Просто продолжать жить (гет)

Родольфус Лестрейндж сидел и смотрел на море — их море. Голубое море под белыми скалами… Впрочем, сейчас оно не было голубым, повторяя серый цвет отражающегося в нём осеннего неба. Ветер — холодный, сырой, пахнущий зимою и солью — пробирал до костей, но Родольфус не уходил, да и не чувствовал он сейчас этого холода. Больше всего на свете ему хотелось сесть в лодку и выйти туда — в эти серые с белым волны. Но нельзя… он понимал, что пока не готов. Руки его уже вполне действовали, но слушались плохо, а уж о серьёзном колдовстве пока и вовсе говорить было рано — какое тут море… Но как же хотелось.

Он сидел тут полдня — уже темнело, и нужно было возвращаться домой. Рабастан не любил оставаться вечерами один — и эльфы тут были не в счёт — но Родольфус всё медлил… и дождался брата, неслышно подошедшего к нему и молча севшего рядом.

— Холодно, — тут же сказал Родольфус, поворачиваясь к нему. — Пойдём домой. Ты замёрзнешь.

— Ты полдня тут сидишь, — проговорил Рабастан, внимательно на него глядя. — Давай подождём, пока стемнеет. Пожалуйста. Я тепло одет — и вот, — он протянул ему тёплый плащ. — Возьми, пожалуйста.

— Мне не холодно, — отозвался тот, забирая плащ и накидывая ему же на плечи. Рабастан улыбнулся и прижался щекой к его руке — Родольфус ответил быстрым ласковым жестом и накинул капюшон ему на голову. — А вот ты и вправду замёрзнешь. Тут такой ветер.

Он обнял брата за плечи, и тот прильнул к нему и положил голову на плечо. Так они и остались — молча сидели, глядя, как угасает день, и как постепенно исчезает на горизонте граница между водою и небом.

— Идём, — проговорил, наконец, Родольфус, когда темнота окончательно почернела. Встал, помог брату подняться и повёл его к дому.

С того дня, когда они окончательно вернулись сюда из Штатов, прошло всего чуть больше недели, и Родольфус всё никак не мог надышаться морем. Он даже не думал, что настолько скучает по нему — пока не вернулся и не побродил по берегу, дыша солёными брызгами и позволяя ветру забираться к нему под одежду и пробирать его до костей. Он всегда любил холод — и поэтому, наверное, и выжил всё-таки в Азкабане — и два проведённых в жаре, под ослепительным южным солнцем месяца породили в нём тоску по родным ветрам, и он никак не мог её утолить. Даже распахнутые на ночь окна в спальне не помогали…

Рабастан тоже радовался возвращению — и всё просил Родольфуса выйти в море на лодке, а тот лишь вздыхал в ответ и мягко отказывал, каждый раз заново объясняя ему, почему это пока невозможно. А назавтра разговор повторялся… Родольфус понимал, что брат делает это не со зла, понимал, что он просто нетерпелив — так же, как и когда-то в детстве — но эта просьба каждый раз отдавалась в нём болью. Впрочем, они каждый день подолгу гуляли по берегу, и Рабастану этого пока что хватало.

Прогулки эти обычно занимали часа два, а остальное время Родольфус делил между деловыми бумагами, в которых до сих пор разбирался, и домом с садом, которые тоже следовало привести в порядок. С садом было сложнее всего: он никогда в жизни им не интересовался, за исключением разве что яблонь, и теперь ему приходилось начинать почти с нуля. Впрочем, отчасти это было и хорошо: по крайней мере, ему было, чем себя занять, и можно было пока не думать о том, о чём думать Родольфусу совсем не хотелось.

О браке.

Он должен был сделать это, хотя даже мысль о том, чтобы вновь подпустить к себе женщину, скручивала его внутренности в ком и вызывала порой тошноту. Если бы можно было без этого обойтись! Родольфус думал о том, что будущую супругу, к примеру, можно было бы попросту отселить — и содержать их с наследником… но понимал, что это не выход. Он не мог отдать воспитание собственного наследника в чужие руки — да и нечестно и неправильно это будет. И потом… ведь это будет его ребёнок. Часть их рода… Он не считал, что сможет быть хорошим отцом — но знал, что приложит к этому все усилия. И, возможно, сумеет вырастить ребёнка достойным.

А потом он вспоминал сидящую у него на коленях Эйр, внимательно слушавшую его и иногда вдруг обнимавшую за шею и шепчущую:

— Я тебя полюблю, хочешь? — и ловил себя на мысли, что хочет… и хочет услышать эти слова и из уст собственного ребёнка.

И, может быть, даже самому…

Эта мысль вызывала у него почти панику — подпустить к себе кого-то ещё? Кому из тех, кто был ему дорог, его привязанность принесла хоть что-то хорошее? Он знал, что не умеет критично воспринимать близких — и понимал, что вряд ли уже научится. Значит… значит, нужно найти такую женщину, которая бы умела и любить, и заботиться о ребёнке — и, вместе с тем, могла бы быть, при необходимости, с ним достаточно твёрдой.

Такую, которая могла бы принять Рабастана и стать ему разом и сестрой и — отчасти — сиделкой.

Такую, которая бы не любила его, и не ждала ответной любви — но которая бы не искала её и на стороне.

Такую, которая… бывают, вообще, такие?

Конечно же, брак по сговору был способен дать некоторые гарантии. Родольфус собирался быть честен — предельно честен и с семьёй, и с возможной невестой. И всё же…

Он категорически не желал видеть в этом доме кого-то ещё. Гостей — из близких старых друзей, иногда — может быть. Но хозяйку…

Вот только выбора у него не было.

Вернее, был — но он не предполагал сохранения статус-кво.

Но пока дом был совсем не готов принять кого-то ещё, да и дела их были очень запутаны — и Родольфус, с удовольствием уступая этим разумным и правильным отговоркам, откладывал мысли о грядущем бракосочетании на потом и с головой погружался в заботы.

И когда как-то вечером из камина в их главном зале вышел Люциус Малфой с какой-то тетрадкой в руках, Родольфус встретил его почти с радостью: такое неожиданное явление вполне могло предвещать загадку или, по крайней мере, проблему, которую можно будет обдумать.

— Не разбудил? — весело спросил Люциус, символически стряхивая несуществующую сажу со своего рукава.

— Я не Асти и не ложусь с солнцем, — отозвался Родольфус. — Чему обязан?

— Я понимаю, что ты сейчас очень занят, — сказал Малфой. — Но ты говорил, что с удовольствием присоединишься к поискам той арки…

— Ты нашёл что-то? — с острым любопытством спросил Родольфус.

— Возможно, — уклончиво сказал Люциус. — Я нашёл один очень старый дневник, написанный совершенно чудовищным почерком, и там, кажется, есть кое-что.

— Чей? — Родольфус с откровенной жадностью глянул на тетрадку.

— Одного моего предка, — улыбнулся Малфой. — Николас был человеком довольно… своеобразным, — он вздохнул. — И слава о нём до сих пор идёт весьма спорная. У нас его не то, чтобы вспоминать не любят — но… в общем, после него имя это у нас в семье не встречается, — он рассмеялся негромко. — Как же я соскучился по твоему дому, — проговорил он, оглядываясь. — Одно из лучших мест в мире…

— Можешь тут прогуляться, — со сдержанным нетерпением сказал Родольфус. — А пока отдать мне дневник.

— Я тебе скопировал нужные страницы, — сказал Люциус. — Я как в юность вернулся… сколько мы у вас тогда времени проводили!

— А где ещё было? — усмехнулся Родольфус. — У тебя был отец — это сдерживало. У Уолла — дед, у остальных — тоже какие-то родственники… а мы тогда уже жили вдвоём, и я себя ощущал гостеприимным хозяином, — он улыбнулся. — А ведь я совсем забыл это чувство… самому странно, — добавил он с удивлением.

— Не хочешь никого видеть? — понимающе спросил Люциус.

— Не хочу, — не стал лгать Родольфус. — Есть несколько исключений — и ты среди них — но, в целом…

— Мы меняемся, — сказал Люциус, медленно обходя зал и прикасаясь рукой то к стене, то к развешанному на ней оружию, то к подоконникам. Родольфус шёл рядом и наблюдал за ним с едва заметной полуулыбкой, больше заметной в выражении глаз, нежели в привычно сжатых губах. — Когда я сейчас вспоминаю себя двадцатилетнего, мне порой хочется зажмуриться и сказать: «Нет. Это не мог быть я. Невозможно», — он обернулся к Родольфусу. — И должен сказать, что и в отношении гостеприимства я теперь тоже стал куда сдержаннее. Дом — это дом, и мне далеко не всегда хочется там видеть кого-то ещё. Никто не ждёт от тебя пиров и застолий — и даже приёмов.

— Да уж какие приёмы, — усмехнулся Родольфус. — Боюсь представить себе, что это было бы… тебе нравится? — спросил он, заметив, что Люциус второй раз обернулся на висящий на стене кинжал.

— С юности, — признался Люциус. — Но не вздумай дарить! — тут же добавил он. — Мне нравится его хотеть — считай, это почти что традиция.

— Как скажешь, — улыбка всё же тронула и губы Родольфуса. — Но если ты передумаешь…

— Не порти всё удовольствие! — оборвал его Малфой. — Не все мечты должны исполняться — порой они, исполняясь, мрут и лежат потом тихими трупами… я лучше буду каждый раз приходить сюда и вздыхать, ощущая, как ёкает сердце.

— Вот это и называется — знать толк в удовольствиях, — сказал Родольфус. — В тебе всегда было это — но то ли я забыл, то ли тогда ты до такого уровня не поднялся.

— Что ты, — улыбнулся Люциус, — тогда я был далёк от такого, как ты сейчас далёк от любви к попойкам… но к делу, — он вздохнул и обернулся. — Вернее, как раз к попойкам. Я набросал список тех домов, где мы в то время бывали — но он, конечно, не полон. Да и никто не сказал, что в то время ты везде бывал с нами.

— Я тоже вспоминал, — сказал Родольфус. — До списка руки пока не дошли, — но, в целом, ничего нового в плюс к тому, что мы нашли со Снейпом и Ойгеном.

— Те я включил, — Люциус достал из-за пазухи пергамент и разложил на столе. — Осталось все их вновь обойти… и побывать во всех возможных кладовых и подвалах.

— Подозреваю, что это может быть не так просто, — задумчиво протянул Родольфус. — Далеко не все те, кто с радостью принимал нас лет сорок назад, теперь хоть кого-то хотя бы на порог пустят. А некоторые не смогут этого сделать чисто физически.

— Не все, — скорбно помолчав, согласился с ним Малфой. — Но на то есть ещё Поттер. В конце концов, это же ему надо, — сказал он очень разумно. — Лично я не могу сказать, что горю желанием воскресить своего шурина, — он усмехнулся, — хотя чего, конечно, не сделаешь для того, кто вас вытащил…

— Я видел вас с Поттером, — возразил Родольфус. — Не стоит рассказывать мне, что дело лишь в благодарности.

— Теперь уже не только, конечно, — рассмеялся Малфой. — И потом, мы же родня — даже если учесть ту путаницу, что возникла в середине прошлого века.

— А ещё ты когда-то так хотел его получить, — напомнил Родольфус.

— Было, — легко признал Малфой. — И вот вдруг… но он интересный человек, Руди. И хороший.

— Ты дорос до интереса к хорошим людям? — усмехнулся Родольфус.

— Представь себе, — совершенно не обиделся Малфой — и вернулся к списку: — Итак, вот что у меня вышло…