Просто продолжать жить (гет)

Вот так летом две тысячи восемнадцатого года в белом доме на берегу Тихого океана появилось трое новых гостей. Рабастан пришёл в совершеннейший восторг от всего: от самого дома, от пляжа, от океана, от солнца, и уже к концу первого дня сдружился и с Эсой, и со всеми тремя детьми, особенно с Эдвином. Тот, едва увидев его рисунки, буквально прилип к младшему Лестрейнджу, который с удовольствием делал для него несложные рисунки карандашом, показывая, как их раскрашивать, и утешая, когда тот расстраивался, что сам не может их оживлять.

— У тебя просто нет этого дара, — ласково говорил Рабастан, — зато наверняка есть что-то другое… Ты ещё просто маленький и не знаешь, что именно…

Родольфус же и здесь держался несколько в стороне — впрочем, как выяснилось, за двадцать лет заключения он не растерял своего воспитания, и своей слегка старомодной вежливостью смутил Эсу… и совершенно очаровал её дочь: трёхлетняя малышка ходила за ним по пятам, ужасно смущая уже его, никогда не имевшего дела с такими маленькими детьми.

— Она мешает тебе? — спросил ближе к вечеру первого дня их появления здесь Ойген, когда все перебрались на пляж — жарить мясо на открытом воздухе и обедать. — Эйр обычно застенчива… я не ожидал, что она будет так ходить за тобой.

— Ты знаешь, — серьёзно ответил Родольфус, — пожалуй что нет… Мне странно, не скрою, но не неприятно. Я, кажется, никогда в жизни не видел таких маленьких девочек до такой степени близко.

— Мы с Эсой постараемся…

— Не нужно, — слегка улыбнулся Лестрейндж. — Пусть будет как будет. Если я совсем уж устану, я скажу тебе. Но я был бы благодарен за какие-нибудь детские книжки — я когда-то знал много историй, но сейчас ничего толком не могу вспомнить.

— Книжки есть… но Эйр больше нравятся не сказочные, а реальные истории. А от тебя она, кажется, даже учебник по зельеварению с интересом выслушает: ты её словно приворожил. Похоже, у моей дочери замечательный вкус, — засмеялся Мальсибер. — Надеюсь, когда ей придёт время выбирать мужа, она выберет кого-то не хуже.

— Это будет несложно, — невесело усмехнулся Родольфус.

День клонился к вечеру, но солнце ещё не село, и песок, на котором они сидели, был тёплым, почти что горячим. Дети — босые, мальчики — в шортах и лёгких рубашках, Эйр — в светло-голубом платьице — бегали по кромке прибоя, брызгались и что-то радостно и громко кричали, взрослые же, в основном, просто смотрели на них и на воду, почти не разговаривая друг с другом.

— Как здесь спокойно, — сказал, помолчав, Родольфус. — Ты сам выбирал место?

— Сам, — ответил Мальсибер. — Я как только попал сюда — сразу решил, что буду однажды жить на берегу. Океан — он… я тебе покажу. Ты когда-то учил меня выходить в море — теперь моя очередь.

— Я вряд ли скоро смогу хотя бы за штурвал встать, не говоря уже о том, чтобы самостоятельно развернуть парус, — покачал головой Родольфус. — А ты, значит, этому научился?

— Я много чему научился, — улыбнулся Мальсибер. — Я тебе покажу, — упрямо повторил он.

Он и вправду покажет — в ближайшие недели он много чего будет показывать своим гостям: и океан, и пустыню, и Сан-Диего, так непохожий ни на один из британских городов… И как же по-разному будут они реагировать: МакНейру, который к ним присоединится чуть позже, неожиданно очень понравится пустыня, а вот океан оставит его почти равнодушным, так же, как и сам Сан-Диего. Рабастан будет одинаково рад всему — и в то же время его, кажется, больше всего будут интересовать его рисунки, а ещё люди, а Родольфус влюбится в океан со всей скрытой в нём мощной страстью — и ещё сильнее затоскует по своему морю. Эйвери же, как и Рабастан, будет просто радоваться всему — и пустыне, и океану, и Сан-Диего, и даже Лас-Вегасу, куда Ойген отвезёт его единственного из всех гостей — но больше всего просто своей свободе… и книгам. Которых в библиотеке Мальсибера хватило бы не на одну даже очень длинную жизнь.

— Хочешь — можешь жить прямо тут, — сказал ему Ойген, в первый же день приведя сюда Маркуса. — Здесь есть и диван, и кушетка, но можно поставить нормальную кровать, — шутливо предложил он. — Хотя лично мне больше нравится читать на веранде.

— У магглов есть понятие рая, — счастливо вдыхая пахнущий книгами воздух, сказал Эйвери, — знаешь?

— Слышал, — кивнул Мальсибер. — Я старался устроить тут что-то такое.

— У тебя вышло, — улыбнулся ему Эйвери, даже не пытаясь стереть выступившие на глазах слёзы.

— Кто-нибудь из эльфов всегда будет здесь и поможет тебе найти и достать нужное, — Ойген подвёл его к шкафчикам с выгравированными на них буквами. — Здесь два каталога — алфавитный и тематический, — сказал он. — Это первый, второй чуть подальше. Бери всё, что захочешь — думаю, Северус тоже не будет против поделиться с тобой тем, что мне запрещено даже трогать, — он рассмеялся. — Такие карточки помечены в уголках красным.

— Это ведь он всё устроил? — спросил Эйвери, оглядываясь.

— Ну, не я же, — весело кивнул Мальсибер. — Ему эльфы помогали всё упорядочить. Ты погоди, — проговорил он обещающе, — вот будешь чувствовать себя лучше — он тебе ещё свою лабораторию покажет… и тогда я тебя, наверное, потеряю.

— Я же теоретик, — возразил ему Маркус. — Посмотреть мне будет интересно, конечно, но не думаю, что я там потеряюсь. Как же у тебя хорошо…

— Я тебе говорил уже, — Ойген обнял его за плечи. — Твоя комната навсегда твоя — она всегда тебя будет ждать. Считай наш дом своим, ладно?

Первые дни Мальсибер не покидал ни своих новых гостей, ни дома, однако же время шло, и ближе к концу второй недели их пребывания он всё-таки начал выбираться то в казино, то просто по делам. Ненадолго, никогда не оставляя дом больше чем на полдня — но дела требовали его присутствия, и совсем бросать их он просто не мог. Впрочем, в том же казино он старался бывать ночами, когда все в доме уже укладывались — а в Лас-Вегасе всё как раз было в самом разгаре.

— Можно с тобой поговорить? — еле услышал Ойген тихий голос, идущий от двери. Было глубоко за полночь, он только вернулся из казино и перед тем, как ложиться, стоял внизу в гостиной у распахнутого окна, глядя на залитый луной океан.

— Конечно, — он, улыбнувшись, обернулся и пошёл навстречу Рабастану, замершему у косяка. — Иди сюда, — ласково позвал он, подходя к нему и обнимая за плечи.

— Ты помнишь их? — шёпотом спросил Рабастан, когда они сели на диван. Он взял Ойгена за руку и, стиснув её обеими своими ладонями, заглянул ему в глаза.

— Кого, Асти? — мягко спросил тот, гладя свободной рукой его по предплечью.

— Тех, кого ты убил, — едва слышно проговорил он. В его тёмных глазах отражалась луна, и они блестели, словно от возбуждения — но Мальсибер не ощущал ничего похожего. Только боль.

— Помню, — помолчав, сказал он.

Рабастан ещё сильней сжал его руку и попросил:

— Поговори со мной об этом? Ты можешь?

— Могу, — кивнул Ойген. И спросил сам: — Ты не можешь говорить с Руди об этом?

— Я могу, — возразил тот. — Но ему больно… ему всегда больно видеть меня, и так будет слишком…

— Ему не больно видеть тебя, — возразил Ойген, стараясь говорить как можно ласковее и мягче, но Рабастан только покачал головой и попросил:

— Не обманывай меня, Ойген… пожалуйста, — он опять заглянул ему в глаза. — Я не могу просить Руди о том же… он не сможет иначе… ты понимаешь?

— Я понимаю, — серьёзно ответил он, накрывая их руки своей. — Он любит тебя. И привыкнет.

— Я знаю, — вновь кивнул Рабастан. — Но мне трудно молчать… ты их видишь?— повторил он настойчиво.

— Когда?

— Всегда… ночью, — подумав, уточнил Рабастан. — Или днём, если задуматься… в других лицах, на стенах, в воде…

— Ты не видишь их, только когда рисуешь? — помолчав, спросил Ойген.

— Или когда читаю или говорю с кем-то, — согласно кивнул Рабастан — и умолк. И сказал уже с совсем иной, не детской, той, прежней интонацией, которую так хорошо помнил Мальсибер: — Я же понимал тогда, что я делаю.

— В смысле? — Ойген непонимающе нахмурился.

— Что схожу с ума, — Рабастан усмехнулся. — Я сбежал сюда… в детство. В своё детство, — он прикрыл глаза, а потом и вовсе закрыл их и, отпустив руку Мальсибера, сжал виски пальцами. — Но я хотел, — прошептал он. — Хотел… понимаешь?

— Да, — помолчав, сказал Ойген.

Он действительно понимал. И не ощущал ничего, кроме бесконечной печали — и такой же бесконечной любви к сидящему рядом с ним человеку. А ведь они никогда особенно не дружили прежде… как странно поворачивается жизнь.

— Когда это получается, я их почти не помню, — снова заговорил Рабастан. — Но знаю, что они всё равно где-то там, — он неясно махнул рукой в сторону. — Я бы вернул всё… вернул их. Если бы мог.

— Я знаю, — прошептал Ойген, кладя ладонь ему на плечо.

— Я думал, — еле слышно продолжал Рабастан, — может, нарисовать их… я смог бы… но…

— Не надо, — холодея от непонятного ему самому до конца ужаса, быстро проговорил Ойген. — Прошу тебя, Асти. Не надо.

— Я мог бы, — повторил тот, вздрагивая всем телом. — Но это… так страшно… страшно, что они скажут мне… понимаешь? — он распахнул глаза и посмотрел прямо на Ойгена.

— Да, — кивнул тот, открыто и серьёзно выдерживая его полный боли и отчаяния взгляд.

— Помоги мне? — со странной, вопросительной интонацией попросил Рабастан. — Ты можешь помочь?

— Всё, что смогу, — не задумавшись, сказал Ойген.

— Ты можешь на них посмотреть? — быстро проговорил Рабастан. — Можешь?

— Легилименцией? — зачем-то уточнил Ойген.

— Да, — торопливо и возбуждённо кивнул Рабастан. — Можешь?

— Ты хочешь разделить это с кем-то? — медленно спросил Ойген.

Он чувствовал, что начинает паниковать. Ему было не просто страшно — а жутко, так, как бывало когда-то давно, в те времена, которые, он был уверен, к счастью, безвозвратно прошли. И окунаться вот сейчас, здесь, на другом конце света, в этом прекрасном и чистом доме, во всё это было просто немыслимо. Невозможно.

— Да, хочу, — кивнул Рабастан — и, схватив его за руки, проговорил умоляюще: — Но я не могу попросить Руди об этом! Понимаешь? Я не могу! С ним совсем нельзя так и…

— О да, — перебил его Ойген, понимая, что попался. — Знаю. Я посмотрю, да, — он заставил себя улыбнуться и, достав палочку, наложил на дверь фамильное заклинание. Не хватало только, чтобы сюда вошёл кто-нибудь.

Особенно Родольфус.

— Прости меня, — прошептал Рабастан, касаясь его щеки своей холодной сейчас и влажной ладонью. — Я знаю, что делаю больно. Прости, пожалуйста, Ойген.

— Я не сержусь, — мягко качнул головой он. — Ничего. Всё хорошо, Асти, — он улыбнулся и, накрыв его руку своей, осторожно отвёл её в сторону. — Сядь, пожалуйста, поудобнее, — попросил он, настойчиво нажимая ему руками на плечи. — Обопрись о спинку.

— Мне будет больно? — спросил Рабастан, возбуждённо и нервно облизывая губы. — Я не помню… мне казалось, что это не больно… но я не боюсь, нет, и я…

— Физически нет, — успокаивающе проговорил Ойген, чувствуя, как его начинает трясти. — Но ты ведь всё вспомнишь. Всё, что я увижу, ты тоже увидишь. Ты уверен, что хочешь? — спросил он с надеждой.

— Я всё равно помню, — упрямо мотнул головой Рабастан. — Забываю просто… но помню. Я не могу больше один… один нести всё это… понимаешь меня? — он потянулся и схватил его за руку. — Не могу…

— Понимаю, — кивнул Мальсибер, сжимая его пальцы в ответ. — Я разделю с тобой это. Посмотри мне в глаза, — попросил он, стискивая вторую, свободную руку в кулак с такой силой, что его аккуратно подпиленные ногти вонзились в ладонь до крови.

…Девушка… Маггла — совсем юная, почти что подросток. Их несколько, Пожирателей смерти, они в её… их доме — но Мальсибер почему-то не может разглядеть их, лишь одни смутные силуэты, и видит только Рабастана, тоже ещё совсем молодого, и эту девушку, не слишком красивую, с рябой кожей и колечком в левом ухе… Палочка в руках Рабастана дрожит, он смотрит в глаза этой девушке — они бледно-серые и прозрачные, и полны слёз и ужаса… она шепчет, повторяя как заклинание: «Не надо! Не надо! Не надо!» — и Рабастан медлит, дрожит, то ли в ужасе, то ли в лихорадке… а потом наводит на неё палочку — и Мальсибер вдруг видит под маской его глаза, а потом и лицо: его подбородок дрожит, и губы кривятся, он плачет, а зрачки его тёмных глаз расширены так, что те кажутся чёрными.

Такими же, как у самого Мальсибера.

Мерлин…

Рабастан слышит вдруг что-то — Ойген почему-то не может разобрать слов и даже не может понять, кому принадлежит этот голос, так странно — и размахивается и шепчет режущее, и горло девушки пересекает ярко-алая черта, из которой почему-то не сразу появляется кровь. Но потом она, конечно, течёт, много и сильно, и девушка, дёргаясь, хватается за горло, зажимая его руками — и Рабастан в ужасе повторяет за ней этот жест и отшатывается, и кто-то берёт его за руку, но Мальсибер снова не видит, кто это, лишь один похожий на плотную тень силуэт…

…Мужчина… Маг — на сей раз они дерутся, и Рабастан вновь бьёт его режущим, и кровь снова разлетается яркими каплями, но тот вполне ещё жив, просто ранен, и отвечает таким же режущим. Рабастан ставит щит, они снова дерутся… а потом Рабастан оглушает его и сбрасывает… Мальсибер видит, что они стоят почти на краю плоской крыши…

…Женщина… тоже маг… Мужчина… подросток… опять мужчина, и ещё один, и ещё… Магглы… маги… Мерлин, сколько же их! Ойген видит их лица — каждого, и все они смотрят, смотрят ему прямо в душу, и их взгляды режут не хуже ножа или любого заклятья…

Наконец, ад закончился, и Ойген освободился. Он вышел оттуда — и обнаружил, что сидит на полу и совсем не может дышать. Как, когда, почему он сел на пол, он вспомнить не мог, но сейчас это не было важно — нужно просто вдохнуть. Но этого не выходило, ему будто что-то мешало, не давая развернуться лёгким — и Ойген поймал себя на мысли, что если уж умирать, то ни в коем случае не здесь, не на глазах у Рабастана, которому ведь сейчас тоже… ох, Мерлин!

Мысль о том, каково должно быть сейчас Рабастану, словно прорвала плотину, и Мальсибер, наконец-то, с шумом вздохнул и, закашлявшись, вскочил и, опершись коленом о диван, наклонился к младшему Лестрейнджу. Тот полулежал с закрытыми глазами, откинувшись на спинку дивана, и его лицо в лунном свете казалось таким спокойным и бледным, что сердце Ойгена дало сбой, и он, холодея от накрывшей его волны ужаса, прижал пальцы к его шее и срывающимся голосом позвал:

— Асти! — но не услышал ответа и никак не мог отыскать пульс под пальцами…