Просто продолжать жить (гет)

Пока Поттер разглядывал своих подчинённых, стоявших в парадной форме в торжественном карауле по периметру Большого Зала, появились последние гости, министр поднялся, раздался торжественный удар гонга — и торжество началось.

Речи, речи… Гарри усердно держал лицо, продолжая разглядывать зал и чувствуя мучительный стыд от того, что сидит здесь — а не с теми, с кем в то время сражался. Лица, лица… Визенгамот почти — или даже и не почти — полным составом. Половине из них, по мнению Гарри, здесь просто нечего было делать — когда-то, когда он сам только пришёл в Аврорат и был всего лишь стажёром, он, едва получив доступ к архивам, изучил много материалов времён министерства Пия Тикнесса и хорошо помнил некоторые встречающиеся в них фамилии. Тогда, в юности, его безмерно возмутила подобная безнаказанность, и он даже поделился своими чувствами с Кингсли — и до сих пор вспоминал то, что тот ответил ему:

— Конечно, ты прав, Гарри. Но видишь ли… Если мы сейчас начнём расследовать всё это и сажать всех, кто хоть в чём-то замаран, никакого Азкабана не хватит. И война никогда не закончится. В нашей… твоей, — поправился он, — работе не менее важно уметь вовремя останавливаться, нежели не бояться идти до конца.

И хотя Гарри давно уже не просто признал, но и по-настоящему понял правоту этих слов, видеть некоторую часть Визенгамота здесь и сейчас ему было не слишком приятно.

Рядом с ним сидели Джинни и Невилл — который, как преподаватель, занимал вместе со своей Ханной почётную трибуну — и его присутствие вызывало в Гарри сложные чувства. Потому что прошёл едва месяц с тех пор, как он готовился потерять его дружбу, и хотя всё случилось совсем не так, как Гарри боялся, он до сих пор ощущал при Невилле неловкость и скованность. Впрочем, с Августой было, пожалуй, ещё хуже… хотя с ней он хотя бы никогда не был особо близок.

Оглядывая зал, Гарри встречал немало совсем не дружелюбных и не радостных взглядов, и прекрасно понимал их природу. Он ожидал подобной реакции после суда, и они мало его волновали — в конце концов, Главный Аврор вовсе не должен быть всеми любим. В некотором смысле так, пожалуй, даже и лучше.

Наконец, министр умолк, и в зал начали торжественно входить факультеты.

Первым шёл Гриффиндор. Школьные мантии, значки факультетов… счастливые, сияющие, гордые лица.

Рейвенкло. Значки, мантии… на лицах — ожидание, радость, волнение.

Хаффлпафф. Мантии и значки… у некоторых к ним приколоты цветки, роз больше всего. Радость, радость, чистая, незамутнённая радость…

Слизерин.

Гарри почувствовал, как у него поползли вверх брови. В толпе зашептались…

На входящих была всё та же школьная форма — но у каждого на голове был ещё и венок из алых и белых цветков.

Акация.

Они вошли не так, как другие, от первого курса и до последнего: сперва старшие — и Гарри заметил на груди первой девушки, высокой, с короткой стрижкой, в тонких очках значок старосты — затем младшие, а за ними — вновь старшие. У вошедшего последним юноши на лацкане тоже был значок старосты. Как и другие, они прошли под свои флаги и там встали — в том же порядке. Малыши в центре, старшие сзади и по бокам.

Словно бы они не на праздник пришли, а на бой.

Впрочем, они улыбались — их лица были сосредоточены, но улыбки казались искренними, и в глазах совершенно нет страха.

Ало-белые венки завораживали. Гарри не мог оторвать от них взгляд, вспоминая негромкий женский голос и тёмную комнату, в которой светящиеся фигурки разыгрывали одну из древнейших волшебных сказок.

Гарри посмотрел на своих сыновей и почувствовал прилив гордости и тепла: те глядели на слизеринцев во все глаза, очень серьёзно и даже едва ли не торжественно. И, кажется, тоже вспоминали ту самую сказку. Джеймс склонился к брату и что-то шепнул ему на ухо — тот кивнул, но, кажется, возразил что-то. Джеймс перевёл взгляд на отца и начал делать ему какие-то знаки, однако подойти к нему сейчас Гарри никак не мог — пришлось осадить его решительным жестом, после чего Джеймс демонстративно надулся и, отвернувшись, целых минуты две сидел смирно. Впрочем, на большее его не хватило, и он, снова склонившись к брату, опять что-то ему зашептал.

Тем временем Поттер, которому как раз пришло время произносить положенную случаю речь, поднявшись к трибуне, увитой плющом и дикими розами, обвёл взглядом притихший враз зал. Не так он собирался всё это сделать… не так. Но когда у него выходило так, как изначально он запланировал? Да никогда.

— Добрый всем день, — начал он. В ответ зашумели, раздались приветственные крики — он поднял руку, успокаивая их. И, дождавшись тишины, продолжил: — Сегодня праздник. Я не хочу говорить никаких громких слов — я не мастер риторики и вообще не оратор, — он опять переждал волну шума. — Я просто аврор. Я лишь хочу напомнить всем вам, что сегодня у нас не только праздник — но ещё и поминки. Поминки по всем тем, кто отдал здесь свои жизни в ту страшную ночь. Я плохо помню символику цветов и деревьев — я никогда не был лучшим по гербологии, — он улыбнулся своей шутке, но в зале на сей раз было тихо. — Но мне не так давно пришлось вспомнить, что среди деревьев акация — то же, что феникс среди животного мира. Дерево конца и начала, смерти и возрождения. И поэтому…

Он взмахнул палочкой — недаром, недаром он всё-таки когда-то всему этому обучался! Заклинание вышло легко, будто он всегда его знал, а не выдумал только что на бегу — и головы всех присутствующих украсили венки из белых и алых цветков.

— Я прошу тех, кто помнит и чтит павших здесь, оставить их себе до конца этого дня, — сказал Гарри, касаясь рукой своего собственного венка. — И простите, если расстроил вас. Я вечно порчу всем настроение, — пошутил он на прощанье — и спустился с трибуны.

В зале захлопали, радостно и возбуждённо зашумели — идея понравилась и была принята на ура. Гарри посмотрел на слизеринцев — и встретился с серьёзными, недоверчивыми взглядами. Они больше не улыбались — многие из старших положили руки на плечи младшим, то ли удерживая их, то ли стремясь защитить. Он встретился глазами со Скорпиусом — мальчик не отвёл глаз, глядя на него смело и почти вызывающе, и Гарри это понравилось.

Слово, тем временем, взяла МакГонагалл, а Поттер, вернувшись на своё место, продолжал разглядывать школьников. Они казались ему другими — куда более детьми, чем был он сам и его друзья в этом возрасте, хотя, может быть, Гарри так просто казалось. Они все были очень возбуждены и явно ждали чего-то, перешёптываясь и глядя то на почётных гостей, то на места, где сидели родители, то на представителей других факультетов.

— Они такие юные, — шепнул он Джинни. — Даже самые старшие.

— Мы были такими же, — ответила она, кладя ладонь ему на руку.

— Вот это и странно, — сказал он. — Я смотрю сейчас на них и не понимаю, как вообще выжил… я был младше Джеймса, когда встретился с василиском. Ты можешь представить его и василиска, Джин?

— Нет, — покачала она головой. — И даже не хочу пытаться. А ты мне казался тогда таким взрослым…

— Да я, по-моему, и был, — сказал задумчиво Гарри. — Ты знаешь, я смотрю порой на наших стажёров — и забываю, что они гораздо старше меня времён битвы… так странно.

— Сам себе всегда кажешься взрослым, — улыбнулась Джинни и, повернувшись к Лили, спросила: — Да?

— Да! — решительно ответила та, хотя и не слышала разговора родителей. Она вообще обращала мало внимания на то, что происходило сейчас рядом с ней, разглядывая зал, студентов и преподавателей.

Речи тем временем, наконец, завершились, и начался бал, открывать который следовало, конечно же, Гарри. Ему было не привыкать — как и Джинни, но ей было проще: во-первых, она танцы любила, а во-вторых, после первого танца всеобщее внимание переключалось с неё на новую партнёршу её супруга, и хотя она тоже должна была танцевать, ей хотя бы были позволительны перерывы. Гарри же ничего подобного не светило — а ведь танцы никогда не входили в число его любимых занятий. Впрочем, как обычно он себе говорил, это определённо было лучше, чем возиться с очередными отчётами.

Первый танец они традиционно провели с Джинни, а затем партнёрши у Гарри начали сменяться в соответствии с протокольным списком, который, по счастью, меньше чем через час завершился. И тогда он сделал то, что задумал заранее — пересёк под любопытными взглядами зал и, подойдя к сидящим и негромко разговаривающим друг с другом Малфоям, поклонился Нарциссе и спросил с нарочитой церемонностью:

— Позвольте вас пригласить?

— Я не собиралась танцевать сегодня, — возразила она.

— Так смените решение, — он протянул руку и спросил, улыбнувшись: — Ну неужели вы мне откажете? Прямо сейчас, у всех на глазах?

— Не дразните пикси, Гарри, — тоже улыбнулась она, но он продолжал стоять, и она, улыбнувшись опять, вложила, наконец, свою руку в его — и встала.

А потом они кружились в очередном вальсе, буквально пожираемые взглядами всех присутствующих, а когда танец закончился, Гарри, остановившись, взял её руку и почти коснулся губами, насколько позволяли приличия, тонких, пахнущих свежестью пальцев — и только потом проводил её назад, к мужу.

И праздник продолжился — и закончился только к вечеру. И когда Гарри с Джинни оказались, наконец, дома, она, развязывая на нём галстук, сказала:

— Ты их опять разозлил.

— Зато было не скучно, — возразил Гарри, стягивая галстук с шеи и отбрасывая его на кровать. Джинни только вздохнула — и, заставив тот уползти в ящик, обняла мужа за шею и погладила по голове. И он, удивлённый такой её нежностью, прижал её к себе и, зарываясь лицом в её всё ещё уложенные рыжие волосы и руша причёску, шепнул: — А мальчишки-то только завтра вернутся — дома пока только Лили. И она уже спит.

— Я знаю, — шепнула Джинни в ответ — и одним взмахом палочки погасила лампу.