Просто продолжать жить (гет)

С возвращением в Британию Лестрейнджи, Эйвери и МакНейр обязаны были, кроме всего остального, возобновить свои визиты к доктору Августу Паю. Родольфуса эти визиты пугали — и перед первым, куда они собирался идти, разумеется, вместе с братом, он весьма настойчиво попросил его:

— Асти, ты должен сказать целителю, что хочешь, чтобы я приходил с тобой. Что я нужен тебе в кабинете. Ты понимаешь?

— Ты боишься, — сказал Рабастан и сочувственно погладил его по щеке. — Он не кажется мне злым, Руди… он меня не обидит.

— Нет, конечно, — терпеливо сказал Родольфус. — Но я не хочу оставлять вас одних. Тебя он послушает — я прошу тебя, Асти. Пожалуйста, скажи так ему.

— Я скажу, — легко согласился он. — Не грусти только, пожалуйста.

Доктор Пай отнёсся к их совместному визиту с большим пониманием. Усадив старшего Лестрейнджа на диван, он повёл младшего смотреть детские рисунки за широкий небольшой столик, рядом с которым стояло два детских стульчика, на которых они с Рабастаном и устроились. Тот, взяв папку, сразу начал что-то разыскивать в ней — а когда нашёл, разложил на столе несколько детских рисунков, один из которых Родольфус узнал: та самая картинка с девочкой-птицей.

— А вы могли бы ей кое-что передать? — спросил Рабастан, заглядывая Паю в глаза.

— Смотря что, — дружелюбно улыбнулся ему целитель. — Что именно?

— Вот, — Рабастан вынул из-за пазухи свёрнутый в трубку лист и отдал его целителю. Тот развернул — и, удивлённо вскинув брови, спросил:

— Это вы нарисовали?

— Для неё, — кивнул Рабастан. — Да. Вы отдадите?

Родольфус вытянул шею, пытаясь увидеть рисунок, и закусил губы. Почему Рабастан ничего ему не сказал? Это было неожиданно обидно — до комка в горле, и сколько бы он ни твердил себе, что Рабастан вовсе не обязан посвящать его во все свои замыслы, легче ему ни капли не становилось.

— Отдам, — пообещал Пай. — Как красиво, — он покачал головой. — Я никогда не видел вблизи такие рисунки. Портреты и картины — да, доводилось. Но чтоб рисунок…

— Так это не важно же, — удивился Рабастан — и, вдруг подняв голову, посмотрел на Родольфуса. — Прости! — тут же вскинулся он, и тот с досадой сообразил, что брат понял его состояние. — Можно? — Рабастан взял из рук Пая рисунок и, почти подбежав к Родольфусу, протянул ему. — Я только утром нарисовал и не успел сказать тебе просто, — виновато проговорил он, заглядывая брату в глаза.

— Что ты, — Родольфус стиснул его руки. Мерлин, как же не вовремя! — Всё хорошо, — как можно ласковее проговорил он. — Мне просто было любопытно — и всё. Как красиво, — проговорил он, заставляя себя посмотреть на пергамент, на котором была нарисована птичья стая. Птицы были самые разномастные — от овсянки и воробья до орла и большого чёрного ворона, с любопытством заглядывавшего за край страницы. — Столько птиц… зачем это? — очень стараясь, чтобы в его голосе не было ничего, кроме ласкового любопытства, спросил он.

Но обмануть брата у него не получилось.

— Просто, — тихо сказал Рабастан, виновато опуская голову. Родольфус увидел, как ему на колено упала крупная капля и, наплевав на Пая и на все условности, притянул брата к себе и, обняв, прошептал горячо:

— Прости, Асти. Я просто нервничаю — и был неправ. Забудь, пожалуйста, — Рабастан разрыдался, и Родольфус, понимая, что скрывать от Пая уже совсем нечего, от этой мысли успокоился вдруг, и теперь просто тихо гладил брата по голове и шептал утешающе: — Не плачь, мой хороший, не надо. Я был совсем неправ. Всё хорошо, Асти…

Доктор Пай тихо сидел за столиком, никак о себе не напоминая, но Рабастан вспомнил про него сам — затихнув, он посидел какое-то время, опираясь о плечо брата, а потом поднял голову, посмотрел на него серьёзно и грустно спросил:

— Я всё испортил, да?

— Вовсе нет, — Родольфус покачал головой. — Всё это не важно. Будет как будет, — он улыбнулся ему немного печально, но успокаивающе.

— Прости, — попросил Рабастан. — Я просто… я не успел подумать. Прости…

— Всё хорошо, — Родольфус опять улыбнулся и попросил: — Расскажи мне лучше про твой рисунок. Почему так много птиц?

— Чтобы она выбрала себе одну, — Рабастан улыбнулся сквозь ещё блестящие на глазах слёзы. — Я потом ей её нарисую отдельно — специально… какой бы она была, если бы получилось, понимаешь?

— Кто был? — качнул головой Родольфус.

— Девочка же, — сказал Рабастан нетерпеливо. — Девочка, которая хочет быть птицей — но не будет никогда… помнишь?

— Д-да, — не слишком уверенно ответил Родольфус.

И вправду — был же такой разговор в прошлый раз… в самом деле — была речь о девочке, которая что-то там такое нарисовала…

— Посмотри, — Рабастан порывисто встал и, взяв брата за руку, потащил его к столику. Доктор Пай тут же любезно придвинул небольшой пуф, и Родольфус, махнув рукою на своё намерение держать лицо и хотя бы казаться целителю как можно более нормальным, сел рядом с братом и уже со вполне искренним любопытством посмотрел на разложенные на столе рисунки. — Видишь? Вот так она — девочка, а вот так, — он повернул лист, — птица. Я нарисовал тех, кто похож на этот силуэт — может быть, она узнает кого-нибудь, и тогда я ей нарисую её по-настоящему…

— А это разве не по-настоящему? — с интересом спросил доктор Пай.

— Здесь они все просто птицы, — охотно пояснил Рабастан. — А я нарисую специально для неё… может быть, её это немного утешит.

— Может быть, — кивнул Пай с признательностью.

— Это грустно, когда тебя не любит никто, — почти прошептал Рабастан.

— Полюбят ещё, когда вырастет, — попытался утешить его Родольфус.

— Но грустно же ей сейчас, — возразил Рабастан. — Скажите ей, что она тоже может мне нарисовать что-нибудь! — попросил он Пая. — Пожалуйста!

— Я скажу, — кивнул тот. — Вы мне говорили в прошлый раз, что, возможно, могли бы подсказать кое-что, — сказал он, — если бы посмотрели некоторые другие рисунки. Вы не передумали, Асти?

— Нет, — улыбнулся тот. — Нет, конечно — давайте!

Пай отлевитировал на стол стопку тоненьких папок и, положив её перед ним, попросил:

— Посмотрите. Если не выйдет — ничего страшного.

Рабастан кивнул и, открыв первую папку, начал аккуратно раскладывать рисунки на столе — а Пай, тем временем, обернулся к Родольфусу.

— Я вижу, вы уже в куда лучшей форме, — сказал он, глядя то на него, то на приборы на столе. — Я правильно понимаю, что палочка у вас уже есть?

— Есть, — кивнул Родольфус. — Показать вам?

— Не обязательно, — довольно неожиданно сказал Пай. — Трудно колдовать?

— Нет, — почти честно ответил Родольфус. — Я забыл очень многое, конечно — но то, что помню, выходит легко. Хотя я пока не пробовал ничего слишком сложного.

— Покажете что-нибудь? — попросил Пай. — Не обязательно прямо сегодня, — добавил он тут же, но Родольфус уже вынул палочку и смотрел на него вопросительно:

— Что именно?

— Что-нибудь мирное, — улыбнулся Пай. — Мы же не хотим напугать вашего брата. Чары, трансфигурация — что вам больше понравится.

Родольфус кивнул и, сосредоточившись, превратил стоящую на кофейном столике чайную чашку в маленького белого кролика. Тот дёрнул розовым носом, потом ушами — и, спрыгнув на пол, поскакал к стоящему в углу большому горшку, в котором росло небольшое деревце.

— Замечательно! — очень довольно улыбнулся Пай. — Прекрасное владение палочкой. Я вижу, вы немало работали.

— Я хочу вернуться к нормальной жизни, — сказал Родольфус. — И вернуть опеку над братом. Конечно же, я работал.

— Я надеялся, что вы, в большей степени, отдохнёте, — сказал Пай. — Выглядите вы замечательно — но, судя по тому, что я увидел сейчас, отдыхали вы мало.

— Я наотдыхался в тюрьме на всю оставшуюся жизнь, — усмехнулся Родольфус. — Даже если я проживу ещё лет сто, проведённых там тридцати пяти лет мне вполне хватит.

— Я думаю, вполне проживёте, — оптимистично сказал ему Пай. — А можно спросить? — он поглядел на него с очень искренним любопытством. — Хотя я и не должен задавать вам таких вопросов.

— Спрашивайте, — кивнул Родольфус, хотя ему очень хотелось ответить категоричное «нет».

— Там, в камере, — заговорил Пай, — у вас ведь должны были случаться выбросы.

— Было, да, — признался Родольфус, не увидевший в этом вопросе никакого подвоха. — Мне потом приходилось долго спать почти на полу, — он слегка усмехнулся.

— Почему? — спросил Пай с любопытством.

— Сгорало всё, — коротко ответил Родольфус. — Или взрывалось. Я так раза три кровать разносил — и потом долго спал на её останках. Но это было и к лучшему, полагаю, — добавил он.

— Потому что уходила лишняя магия? — понимающе спросил Пай.

— Да, — кивнул Родольфус. — На выбросы — и лечение ожогов. Я ведь сам обгорал тоже — особенно руки, конечно. Но, как видите, шрамов нет, — он вытянул руку. — Их и не было — кожа всегда вырастала чистой.

— А у меня было море, — вдруг сказал Рабастан, который, казалось, вообще их не слушал и был полностью погружён в разглядывание детских рисунков. — Меня даже несколько раз в разные камеры переводили — и всё искали щели в стене, — он рассмеялся. — А их не было, — он широко улыбнулся.

— Ты скучал по морю? — понимающе спросил Родольфус.

— По нашему — очень скучал, — Рабастан вздохнул. — Я звал его — и порой оно слышало. А ещё у меня иногда камни слегка оживали, — с удовольствием продолжал он. — И тогда казалось, что внутри них кто-то есть… но кто — я так никогда и не видел.

— Тебе не было страшно? — спросил Родольфус.

— Совсем нет, — успокоил его Рабастан. — Там же было очень скучно… и плохо, — добавил он вдруг — и, замолчав, отвернулся и вновь занялся рисунками.

Родольфус взглянул с тревогой на Пая, но тот не стал продолжать этот разговор, а вместо этого спросил:

— Ну что — можете уже сказать что-нибудь?

— Я? — Рабастан вновь на него посмотрел. — Да — я могу. Вот, к примеру…