Пазл расколотой души, или Волдемортами не рождаются (джен)

В этот же миг в Малфой-мэноре без чувств опустился на руки поддерживающих его Малфоя, Лестрейнджей и МакНейра Мальсибер.

— Жив? — Рабастан первым попытался нащупать у него на запястье пульс, но пальцы дрожали, и у него ничего не выходило. Его брат прижал пальцы к шее потерявшего сознание — и кивнул, почему-то шёпотом ответив:

— Жив.

— Ойген, — Малфой с силой похлопал его по щекам, а затем уверенными быстрыми движениями растёр ладонями уши. — Ойген, просыпайся! Ойген!

Тот вдохнул чуть глубже, его ресницы дрогнули, но сил открыть глаза ему не хватило — он лишь прошептал:

— Всё... Всё закончилось.

— Ну и слава Мерлину, — выдохнул Рабастан. — Лорд что, умер? — с жадным любопытством спросил он.

— Нет, — глаз Мальсибер не открыл, но по его губам скользнула еле ощутимая улыбка. — Наоборот, — прошептал он после паузы.

— Погоди, — не понял Рабастан, — так ты что, всё это время его спасал? Почему, Мордред бы его побрал!

— Я помог ему стать человеком, — Мальсибер приоткрыл глаза, и взгляд его был разом и уставшим, и печальным. — Помог раскаяться. Раскаяться в том, что он с собой сделал... Что с ним будет дальше — я не знаю. А зачем... ты понимаешь, — он пошевелился, попытавшись сесть — ему тут же помогли, и Люциус с Родольфусом подставили свои плечи так, чтобы он на них опёрся. — Вот поэтому мы редко пользуемся этим вариантом заклинания, — он вздохнул. — Потому что прорастаешь в человека... и не в человека тоже. Как в себя. Его невозможно наложить, если не... — он умолк.

— Если что? — не выдержал Малфой.

— Если не любить того, на кого его накладываешь. Хотя бы что-то в нём. Я сам понимаю, что это звучит смешно и дико, — договорил Мальсибер еле слышно, но в повисшей почему-то вокруг тишине эти слова прозвучали, кажется, на весь холл.

— Мерлин, — пробормотал Малфой.

— Что, и ты... но что?! — почти выкрикнул вдруг всегда спокойный Родольфус. — Что там можно было... полюбить?!

— В нём ведь оставалось человеческое, — ответил, помолчав, Мальсибер. — Желание настоящей верности, к примеру. Ощущение одиночества... понимание, что получил не то, к чему стремился. Наконец, привязанность к Нагини...

— Ага, родственную душу в ней чуял, — сердито сказал Рабастан. — Больше-то ему ни до кого и дела не было.

— Так она же и была, — напомнил МакНейр. — Она же тоже хоркрукс. Вроде.

— Да, была, — кивнул Мальсибер. — Но он был... если можно так сказать, привязан к ней. Как к отдельному живому существу... А ещё он... нет, пожалуй, не любил, но всегда хотел любить себя. Я на этом и сыграл... подав ему мысль, что он, по сути, предал сам себя, расщепив душу. И тогда всё получилось, — он вздохнул поглубже — и вдруг улыбнулся: — А Нагини, кстати, выжила. Не знаю, правда, какой она теперь будет — но она жива. Так же, как и он.

— Ты так говоришь, — потрясённо проговорил Рабастан, — словно бы его... жалеешь.

— Жалею, — кивнул Мальсибер. — Странно, да? — спросил он, глянув на того снизу вверх очень грустно. — Я ведь ненавидел его столько лет. Ненавидел и боялся. Но вот эти несколько недель... я как будто бы увидел в нём того, кем он не был никогда. Но кем мог бы быть...

— Это всё, конечно, прекрасно, — сказал Малфой, — но надо решать, что нам делать дальше. С точки зрения закона мы все беглые преступники, а я не собираюсь прятаться всю жизнь.

Раздался хлопок аппарации, и в холле появились Гойл, Крэбб и Долохов. Последний, оглядев сидящую на ступеньках лестницы компанию, коротко спросил Мальсибера:

— Ну что? Подох?

— Напротив, — улыбнулся тот, и Долохов, скривившись, сплюнул. — Но, по-моему, он больше не вернётся.

— И наш старый план летит в тартарары, — сказал Родольфус.

— Не то слово, — резко сказал Малфой. — Власть сейчас сменится, и мы снова станем преступниками. Я не готов всю жизнь бегать по миру! — повторил он.

— Так ты вроде и не бегал, — удивился Долохов.

— Прежде нет, — согласился Малфой. — Но теперь-то меня тоже осудили. За налёт на Министерство. Мы должны придумать что-то.

— Придумать — это хорошо, — с сомнением сказал Гойл, — только вот я врать-то не умею.

— А тебе и не надо, — утешил его Крэбб, — врать кто поумнее нас будет.

— Империо, — сказал Малфой. — Только надо понять, чьё и как подать всё это... И, Мордред, как объяснить, куда делся Лорд?

— А скажи мне — ты уверен, что он не вернётся? — спросил Родольфус у Мальсибера.

— Да, — ответил твёрдо тот. — Уверен.

— Тогда, — продолжал Родольфус, — нужно сказать, что мы его убили. И не на Империо ссылаться, а на метки. И на то, что мы избавились от них. И смогли действовать самостоятельно.

— Рабы подняли восстание, — усмехнулся Долохов, — и убили хозяина.

— А хоть бы и так, — жёстко проговорил Родольфус. — Только надо всё делать очень быстро. Другого шанса у нас не будет. Этот — единственный. Если мы сейчас не отмоемся, мы навсегда станем беглецами, на которых будет вестись вечная охота.

— Что ж, — ответил Долохов, — в интригах ты разбираешься лучше меня — тебе и карты в руки.

— Это к Люциусу, а не ко мне, интриги, — возразил Родольфус.

— Я думаю! — нервно проговорил тот. — Есть же ещё остальные! С ними что?

— А что остальные? — буркнул Долохов. — Яксли в Министерство рванул, Снейп — в Хогвартс, так что и там, и там уже знают и про снятие Метки, и про Лорда. Так что времени у нас шиш да маленько.

— Дак сейчас на нас авроров и натравят, — сказал Гойл.

— Не успеют, — мотнул головой Малфой. — Надо... Надо к ним самим явиться. Я... Я бы сам, но нужно вместе... Так. Надо как-то память изменить... Стереть. Да. Надо стереть память, и оставить...

— Нет, — вдруг громко и неожиданно уверенно оборвал их Мальсибер. — Не надо.

— Что не надо? — нервно спросил Малфой. — Ойген, я...

— Врать не надо, — сказал тот. — Или, по крайней мере, не так явно. Нужно сказать правду — лишь немного изменив её, — он потёр лицо руками. — Я всё расскажу. Расскажу, что я сделал. Расскажу, как вы все помогли мне. Расскажу, что мы держали его вместе — я без вас не смог бы. Расскажу, как мы подвели его к такому вот финалу. Всё равно как нужно, мы — Гойл прав — соврать не сможем. И подправить память — тоже.

— Могут и поверить, — поддержал его Родольфус. — Главное — Ойген прав. Чем меньше лжи — тем лучше. Если попадёмся — мы уже не выберемся. Никогда.

— Хорошо, — кивнул Долохов, — будем говорить одну только правду. Ну что — как говорится, или грудь в крестах, или голова в кустах. Пошли, господа Упиванцы.

Мальсибер поднялся — опять с трудом, и едва не упал снова, покачнувшись, но, всё же, удержавшись на ногах. Родольфус подхватил его под локоть, и тот схватился за него и сказал, отвечая на невысказанный вопрос:

— Я устал. И мне... — он явно проглотил то, что собирался выговорить, — нехорошо. Но это даже к лучшему, наверное. Идём.

* * *

Беллатрикс действительно аппарировала домой — если Лестрейндж-холл можно было считать ее домом. Она в ярости ударила несколько раз кулаком по стене, разбивая в кровь костяшки пальцев, и заметалась по комнате.

Тёмный Лорд поступил с ними, как с надоевшими домовиками — снял Метку и вышвырнул прочь. Белла, которая разрывалась между памятью о прежнем почитании этого человека и глубочайшим в нём же разочарованием, теперь чувствовала, что её переполняет чистейшая, незамутнённая ненависть.

Она его убьёт. Потому, что иначе ей просто незачем жить.

Белла метнулась к столу, торопливо набросала несколько строк на листе пергамента — просьбу о разводе, и аппарировала прочь.

Искать способ добраться до Тома Марволо Риддла.

Так что явившиеся в Лестрейндж-холл авроры обнаружили там лишь это короткое письмо да домовиков, хмуро глядящих на недорогих гостей из углов и отказывавшихся с ними общаться.

Сам Родольфус, получив послание, долго-долго на него смотрел — а затем, свернув, убрал в карман, и в тот день допрашивать его было абсолютно бесполезно: на вопросы он отвечал сбивчиво и невпопад, и было видно, что все его мысли где-то очень далеко.