Пазл расколотой души, или Волдемортами не рождаются (джен)

Вокруг Волдеморта спиралью стала закручиваться чёрная воронка, которая словно пульсировала, пытаясь втянуть в себя столь необходимые, но находящиеся извне части. От бросившейся вслед за хозяином Нагини отделился такой же пульсирующий сгусток тьмы, мгновенно впитавшийся в жадно изогнувшуюся в сторону фамильяра Лорда воронку.

В тайнике дома Блэков рассыпался прахом старинный медальон, выпуская на волю чёрное облачко, вырвавшееся из особняка. Старый Кричер охнул, почувствовал, как разжался обруч, много лет назад сковавший его сердце.

В пыльных недрах Выручай-комнаты с жалобным звоном покатилась по полу упавшая диадема Ровены, распадаясь на бесформенные обломки, больше не держащие в себе хоркрукс Тёмного Лорда.

И отчаянно закричал Гарри, когда по его лицу хлынула чёрная кровь, а шрам словно взорвался чудовищной болью, когда последняя частица души Волдеморта рванулась к владельцу.

В Малфой-мэноре Мальсибер тоже закричал, испуганно, отчаянно и жалобно, медленно сполз из кресла на пол, да так и остался лежать на ковре, сжимая голову руками и подтянув к груди колени.

Воронка, собрав осколки души Тёмного Лорда, начала снижаться, проседать, становясь всё меньше и прозрачнее, пока не впиталась в откинутую назад голову Волдеморта — и только один крошечный клочок, не черный, а скорее тёмно-серый, скользнул к его груди. Слева.

Тёмный Лорд вытер кровавые струйки, стекающие по его лицу, и, выбросив вперед правую руку с намертво зажатой в ней палочкой, позвал:

— Ко мне, мои верные слуги.

И, повинуясь призыву, на острове раздались хлопки аппарации — Пожиратели смерти повиновались своему господину.

— Слуги мои верные, — губы Тёмного Лорда кривились в странной гримасе, — все здесь... Никто не забыт...

Он выписал палочкой фигуру, в которой знатоки Футарка опознали бы странно искажённую руну Гебо, и прошипел заклинание, разом снимая Метки с рук всех собравшихся.

— Вот ваша свобода, — тихо произнёс Волдеморт. — Делайте с ней, что хотите. А теперь — прочь!

И бывшие рабы Тёмного Лорда оказались за стенами дома.

Но не все.

* * *

— Беллатрикс, — встревоженно произнёс озирающийся Люциус. — Руди, где Белла? Цисси просила присмотреть за ней!

— Понятия не имею, — Родольфус всё ещё неверяще глядел на свое левое предплечье, совершенно чистое, словно там и не было никогда ничего. — Она была с нами... наверное, аппарировала куда-нибудь. Может, к нам домой... Мерлин, я не верю — мы свободны! — прошептал он.

— Только всё равно преступники, — сказал МакНейр. — Да, сейчас нас оправдали, но ведь мы же понимаем цену этому.

— Что-нибудь придумаем, — счастливо проговорил Малфой. — Чуть позже. Завтра. Вечером. Не знаю. Сейчас я могу только радоваться.

Дом за их спинами вдруг словно сложился изнутри — и оттуда хлестнула убийственная волна Адского пламени.

А на гобелене Блэков на Гриммо возле портрета Беллатрикс Лестрейндж появилась дата смерти — 1998 год. И увидевший её Кричер горестно заплакал, повторяя: "Хозяйка Беллатрикс!"

Родольфус ахнул, подхватил брата и аппарировал — почему-то в Малфой-мэнор. Почти сразу там же оказались и хозяин дома вместе с МакНейром, а также Долохов, Крэбб и Гойл.

Некоторое время они молча стояли посреди холла — и, наверное, стояли бы и дальше, если бы не услышали тихий голос:

— Он мёртв.

— Кто мёртв? — спросил Родольфус.

— Лорд, — Мальсибер, серый, будто бы обсыпанный пеплом, медленно начал спускаться по лестнице, цепляясь за перила. — Они оба мертвы. И хоркруксов больше нет. Всё закончилось, — он в очередной раз споткнулся и сел на ступеньку, привалившись боком к кованым перилам.

— Вот мы и получили свободу, — тихо сказал Долохов, — даже не верится...

— Пойду я, — сказал Гойл, — жена давно просила к её родне в Баварию уехать. Так, думаю, теперь самое время.

— И то верно, — поддержал его Крэбб.

— Тони, — позвал Гойл командира, — а то давай с нами, а? Чего тебе ждать, пока опять в Азкабан не сунут?

— Погодите, — резко сказал Малфой. — Власть сейчас сменится, и мы снова станем преступниками. Я не готов всю жизнь бегать по миру!

— Так ты вроде и не бегал, — удивился Долохов.

— Прежде нет, — согласился Малфой. — Но теперь меня же тоже осудили. За налёт на Министерство. Мы должны придумать что-то.

— Придумать — это хорошо, — с сомнением сказал Гойл, — только вот я врать-то не умею.

— А тебе и не надо, — утешил его Крэбб, — врать кто поумнее нас будет.

— Империо, — сказал Малфой. — Только надо понять, чьё и как это подать... И, Мерлин, КАК всем объяснить, куда делся Лорд?

— Лорда убила Белла, — очень тихо проговорил Мальсибер. — И его — и себя. Может быть, это поможет.

— Всё-таки она совсем рехнулась, — сказал Долохов, — прости, Родольфус.

— Ничего, — тихо отозвался он и замолчал, глядя куда-то в сторону.

— Нарцисса расстроится, — произнёс Люциус.

— Ойген прав, — резко сказал Родольфус. — Нам нужно сказать, что его убили мы. И не на Империо ссылаться. А на метки. И на то, что мы избавились от них. И смогли действовать самостоятельно.

— Рабы подняли восстание, — криво усмехнулся Долохов, — и убили хозяина.

— А хоть бы и так, — жёстко проговорил Родольфус. — Только надо всё делать очень быстро. Другого шанса у нас не будет. Этот — единственный. Если мы сейчас не отмоемся, мы навсегда станем беглецами, на которых будет вестись вечная охота.

— Что ж, — ответил Долохов, — в интригах ты разбираешься лучше меня — тебе и карты в руки.

— Это к Люциусу, а не ко мне, интриги, — возразил Родольфус.

— Я думаю! — нервно проговорил тот. — Есть же ещё остальные! С ними что?

— А что остальные? — буркнул Долохов. — Яксли в Министерство рванул, Снейп — в Хогвартс, так что и там, и там уже знают и про снятие Метки, и про смерть Лорда. Так что времени у нас шиш да маленько.

— Дак сейчас на нас авроров и натравят, — сказал Гойл.

— Не успеют, — мотнул головой Малфой. — Надо... Надо к ним самим явиться. Я... Я бы сам, но нужно вместе... Так. Надо как-то память изменить... Стереть. Да. Надо стереть память, и оставить... Мерлин! Ойген, Ты же видел, что там было? — лихорадочно спросил он.

— Помню, — очень тихо сказал тот.

— Ты как вообще, держишься? — спросил Мальсибера Долохов. — А то вид у тебя... может, в Мунго?

— Вряд ли они мне помогут, — возразил Мальсибер. — Что я им скажу? Что я... сперва собрал свою душу, потом отпустил своих рабов, а потом меня убила та, кому я, безусловно, верил больше всех? И я сгорел в Адском пламени, едва вновь став смертным? Что из этого мне рассказать им?! — его голос завибрировал и оборвался.

— Мать, — ошарашенно произнес Долохов, мгновенно беря палочку боевым хватом. — Руди, ты ж у нас тоже менталист — это ещё Ойген?

— Просто я всё это тоже пережил, — Мальсибер попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривоватой, а в глазах так и застыла боль. — Но смотри, — он перевёл взгляд на Родольфуса, и тот через несколько секунд отвёл глаза и проговорил почему-то виновато:

— Это Ойген. Просто... Как ты не рехнулся? — спросил он того.

— Я бы не был так уверен, — пошутил тот, снова постаравшись улыбнуться. — Как-то. Но я видел, да... Мне надо сложить воспоминания в Омут — и тогда вы все посмотрите.

— Давай, — кивнул Долохов, убравший палочку, но всё ещё настороженно глядящий на Мальсибера, — посмотрим. Надо же знать, что врать, а что прятать.

Через несколько минут над принесённым Малфоем Омутом Памяти поднялись две призрачные фигуры. В Большом зале, где все собрались, похоже, просто по привычке, повисла мёртвая тишина — и когда воспоминание закончилось, некоторое время никто почему-то не решался произнести ни слова. Первым заговорил Малфой:

— Главная проблема — объяснить, как все мы выбрались из-под влияния Метки. С остальным всё будет проще и...

— Не надо, — твёрдо проговорил Мальсибер.

— Что не надо? — нервно спросил Малфой. — Ойген, я...

— Врать не надо, — сказал тот. — Или, по крайней мере, не так явно. Нужно сказать правду — лишь немного изменив её, — он потёр лицо руками. — Я всё расскажу. Расскажу, что я сделал. Расскажу, как вы помогли мне. Расскажу, что мы держали его вместе — я без вас не смог бы. Расскажу, как мы подвели его к такому вот финалу. И скажу, что кто-то должен был пожертвовать собой, и Белла вызвалась. Сама.

Он умолк, тяжело дыша, словно эта речь далась ему с большим трудом.

— Про Беллу не поверят, — покачал головой Долохов, — все знают, что она была предана Лорду как... даже не знаю, кто.

— Кто знает? — упрямо возразил Мальсибер. — Кто об этом знает, кроме нас? И мы все знаем, что такое Империо — а Метка могла ещё и добавлять воздействия. Белла была страстной — вот и всё.

— Могут и поверить, — поддержал его Родольфус. — Если бы — допустим — Империо и в самом деле было, очень в её духе было бы так отомстить тому, кто посмел такое сделать с ней. А главное — Ойген прав. Чем меньше лжи — тем лучше. Если попадёмся — мы уже не выберемся. Никогда.

— Хорошо, — кивнул Долохов, — будем говорить только одну правду. Ну что — как говорится, или грудь в крестах, или голова в кустах. Пошли, господа Упиванцы.

Мальсибер поднялся — опять с трудом, и едва не упал снова, покачнувшись, но, всё же, удержавшись на ногах. Родольфус подхватил его под локоть, и тот схватился за него и сказал, отвечая на невысказанный вопрос:

— Я устал. И мне... — он явно проглотил то, что собирался выговорить, — нехорошо. Но это даже к лучшему, наверное. Идём.

* * *

У них действительно получилось — больше всего Визенгамот впечатлил мёртвый, выжженый дотла Адским пламенем остров — и показания Гарри Поттера, который заявил, что видел всё происходящее глазами Волдеморта, пока был его хоркруксом, до тех пор, пока Лорд не вернул себе частицу души. И почувствовал его гибель — за столько лет Поттер начал чуять подселенца, как ревматик будущее ухудшение погоды.

Такой помощи никто из них не ожидал, но принять они её приняли — не то что с радостью, не до этого им было, но охотно и даже с благодарностью.

Так что бывшие Упивающиеся, с учетом всех обстоятельств, получили амнистию — практически все.

Часть из них после суда почему-то отправилась не по домам, а в Малфой-мэнор, хотя хозяева — Нарцисса вернулась в Британию сразу же, как только получила весть о смерти Волдеморта — никого и не позвали. Впрочем, против они тоже не были — а Нарцисса так и вовсе казалась почти радостной... или же, по крайней мере, старалась таковой выглядеть.

Пока она распоряжалась, накрывая праздничный стол, остальные собрались в гостиной — и первым тишину нарушил МакНейр:

— А я до последнего не верил.

— Да я тоже, — поддержал его Долохов, — думал, что снова окажусь… там. В Азкабане.

— Я был в этом почти уверен, — возбуждённо проговорил Рабастан. — Никогда ещё мне, кажется, так страшно не было, как сегодня на суде.

— Тебе кажется, — возразил его брат. — Конечно, было — много раз. Хотя я тоже волновался.

— Да мы все, я полагаю, были в ужасе, — поддержал его Малфой, на чьих губах играла счастливая улыбка. — Я поверить не могу, что мы все на свободе... чудо! Ойген! — он порывисто подошёл к молчаливо сидящему в кресле у огня Мальсиберу и сжал его плечо. — Если бы не ты... а у тебя такой похоронный вид, будто нас приговорили к Азкабану, — сказал он, внимательно его разглядывая. — Что такое?

— Это глупо прозвучит, — отозвался тот. — И это как раз тот случай, когда мне не хочется стать посмешищем. Так что я смолчу.

— Ладно, молчи, — кивнул Долохов, — хотя и так понятно. Кстати, я на родину предков собрался — там, оказывается, пока мы Азкабан обживали, тоже власть поменялась. Хоть посмотрю, про что нянька рассказывала.

— Ты поосторожнее, — попросил Родольфус.

— Хочешь, оставайся у нас, — предложил вдруг Рабастан. — Дом огромный же. И море рядом...

— Ты жалеешь его, да? — тихо спросил, между тем, Малфой.

— Жалею, — кивнул Мальсибер. — Странно, да? — спросил он, глянув на того снизу вверх очень грустно. — Я ведь ненавидел его столько лет. Ненавидел и боялся. Но вот эти несколько недель... я как будто бы увидел в нём того, кем он не был никогда. Но кем мог бы быть... Вот поэтому мы и редко пользуемся этим вариантом заклинания, — он вздохнул. — Потому что прорастаешь в человека... и не в человека тоже. Как в себя. Его невозможно наложить, если не... — он умолк.

— Если что? — заинтересованно спросил Малфой.

— Если не любить того, на кого его накладываешь. Хотя бы что-то в нём. Я сам понимаю, что это звучит смешно и дико, — договорил он тихо, но в повисшей почему-то вокруг тишине эти слова прозвучали, кажется, на всю гостиную.

— Мерлин, — пробормотал Малфой.

— Что, и ты... но что?! — почти выкрикнул всегда спокойный Родольфус. — Что там можно было... полюбить?!

— В нём ведь оставалось человеческое, — ответил, помолчав, Мальсибер. — Желание настоящей верности, к примеру. Ощущение одиночества... понимание, что получил не то, к чему стремился. Наконец, привязанность к Нагини...

— Ага, родственную душу в ней чуял, — сердито сказал Рабастан. — Больше-то ему ни до кого и дела не было.

— Так она же и была, — напомнил МакНейр. — Она ж тоже хоркрукс. Вроде.

— Да, была, — кивнул Мальсибер. — Но он был... если можно так сказать, привязан к ней. Как к отдельному живому существу... и знаете, — он усмехнулся, — а ведь последняя его мысль была о ней. О том, что она сгорит тоже. А потом остался только страх... страх смерти. Которой он всю жизнь так боялся. Смерти от огня. Вы знали, что он всегда больше всего боялся умереть в огне?

— Да нам-то откуда знать? — ответил Долохов.

— Ладно, Мерлин с ним, — решительно сказал Мальсибер. — В конце концов, он мёртв, а мы свободны. Это лучшее, что вообще можно было представить... остальное несущественно, как сказал бы Северус.

— Кто выжил, тот и победил, — Долохов зло усмехнулся. — А остальное неважно.

* * *

Гарри Поттеру иногда снились кошмары. То мертвенный зелёный свет Авады и крик матери «Только не Гарри!», то холодный высокий голос, приказывающий «Убей лишнего!» и безжалостно убитый Седрик Диггори, то медленно падающий в Арку Смерти Сириус Блэк...

А недавно к этим кошмарам добавился новый — вой и треск Адского пламени, уничтожающего всё на своем пути.

И этот кошмар был сильнее прочих: как будто Гарри сам сгорал заживо в этом огне.

Гарри просыпался с безумно колотящимся сердцем — но он считал это невысокой ценой за всё то, что было у него в реальности.

* * *

Кошмары, кроме Гарри, видел ещё один человек — тот, кто наблюдал происходящее глазами и Тёмного Лорда, и его несчастного хоркрукса.

Почти бездушного, злого, испорченного мальчишки, так и не получившего своего второго шанса. И, всё зная об этих двоих, всё о них понимая, Ойген Мальстбер в глубине души сожалел то ли о самом Тёмном лорде, то ли о том немногом, что ещё оставалось в нём от человека — и что Ойген сумел отыскать.

Никогда больше он не был на том острове, ставшем могилой и для Тёмного Лорда, и для убившей его Беллатрикс — и для Нагини, разделившей участь хозяина.

Никогда.