Просто продолжать жить (гет)

Время тянулось и тянулось — вязкое, как болото… Ойген, замерев, задерживая дыхание, всё пытался найти пульс онемевшими почему-то от холода пальцами, когда услышал шёпот и увидел медленно раскрывающиеся ему навстречу глаза:

— Прости меня…

По щекам Рабастана катились слёзы — как Ойген умудрился их не заметить? Ойген всхлипнул и буквально кинулся Рабастану на шею, обнял его, прижал к себе и горячо зашептал:

— Асти… Как же я испугался… Асти, — он гладил его по волосам и отчаянно пытался взять себя в руки — абсолютно безрезультатно.

— Прости меня, — повторил Рабастан. — Ойген, прости…

— Что ты, — счастливо прошептал Мальсибер. — Всё хорошо… я просто очень испугался, когда открыл глаза и увидел тебя бледного и неподвижного. А слёз не заметил, — он отпустил его и просто сел рядом, продолжая обнимать Рабастана за плечи. — Ты как, мой хороший?

— Мне очень хочется отдать их тебе, — виновато и в то же время вопросительно проговорил Рабастан. — Я не хочу больше помнить их… не хочу, не могу! — его голос зазвенел и прервался. — Скажи, — он робко и в то же время настойчиво коснулся его колена, — ты можешь стереть мне память? Ты ведь умеешь, я знаю!

— Так нельзя, — покачал головой Мальсибер. — Прости меня, Асти, но так нельзя… так будет только хуже. Прости.

— Но почему? — нетерпеливо и разочарованно воскликнул он. — Я просто забуду их — и всё! Всё закончится…

— Ты забудешь, — Ойген задумался, подбирая слова, — головой. Мыслями. Памятью, наконец. Но душа помнить будет — и ты просто не будешь понимать, отчего тебе тоскливо и плохо.

— Душа, — повторил Рабастан. — А ты не можешь стереть их и оттуда?

— Нет, мой хороший, — грустно покачал головой Мальсибер. — Мне подвластен лишь разум… с душой я ничего не могу сделать. А без неё твою память трогать нельзя.

— Но они не уходят, — жалобно проговорил Рабастан. — Даже когда я про них не помню — всё равно не уходят до конца… понимаешь? Я так устал, — измученно прошептал он.

— А ты дай зарок, — предложил вдруг Мальсибер. — По картине за каждого. Не портреты их, нет, — добавил он торопливо, — просто картина, которую ты кому-то подаришь. И с каждым таким подарком один будет от тебя уходить — не к владельцу картины, конечно, а туда, где и должны находиться все мёртвые. В иной мир.

— Ты думаешь, это получится? — с надеждой проговорил Рабастан. Его глаза вспыхнули, и он подался всем телом к Мальсиберу. — И однажды они уйдут? Все?

— Я думаю, стоит попробовать, — кивнул тот. — Ты не можешь их воскресить, Асти, — он накрыл его руку своей. — Но ты можешь сделать что-то хорошее в память о них — пусть и для других людей. Это всё, что нам остаётся, — проговорил он горько и тихо.

— Ты своих тоже помнишь, ведь да? — спросил Рабастан, заглядывая ему в лицо.

— Я уже говорил тебе, — кивнул Ойген, — да. Помню. Но я не умею рисовать, — он заставил себя улыбнуться. — И просто пытаюсь делать… хоть что-нибудь. Такое, что бы, возможно, могло им понравиться. У нас у всех полно демонов, — он опять улыбнулся, уже чуть легче. — Но я очень надеюсь, что твои уйдут навсегда, — ласково и уверенно проговорил он, беря руку глядящего на него с надеждой Рабастана в свои.

— Я попробую, — серьёзно сказал Рабастан — и улыбнулся своей невозможной открытой детской улыбкой. — Спасибо тебе. Мне кажется, ты правда придумал, — он потянулся к нему и обнял в своей новой манере Мальсибера за шею. — Спасибо тебе, — прошептал он опять.

— Я рад, — шепнул тот в ответ, тоже обнимая его. — Но теперь пойдём спать, — мягко проговорил Ойген. — Уже совсем ночь — а ты просыпаешься с солнцем. Пойдём, я тебя уложу, — то ли предложил, то ли попросил он, ласково высвобождаясь из его объятья и помогая ему подняться.

— Тебе теперь будет больно со мной? — спросил Рабастан неуверенно.

— Нет, конечно, — улыбнувшись, твёрдо сказал Мальсибер. — Мне никогда не будет с тобой тяжело — что бы ты ни сделал. Хочешь ещё посидеть? — спросил — нет, почти предложил он.

— Ты можешь побыть со мной, пока я усну? — вместо ответа спросил Рабастан.

— Конечно, — пообещал Ойген, беря его за руку и ведя за собой. — Я с тобой посижу, пока не уснёшь. Или побыть до утра?

— Нет, — вздохнул Рабастан, подумав, — не надо. Ты устал, — он сжал его руку — и снова спросил тревожно: — Тебе в самом деле не будет теперь плохо со мной?

— Не будет, — покачал головой Мальсибер и взял его под руку. — Но ты прав — я и вправду устал. Я ведь вернулся с работы… но я высплюсь — и завтра всё станет, как прежде. Обещаю, — он ему улыбнулся и повёл к лестнице.

Рабастан заснул почти сразу, свернувшись клубком и натянув одеяло на голову — и, убедившись в том, что он действительно спит, Мальсибер, наконец, позволил себе сбросить улыбку с лица. Сил куда-то идти у него не было, но и сидеть здесь он сейчас тоже не мог — и потому он заставил себя подняться и, оставив в комнате на всякий случай эльфа, пошёл к океану.

Увиденное этой ночью всколыхнуло в нём то, что казалось ему давно позабытым — однако, говоря Рабастану, что помнит всех своих мертвецов, Мальсибер не лгал. Не сказал он лишь, что научился никогда не вспоминать их — но в памяти его было место, где хранились все эти лица, и сейчас они выбрались оттуда наружу, и ему хотелось даже не кричать, а по-звериному выть.

Но не здесь же!

Ойген быстро пошёл к причалу и, прыгнув с него на пришвартованную здесь яхту, просто достал палочку и прошептал нужные заклинания. У него не было сил расчехлять сейчас парус — да и желания такого не было тоже. Больше всего на свете он хотел оказаться посреди океана, но аппарировать в своём нынешнем состоянии опасался, и потому просто погнал яхту вперёд — так быстро, как только было возможно. Тем более, что океан был свободен: лодки и яхты нечасто встречаются по ночам, а более крупные суда ходят дальше.

Когда от берега осталась едва видимая на горизонте тёмная полоса, Мальсибер остановился и, сбросив одежду, бросился в воду. А, вынырнув, наконец, закричал — громко, отчаянно, до боли в горле и хрипа, срывая голос и оглохнув от этого крика. Он кричал и кричал — даже когда мог уже только хрипеть, и замолчал, лишь когда случайно глотнул воды и начал кашлять, захлёбываясь и судорожно хватаясь за ступеньки спускающейся в воду лесенки. Выбравшись из воды, Ойген, как был, мокрым упал на палубу и остался лежать так, глядя в огромное звёздное небо над головой. Ему было холодно, пусто и невероятно одиноко, и одновременно и хотелось оказаться сейчас дома, в котором сейчас было так много дорогих для него людей, и где-нибудь, куда никто из них никогда не придёт, и где можно как-то смыть с себя всё то, что, он очень хорошо это знал, смыть нельзя.

Невозможно.

Быть может, хоть у Рабастана получится…

Он лежал, глядя в небо, и вспоминал — тех, своих. Первый тренировочный рейд, после которого его рвало так, что он в какой-то момент решил, что сейчас увидит вывернутую внутренность своего желудка… Первый труп — тоже девчонка-подросток, светленькая, в розовой пижаме с сердечками… Долохов, буквально выплёвывающий ему в лицо: «Авада куда милосерднее режущего, придурок!» Мужчины, мужчины… женщины… детей, к счастью, нет — каким-то удивительным образом его чаша сия миновала… Снова мужчины…

Чёрный силуэт закрыл звёзды, и отлично знакомый Ойгену голос спросил:

— Что стряслось?

— Северус, — сипло проговорил Мальсибер, смаргивая и понимая, что, кажется, плакал.

— А с голосом что? — спросил Снейп, усаживаясь рядом с ним на скамейку.

— Сорвал, наверное, — Мальсибер сел и, опершись руками о колени Снейпа, положил голову на свои сплетённые пальцы.

— Покажи, — потребовал тот, но Ойген мотнул головой и Снейп, как ни странно, не стал настаивать. Какое-то время они сидели так и молчали, а потом Мальсибер прошептал, поднимая голову и глядя Северусу в глаза: — Посмотри.

Тот молча кивнул — и Мальсибер приготовился к новой пытке, но её не случилось: Снейп закончил, даже не дойдя до момента применения легилименции к Рабастану.

— И как? — спросил он после короткой паузы. — Получилось?

— Я надеюсь, — тихо проговорил Мальсибер. — Надеюсь, что ему это поможет. Ты не досмотрел.

— Не имею желания, — отрезал он.

— Конец не досмотрел, — возразил Мальсибер. — Асти попросил стереть ему память.

— И что? — после длинной паузы спросил Снейп.

— Я отказался, — серьёзно сказал Мальсибер.

— Как пафосно, — не менее серьёзно сказал Снейп — и Ойген, не сдержавшись, фыркнул. — Домой планируешь возвращаться?

— Ты не удивился! — слегка возмутился Мальсибер, чувствуя, как начинает, наконец, уходить из его крови поселившийся там, как ему казалось, навечно холод.

— Чему? — вскинул бровь Снейп. — Тому, что ты владеешь основами менталистики? Я перестал этому удивляться курсе, пожалуй, на пятом. В крайнем случае, на шестом. Нашем с тобой курсе, — уточнил он на всякий случай. — То есть, лет в пятнадцать-шестнадцать.

— Ты ещё год назови, — опять фыркнул Ойген, ощущая, как расслабляются сведённые прежде мышцы и как сильно ему, оказывается, хочется спать.

— Семьдесят шестой-семьдесят восьмой, — мгновенно ответил Снейп. — Хотя я ставлю на пятый курс — значит…

— Ну, хватит! — застонал Мальсибер, счастливо и устало оглядываясь в поисках одежды. — Я дико устал, — негромко признался он. — И усну сейчас прямо тут.

— Аппарировать можно, — предложил Снейп. — Если желание есть.

— И бросить тут яхту? — возмутился Ойген. — Северус, ну ты…

— Я просто сделаю из неё портал, — поглядев на него почти удивлённо, сказал Снейп.

— Ну… можно, да, — легко согласился Мальсибер. — Давай? — попросил он. — Сможешь взять нас обоих?

Вместо ответа Снейп, взяв его за руку, произнёс:

— Портус, — и, уже швартуя яхту, безапелляционно сказал: — Не смей даже думать встать раньше полудня.

— Да я вообще просплю, наверно, до вечера, — зевая, ответил Мальсибер — и на сей раз оказался совершенно прав.

Он проснулся ближе к тому времени, когда в Британии традиционно накрывали стол к чаю — и, перевернувшись на спину, полежал какое-то время, глядя в распахнутое окно на качающиеся кроны средиземноморских кедров и сверкающее за ними синее-синее море. Потом встал — и, как был, обнажённым, аппарировал прямо в океан, где долго плавал и лежал на воде. А, вернувшись, как обычно, не смывая с себя соли, высушил себя заклинанием и, одевшись, спустился, наконец, вниз.

Всех, кто был сейчас в доме, он нашёл на веранде — даже Снейпа, который, в ответ на брошенный на него Мальсибером полный признательности взгляд, вскинул брови и пожал плечами и снова уткнулся в свои записи.

— Ты вернулся! — просиял Рабастан, привычно сидевший у ног устроившегося в кресле Родольфуса и что-то набрасывавший в лежавшим на коленях блокноте. Он вскочил и, подойдя и Ойгену, заглянул ему в глаза и спросил: — Всё хорошо, да?

— Всё отлично, — Мальсибер улыбнулся ему, и тот, тут же обняв его, прошептал:

— Я их сегодня не видел!

— Это здорово, — снова улыбнулся Мальсибер и, поскольку тема была ему тяжела, тут же постарался её сменить. Ему повезло: пришедший следом за ним Сова, потянувшись, упал на одно из лежащих на полу солнечных пятен и растянулся там, приняв свою излюбленную «позу тюленя», как любил подшучивать над ним Ойген. — Смотри, кто пришёл, — сказал он, указывая Рабастану на зверя, которого тот, кажется, до сих пор так и не видел: Сова недолюбливал незнакомцев и предпочитал от них прятаться, привыкая к новым людям долго — а потом в один миг включая их в понятие «своих» и не делая больше разницы между ними и своими хозяевами.

— Какой кот! — восхищённо прошептал Рабастан.

Сова приподнял голову и посмотрел на него. Большие голубые глаза сонно мигнули, он уронил голову обратно и негромко заурчал, дёргая время от времени самым кончиком хвоста.

— Можно? — возбуждённо проговорил Рабастан, вопросительно оборачиваясь на Ойгена.

— Можно, конечно, — засмеялся тот. — Это Сова. Вообще, считается, что он принадлежит Северусу, но трогать его можно всем, кому он это позволит.

— Здравствуй, — сказал Рабастан, садясь на пол и осторожно касаясь пальцами меха на груди животного. Тот лениво тронул его мягкой лапой и заурчал громче, глядя ему в лицо своими огромными глазищами. Рабастан погладил его — сперва по груди, потом по светлому мягкому животу, потом вообще по всему телу… кот громко урчал, трогая время от времени его мягкими, с едва ощутимыми острыми коготками, лапами, а потом свернулся кольцом вокруг его руки, обхватил её передними лапами и несколько раз ударил задними — Рабастан вопросительно посмотрел на присевшего рядом с ним Ойгена, и тот улыбнулся:

— Он играет. Когда ему что-то не нравится, он просто уходит. Ты осторожнее: он может оцарапать случайно…

— Не страшно, — улыбнулся Рабастан. — Он совсем шёлковый на ощупь… я таких никогда не видел. Это американский кот?

— Тайский, если я правильно понимаю, — мягко поправил его Мальсибер. — Я плохо разбираюсь в их породах… он тебе нравится?

— Очень, — Рабастан продолжал гладить кота по подбородку и шее, которые тот подставлял ему с явным удовольствием, продолжая громко урчать. — Я даже не помню, когда в последний раз трогал кошку… у нас книззлы бывали, а у Люциуса они живут и сейчас… а обычных кошек я видел, кажется, ещё в школе…

— Ты просто внимания не обращал, — улыбнулся Мальсибер. — Наверняка где-то встречал… но да, они совершенно другие. Это обычный маггловский кот, не волшебный. Хотя мне порой кажется, что общение с Северусом не может бесследно пройти даже для обыкновенного кота, — засмеялся он. Рабастан рассмеялся тоже, потом вдруг склонился и прижался лицом к мягкому светлому животу Совы — тот как раз только что вновь развернулся на спину и, похоже, вовсе не возражал против такой фамильярности. Ойген обернулся и, глянув на Родольфуса, наблюдавшего за братом с мягкой улыбкой, сказал весело:

— Руди, как ты относишься к кошкам?

— Давай заведём такого же? — тут же сказал Рабастан, поднимая голову и тоже глядя на брата. — Пожалуйста, Руди!

— Конечно, если ты хочешь, — кивнул тот, подходя к ним и тоже садясь на пол — на корточках сидеть ему пока было неудобно и больно. — Я не могу сказать, что люблю или понимаю кошек — но почему нет. Дом большой.

— Такого же, — настойчиво повторил Рабастан. — Где таких берут? — спросил он Мальсибера.

— Понятия не имею, — сказал Ойген, — но я узнаю. Наверняка где-нибудь найдутся такие котята.

— А этого ты нашёл? — упрямо продолжал расспрашивать его Рабастан.

— Ну… в некотором смысле да, нашёл, — кивнул Мальсибер. — Я найду вам котёнка, — пообещал он. — Сам и выберешь… съездим вместе. Они довольно болтливые, — предупредил он с улыбкой.

— Не думаю, что кошачья болтливость — это так страшно, — слегка улыбнулся Родольфус — и добавил негромко, обращаясь к Мальсиберу: — Хорошо, что у вас живёт кот, а не что-нибудь более экзотическое.

— Двери придётся зачаровать — они не терпят закрытых пространств, — улыбнулся в ответ тот. — Будут сидеть и орать, пока не впустите… у нас только гостевые комнаты закрываются от него, а остальные двери его пропускают. И окна зачаровать — а то они прыгают за птицами и вываливаются.

— Это несложно, — согласился Родольфус. — Забавно: зачаровывать окна для кота…

— Но ты же не хочешь однажды получить под окнами его… выпавшего, — в последний момент смягчил фразу Ойген.

— Нет, конечно, — Родольфус с неприкрытой нежностью смотрел на брата, снова зарывшегося лицом в шерсть зверя и гладящего тихонько его шею и щёки. — Так неожиданно… Асти в детстве никогда не интересовался животными. А потом нам обоим было не до того.

— Возьми двух котят, — улыбнулся Мальсибер. — Они очень разные бывают… а то, что он у вас будет один сидеть? И Асти веселее.

— Разумно, — кивнул Родольфус. — Пусть он сам выберет. Я, правда, думал о собаке, — признался он вдруг, — но раз…

— У вас же огромный дом, — удивлённо сказал Мальсибер. — Ты можешь десять собак завести — котам это не помешает. Животные в доме — это здорово… я в детстве мечтал, — признался он. — Но у нас было не принято… у меня была сова, разумеется — а мне хотелось и собаку, и лошадь, — он рассмеялся. — А какую ты хочешь собаку?

— Большую, — улыбнулся Родольфус. — У нас были когда-то… у родителей. Я потом продал их — не до них было… а сейчас вот… это старость, — пошутил он.

— Это не старость, а мудрость, — засмеялся тихонько Ойген.