Просто продолжать жить (гет)

Почти сразу же после освобождения Рабастан начал и другой портрет — Блэка. Родольфус удивился чрезвычайно, когда узнал Сириуса в набросках, но спрашивать брата не стал, а пошёл сразу к Люциусу.

Тот пояснил охотно:

— Асти спросил, как можно отблагодарить Гарри. Сказал, что обещал нарисовать для него море, но, может быть, он хотел бы что-то ещё… я выбирал между его родителями и Блэком — но родителей он не знал, а с ним всё-таки был знаком.

— А что тебе Поттер?

— Мне? — Люциус улыбнулся. — Ты знаешь… это сложный вопрос и совсем не короткий… но я, пожалуй, готов рассказать. Тебе интересно?

— Мне странно, — одними глазами улыбнулся Родольфус. — Ты когда-то очень его не любил.

— Мне не нравилось то, что происходило между ним и моим сыном, — возразил Люциус. — Я слишком поздно понял, что они с Драко ровесники и будут учиться на одном курсе. А уж сколько я с Драко наделал ошибок — это я вообще понял уже потом…

— У тебя замечательный сын, — возразил Родольфус. — Я бы гордился таким.

— Я горжусь, — серьёзно отозвался Люциус. — Но это теперь — а тогда… конечно, Поттер меня раздражал. Пока Лорд не вернулся, — добавил он осторожно.

Родольфус улыбнулся понимающе и чуть снисходительно:

— Не надо меня беречь и щадить, оставь это для Эйва и Асти. Расскажи мне лучше толком про вас с Поттером. Я хочу знать, что у тебя в семье происходит… если не возражаешь, конечно.

— Не возражаю, — искренне сказал Люциус. — Ты знаешь… когда ты… вы все сели — я только тогда понял, насколько привык к тому, что у меня за спиной всегда стоите вы с Уолли. И остаться одному было несколько непривычно. Так что, да — я хочу, чтобы ты это знал. Ну, а что происходит… это всё Уолли, на самом деле.

— Какое отношение Уолден имеет к Поттеру? — удивлённо спросил Лестрейндж.

— Ну, или Эйвери-старший, — засмеялся Малфой, — тут как посмотреть. В общем…

Он рассказывал очень долго — всё, что случилось за последние недели, подробно и с удовольствием. Родольфус слушал, время от времени задавая короткие точные вопросы, и резюмировал неожиданно:

— Бедный Драко.

— При чём здесь вообще Драко? — изумился Малфой. — Почему?

— Люци, — Родольфус посмотрел на него с удивлением: — ты не понимаешь, что он ревнует?

— Ревнует? Кого?

— Тебя, — Родольфус рассмеялся беззвучно. — К Поттеру. Люци, это даже мне очевидно. А я понять не мог, что происходит… а тут всё так просто.

— Драко ревнует меня? — недоверчиво уточнил Малфой. — К Гарри?

— Разумеется, — кивнул Лестрейндж. — Я бы не отказался от кофе, если не возражаешь.

— Кофе… да, — Люциус щёлкнул пальцами, подзывая эльфа, отдал соответствующее распоряжение и тут же продолжил:

— Ты должен мне объяснить. Почему ты так думаешь?

— Во-первых, я вижу, — начал спокойно и размеренно объяснять Лестрейндж. — Вижу, как он на тебя смотрит — я только понять не мог, что это за взгляд, но твой рассказ дал мне ответ. Во-вторых, это просто логично. Подумай сам: он всё детство соперничал с ним, потом двадцать лет ходил в должниках, а потом тот является — и занял всё твоё время. Обыгрывая его снова по всем статьям. И ты ведь умный человек — но как всегда видишь всё, кроме того, что происходит под самым твоим носом. Так ничего и не изменилось, — он взял принесённую эльфом кофейную чашку — традиционно белую, с тончайшей, едва заметной бледно-голубой каёмкой по краю, и сделал маленький глоток. На губах осталась коричневая пенка — он промокнул их салфеткой и машинально её сложил, аккуратно, так же, как всегда делал прежде.

— Мне кажется, что ты ошибаешься, — мягко ответил Люциус, — но я подумаю… и посмотрю.

— Подумай, — кивнул Родольфус, делая второй глоток и вновь промокая губы. — И посмотри, — и ещё глоток. Опустошив чашку, он вернул её на столик и, обтерев губы, положил рядом салфетку. И улыбнулся. — Но история действительно интересная… и весьма в твоём духе.

— В каком смысле?

— Тебя опять все спасают, — Родольфус улыбнулся вновь, смягчая это весьма двусмысленное заявление. — Причём самым невероятным образом… теперь вот даже Эйвери-старший понадобился. Тебе всегда везло, Люци, — почти ласково проговорил Лестрейндж.

— Везло, — кивнул Малфой. — И я сразу же поделился — как только смог.

Они рассмеялись.

— Хорошо у тебя, — неожиданно проговорил Родольфус. — Я помню мэнор другим… ты многое здесь изменил.

— Всё равно пришлось перестраивать, — пояснил Малфой. — Но ты меня озадачил с Драко.

— Я могу ошибаться, — Лестрейндж слегка качнул головой. — Я двадцать лет просидел в одиночке и совсем недавно всерьёз собирался там умереть. А тут Поттер, — его губ вновь коснулась улыбка.

— Что ты про него думаешь? — с острым любопытством спросил Малфой.

— Я думаю, что он тебе интересен, — после короткой паузы ответил Родольфус. — И что он вырос неожиданно хорошим и сильным человеком. И что я обязан ему теперь навсегда.

— Я так не думаю, — возразил Люциус. — Он не для тебя это сделал, как я понимаю…

— Нет, конечно, — согласился Лестрейндж. — Но разве это имеет значение? Я хочу чем-то ответить ему — и прошу тебя помочь мне придумать, чем именно.

— Даже не знаю, что можешь сделать именно ты, — задумчиво проговорил Люциус. — Асти-то напишет портрет его крёстного… а вот ты…

— Сириус Блэк… я его почти и не помню, — Лестрейндж задумчиво соединил кончики пальцев, постукивая указательными друг о друга. — Но это Асти… мне же придётся что-то придумывать.

— У тебя полно времени, — улыбнулся Малфой.

— Я не люблю долги. Но ты прав, время есть…

Времени было действительно много, и поначалу Родольфус попросту растерялся, не зная, что ему с ним делать. Первые дни после освобождения слились для него в один — бесконечный день в Малфой-мэноре со светом, воздухом и горячей водой, к которым ему пришлось привыкать почти заново. Заново же пришлось привыкать и к общению — и это оказалось вовсе не просто. С Рабастаном было легко — очень болезненно поначалу, но в остальном просто, потому что тому не так уж и нужны были слова. А вот с остальными… Первые дни он почти молчал — его не трогали, не требовали ответа, но говорили и говорили, рассказывали бесконечные истории то ему, то просто кому-нибудь в его присутствии. Так он вновь привыкал к словам — и разговаривать, по-настоящему, а не на банальные бытовые темы, начал, как ни странно, с Нарциссой. Она замечательно слушала и вообще казалась ему самой знакомой из всех — потому что все остальные разительно переменились. Сидя слегка в отдалении, Родольфус эти первые дни наблюдал, слушал, а потом, когда смог, и разглядывал их — тех, кто составлял его прошлое, а теперь, кажется, собирался войти и в будущее.

Люциус. Тот выглядел старше — не физически, на это Родольфус вовсе не обращал внимания, нет, он казался очень повзрослевшим и успокоившимся, расслабленным и, пожалуй, счастливым. Исчезли прежде казавшиеся самой его сутью самоуверенность и самовлюблённость, ушло и чувство собственного превосходства, никогда, правда, не касавшееся Родольфуса, но очень заметное в отношении остальных. И из-под всего этого появилась, наконец, сила…

Драко. Родольфус помнил его сперва младенцем, а после совсем мальчишкой, юношей, избалованным до чрезвычайности, а потом запуганным, запутавшимся и почти что раздавленным. И то, что он видел сейчас, ему, безусловно, нравилось: взрослый, умный, очень понимающий и внимательный — и, кажется, тоже сильный, хотя и по-прежнему держащийся в тени отца.

Северус. Снейп… Его Родольфус знал хуже всех: с остальными он был знаком с самого детства, а Снейп появился в их кругу много позже, и до первого своего заключения Лестрейндж почти не обращал на него внимания, а после ему было не до него, хотя убийство Дамблдора Родольфуса, конечно же, впечатлило. Тот всегда казался ему очень замкнутым, очень нервным и очень серьёзным — и слышать теперь его пусть язвительные, но всё же шутки и ощущать идущее от него спокойствие было странно и определённо приятно.

Ойген. Самый юный из них, даже младше Асти. Родольфус всегда считал его чрезвычайно легкомысленным и немного пустым и капризным, и никогда не предполагал, что из него выйдет что-нибудь путное — и как же он, оказывается, ошибся. Сохранив свою лёгкость и теплоту, за которую его все всегда любили, Мальсибер приобрёл тоже силу — а ещё, пожалуй, уверенность. Было в нём и что-то ещё — нечто, чему Родольфус пока не мог подобрать определения. Может быть, жизнелюбие?

Но больше всех его изумил МакНейр. Он, как и Родольфус, провёл эти двадцать лет в Азкабане — но выглядел и вёл себя так, словно никогда там не был. Сам он это, отмахнувшись пронзительно-привычным жестом, объяснял собственной невеликой волшебной силой и неусидчивостью, которая заставляла его каждый день заниматься хотя бы простыми физическими упражнениями, раз уж колдовать в камере было невозможно — а вот Лестрейндж видел в этом иное, однако с выводами пока не спешил.

И наконец, Эйвери. Маркус… Они все так или иначе опекали его когда-то, считая кем-то вроде общего младшего брата — и, как казалось Родольфусу, подхватили эту традицию и сейчас. Маркусу это, кажется, нравилось — вернее, представлялось естественным и не вызывало ни удивления, ни протеста. Он тоже, как и Родольфус, был едва жив, и по-прежнему мягок и тих, только вот, в отличие от него, насиделся в одиночестве и теперь предпочитал компанию, которую ему с удовольствием обеспечивал Ойген, не отходивший от него ни на шаг. И это удивительное постоянство нравилось Родольфусу, заставляя каждый раз улыбаться и с удовольствием наблюдать за тем, как оттаивает тот, с каждым днём становясь всё больше похожим на себя прежнего.

— Ты не устаёшь от него? — спросил ближе к концу первой недели Родольфус, когда все они сидели в летнем саду на солнце, по которому так стосковались в тюрьме.

— От Ойгена? — улыбнулся тот. — Нет, что ты… я так рад, что он рядом. Он лучше любого солнца и шоколада… а ты не рад ему разве?

— Его порой слишком много, — улыбнулся кончиками губ Родольфус. — И он слишком горяч. Он вообще — слишком. Но если ты рад — вопрос закрывается, — он прикрыл глаза и подставил лицо солнцу.

— Ты знаешь, — помолчав, сказал Эйвери, — я бы не пережил без него похороны, наверное. Да без всех вас…

— Да, — кивнул Лестрейндж, вновь открывая глаза и бросая быстрый взгляд на сидящего рядом с ним брата — тот рисовал что-то углём, держа на коленях папку, и, кажется, не замечал ничего вокруг. Родольфус перевёл взгляд на Маркуса. — Возвращение вышло весьма впечатляющим.

Они рассмеялись — Эйвери слегка нервно, а Лестрейндж-старший немного искусственно. Он вообще с трудом вспоминал, как принято выражать эмоции — возможно, потому и искал порой если не одиночества, то покоя, где можно было спокойно подумать и перестать отслеживать, насколько адекватно выражение его лица передаёт внутреннее состояние.

Они замолчали, и Родольфус погрузился в воспоминания о похоронах отца Маркуса.