас не оставлю, — пообещал он. — Никогда, пока я жив, — и его рука, которой он удерживал почти бесплотную руку матери, вдруг осветилась мягким золотистым светом, а ему самому стало сначала очень тепло, а затем и вовсе жарко.