Яркий (джен)

Яд василиска — прозрачный, как Веритасерум, переливался по тонкой, плоской, встроенной в клинок колбе. Вложив конец кинжала в ножны, Гарри любовался им с некоей смесью любопытства и ужаса. Он понимал, что держал в руках чистейшей воды смерть — в коротеньком, даже игрушечном на вид оружии.

— Сколько здесь? — спросил он.

— Десятая часть жидкой унции, — почти небрежно сказал Снейп, с интересом рассматривая ремень-патронаш с вложенными в него небьющимися флаконами. — С системой дозировки и подачи на лезвие минимальной летальной дозы.

Гарри почувствовал, что ноги стали держать его куда менее уверенно, и опустился на диван.

Десятая часть жидкой унции… Если смертельная доза яда василиска приравнивалась к тридцатитысячным… Гарри в мантии-невидимке, просто касаясь этим ножом здесь и там, едва заметными проколами кожи мог в одиночку в считанные часы не оставить в живых…

— А население Магической Британии?

— Если вы про волшебников, то их двадцать пять тысяч, — усмехнулся Снейп. «Всего?!» — подумал Гарри.

…не оставить в живых ни одного мага во всей Магической Британии. При условии их полной доступности, конечно. И яд ещё остался бы.

— Откуда у вас это? — спросил мальчик, вкладывая нож в ножны, пряча его под рубашку и подсчитывая срок в Азкабане, который ему светит, если артефакт на нём обнаружат и просканируют. — Ведь василиски давно вымерли.

— Тёмный Лорд как-то раз подарил за особенно хорошо сваренную сыворотку, вызывающую страшные кошмары и видения у того, кто её пьет, — усмехнулся Снейп. — Это было на последних курсах Хогвартса. У меня сложилось впечатление, что он знает, где найти этот яд и в наше время, будто тот чуть ли не под ногами у него лежит. Во всяком случае, капля, потраченная на тестовые реакции, позволила безошибочно идентифицировать это именно как яд василиска. Впрочем, я никогда не ставил слова Тёмного Лорда под сомнения — вплоть до… Нескольких месяцев перед его… — Снейп замолчал на мгновение. — Пропажей. — Он как будто погрузился в свои мысли. — Было любопытно посмотреть на уникальную реакцию проверочного состава. Он окрасился в пенистый ярко-желтый, а затем в глубокий изумрудно-зелёный цвет. Только яд василиска реагирует так. Не мог отказать себе в этом удовольствии и потратил целую каплю.

— Вы могли бы изготовить зелья потрясающей силы, но выбрали вложить яд в нож, — констатировал Гарри.

— Да, — ответил Снейп. — Потому что я знаю, что это нужнее.

По жилам Гарри пробежал холодок.

— Вы же не думаете, что…

— Я полагаю, — медленно промолвил Снейп, — вы помните разговор о крестражах, который состоялся у нас мельком в Косом переулке. — Гарри кивнул. — Это была не праздная беседа, Гарри. Вам придётся иметь с ними дело. Кинжал — не боевое оружие, поэтому он и на цепи. Ни одна живая душа не должна знать, что он у вас. Яд василиска…

— Это самый жуткий яд, страшнее любых других, и сильнейший волшебный ингредиент, противоположный по действию и мощности добровольно отданной крови единорога, но нейтрализующийся только слезами феникса…

— Верно, — сказал Снейп. — Но в ваших книгах я также выяснил, что это единственное из доступных вам сейчас средств, которое позволит уничтожить крестражи. Поэтому заказал у гоблинов этот нож с алмазной колбой.

Гарри сглотнул тугой ком в горле, отгоняя от себя соображения, вопросы вроде «сколько годовых зарплат Снейпа ушло на этот кинжал?». Хуже было только от мысли, что он вовсе не хотел уничтожать крестражи.

Вокруг ёлки всё так же кружился снег. Чтобы отвлечься, Гарри посмотрел на окно; повинуясь его мысли, по мутному стеклу поползли ледяные узоры, из которых получилась изумительно детально проработанная картинка с заснеженными елями и скованным льдом озером, по которому, оставляя длинные следы, прыгали маленькие зайцы, — точно это была открытка, а не окно.

— Вы сказали, — осторожно начал мальчик, — что в основном Тёмный Лорд… Был адекватным.

— Да, — Снейп потёр переносицу. — Я рассказывал вам о том, что неугодных убивали. Это… Отчасти верно. Но началось далеко не сразу, и вовсе не потому, что он сам так захотел или заставлял кого-то. Если хотите, я могу распространиться. Правда… Не ожидал, что эта тема будет центральной в Рождественский вечер.

Он вообще не думал, что они задержатся в этой квартире надолго.

— Хочу, — сказал Гарри, подавшись вперёд. Снейп щёлкнул пальцами и где-то на кухне зашипел чайник. Устроившись в своё привычное кресло для чтения, профессор махнул Гарри рукой, чтобы тот пересаживался с дивана в соседнее. Включил лампу, потянув за латунную цепочку. Махнул рукой, и в камине слева от его места вспыхнул огонь.

— Было время, — задумчиво проговорил Снейп, — когда то, что стремительно обратилось в Пожирателей смерти всего за несколько месяцев, сформировалось как… кружок по интересам. В него входили самые разные люди, но в основном — наши старые однокурсники и знакомые знакомых. Дети многих из них учатся сейчас с вами на одном факультете. Входил в него и я. А главным был Том Риддл. Больше всего на свете его увлекало разгадывание загадок и постижение нового — как вас. У него было огромное количество конспектов чуть ли не самого Салазара Слизерина... и многих других магов прошлого, имён которых мы даже не слышали, хотя вещи они творили и записывали невообразимые. Том любил не только разгадывать, но и загадывать загадки. Он их нам загадывал, давал рецепты, а мы приносили различные решения. Я — в зельеварении, Антонин Долохов — в ритуалистике, Люциус Малфой — в рунах… И так далее. Затем мы обсуждали, улучшали все эти результаты. Он был мастером во всех областях, но самым главным его умением было находить ответы на абсолютно любые вопросы касательно магии. Он мог парить над общими теориями, зорко высматривая и безошибочно пикируя, хватаясь за точные связи между конкретными практическими явлениями. Это заражало. Всем хотелось проводить с ним дни напролёт, забывая о прочем.

— На определённых уровнях развития волшебник понимает, что магия любой сложности не имеет цвета — это механизм или инструмент, который может как навредить, так и значительно улучшить жизнь. Но Тому Риддлу больше всего было интересно просто разбираться в общем устройстве, делясь тем, что получается. Возможно, он делал что-то тёмное где-то сам по себе, экспериментировал на стороне. Он создавал крестражи, но я узнал об этом гораздо позже. Почти всё время он был для нас просто нестареющим, застывшим в двадцатипятилетии Мастером и… Мы восхищались.

Снейп проделал кистью руки ленивую петлю в воздухе и из кухни — в опасной близости от дверного косяка — выплыл чайник. Помедлив, приземлился на столик между ними. Гарри встал и решительно прошёл на кухню, взял с сушилки две старые фарфоровые чашки и бросил в каждую по щепотке заварки из жестянки с крупной надписью «ЧАЙ», рядом с которым стояла точно такая же по форме, но с надписью «КОФЕ». Были на столе и другие, побольше и поменьше: «МУКА», «ОВЁС», «СОЛЬ», «САХАР», «ПАСТА». Стояла пыльная бутылка с оливковым маслом. Вообще на всём, кроме банок с чаем и кофе, был заметный слой кухонного жира.

Со струей кипятка по комнате разлился запах смородинового листа, как будто чай был ароматизирован. Но нет, это был специальный сорт: профессор покупал его у определённого торговца китайским чаем в Лютном.

— Примерно за полтора года до вашего рождения в нашем кругу стали возникать… возмущения. К тому моменту некоторые участники были как бы в эйфории от того, что узнавали, и их охватила страшная жадность. Особенно это касалось Лестрейнджей и Блэков… И ещё нескольких очень важных и влиятельных персон. Они стали параноидально выспрашивать у Тома, что будет, если эти знания станут доступными многим, а не только им. Он отвечал тогда, что это его мечта, потому что волшебная часть Британии совсем небольшая, и он полагает, что каждый волшебник вправе овладеть всем, что позволит выжить ему в мире, тесно связанном с маггловским, в десятки тысяч раз численно превышающим наш.

Гарри подумал о своём кинжале, которым можно было бы отравить всё человеческое население магической Британии, и мысленно согласился с абсолютной справедливостью такой мечты.

— Примерно с этого всё и началось, — сделав глоток чаю, глухим голосом продолжил Снейп, как бы через силу. — Его стали стыдить, на него злились, говоря, что есть недостойные… Что не для того они рылись в родовых библиотеках, чтобы грязнокровки получили эти знания на блюдечке. Он пытался объяснить, что очень многое из пройденного нами недоступно большинству не из-за происхождения, а из-за недостатка интереса, времени, навыка, и что тяжелая работа и долгий, утомительный путь до знания многим не по силе из-за жизненных обстоятельств. У большинства магглорожденных, говорил он, просто не хватит ресурсов вроде библиотек или тренировочных кабинетов, чтобы освоить все на практике, и только те, что работали бы на развитие магических знаний беспрерывно, как бы живя этим в замкнутой системе, будучи преподавателями и вечными учениками одновременно, могли бы действительно освоить материал и работать с тем, что узнавали мы с его подачи… Однако он также говорил, что в Хогвартс для него путь закрыт, поэтому это всё пустое.

— Наше общество раскололось на две неравные части. Очень маленькая — поддерживала взгляды Тома. В целом, это были я, Люциус и Антонин. Малфой… Был глубоко уверен в том, что сложные магические нюансы и связки логических цепей на сотни звеньев могут привлекать только тех, кому это надо не для развлечения или забавы. Он считал, что идти в такие дебри для изучения нескольких сложных проклятий, чтобы использовать их потом против своих же значительно более сильных учителей — верх наивности и идиотизма, и люди с такими целями быстро бы бросили учёбу. Долохову было просто… плевать на каких-то там «других» и на политику. Он считал, что смысл любого поиска — в гибкости мозга, и больше всего ему нравилось тренировать эту гибкость, какой бы материал ни подвернулся. Бросался на всё, как голодная собака. А мне… Я всегда любил зельеварение и ментальные науки и просто хотел стать лучшим, понимая, что другой такой источник — не столько готовых знаний, сколько готовых загадок — вряд ли отыщется когда-то. Остальные считали нас дураками.

— И в какой момент невинный кружок по интересам превратился в общество убийц?

— В один из тех дней, когда значительно большая его часть стала особенно категорично обвинять Тома в слабости и недальновидности. Я… Помню этот вечер. Это было… Непередаваемо. Никто не был готов к тому, что последовало. Том выслушал их обвинения с каменным лицом, оторвавшись от сложного рисунка, объясняющего магическое строение гоблинского кузнечного станка, который он хотел воссоздать без помощи гоблинов. Потом… Он сказал «хорошо».

Снейп надолго прервался, потягивая чай.

— И что дальше?

Глядя на то, как профессор задумался, Гарри нетерпеливо поёрзал в кресле.

— Произошедшее было… Совсем нехорошо. Если хотите, я вам… покажу.

С этими словами профессор встал из кресла и подошёл к лестнице на второй этаж, пропуская Гарри вперёд. Тот отставил чашку и взлетел по скрипящим ступенькам, смахивая рукой пыль с перил. Второй этаж, как можно было разобрать благодаря тусклым отсветам с первого, состоял из очень маленького тупикового коридора, в углу которого хватало места только для небольшой кучи старого хлама вроде нагроможденных дощатых ящиков, на которые Гарри с разбегу чуть не повалился, но вовремя удержал равновесие. Кроме этих ящиков площадка была длиной ровно в проёмы двух дверей: направо и налево. Снейп толкнул рукой дверь направо и пропустил Гарри в комнату.

То была небольшая комната со скошенным потолком и единственным окном. Слева от входа, в узкой части, у стены, — стояла кровать, справа — шкаф с несколькими потрёпанными книгами, узкий шифоньер: на пару-тройку вешалок с мантиями, не больше; письменный стол и простой деревянный стул. Стол-бюро был единственным предметом мебели, который можно было бы назвать добротным: в нем были даже выдвижные ящики. Сверху на рабочей поверхности лежала какая-то доска. Взмах руки — и доска плавно, как обложка книги, открылась, а из полости под ней выплыла довольно большая, грубо вытесанная в цельном куске камня нешлифованная каменная чаша, которая тут же поплыла в сторону двери на безопасное расстояние, чтобы дать доске снова закрыть выемку в столешнице. Когда чаша подплыла обратно и встала ровно по центру стола, Снейп приглашающе махнул Гарри рукой.

— Самодельный Омут Памяти, — с чем-то вроде гордости сказал он, проводя пальцем по ободку чаши. Присмотревшись, Гарри увидел аккуратно выгравированные в камне руны, испещрившие бока каменного блока. Единственной гладкой, отполированной частью Омута оказалась самая серединка чаши, — в эту часть вместилось бы разве что полкружки воды. — Подарок Люциуса. Итак…

Коснувшись палочкой виска, он сосредоточенно вытянул серебристую ниточку воспоминания и бережно поместил её в гладкое ложе.

— Всё, что нужно, это поместить лицо над Омутом так, чтобы глаза оказались ниже краёв чаши.

— Вы… Тоже там будете?

— Разумеется.

Гарри склонился над чашей, опираясь на каменные углы. Сначала он видел только маленькое облачко воспоминания в чёрном камне чаши, а когда его лицо пересекло ободок, всё растворилось в туманной белизне, она окружила его и, казалось, распространилась на все триста шестьдесят градусов. И тут Гарри почувствовал, как будто кто-то взял его за грудки и с нечеловеческой силой дёрнул вперёд. Он было инстинктивно отпрянул, испугавшись, что таким рывком собьёт не только чашу, но и всю мебель в комнате, но почувствовал у себя на плечах крепкую хватку профессора.

— Не пугайтесь, — сказал тот. — Летим. Разожмите руки.

Гарри разжал пальцы, которыми стискивал край чаши, и ему показалось, что мир завертелся под ногами. Точка опоры исчезла. Туман поглотил их. Ощущение было куда хуже, чем при аппарации: он знал, что на самом деле стоит в комнате, но ощущал, будто мозг совершенно игнорирует этот факт. Как если бы он знал, что спит стоя, наклонившись, но сон, в котором он летит, переворачиваясь в воздухе, заглушал бы при этом ощущение реальности. Как раз когда Гарри хотел взвыть от раздирающих его противоречий, туман рассеялся, а они с силой приземлились на очень красиво украшенный деревянной мозаикой пол, и только железная хватка Снейпа не позволила Гарри упасть мешком. Впрочем, возможно, это было бы даже приятно. Гораздо приятнее, чем полёт.

— Добро пожаловать в Малфой-мэнор, — сказал Снейп. — Нас никто не видит и не слышит.

Гарри оправился от потрясения и огляделся по сторонам. Место, куда они попали, было похоже на… Домашнюю библиотеку очень-очень богатых людей. Высокие окна-арки, находящиеся с противоположной от их места приземления стороны, украшали тяжёлые бархатные шторы. За длинным столом из морёной лиственницы собралось больше двадцати человек. Из них Гарри узнал Снейпа — то ли старшекурсника, то ли недавнего выпускника — и того, кого невозможно было перепутать с другими, зная Драко, — Люциуса Малфоя. Они сидели бок о бок, рядом с самой главой стола, где над пергаментом склонился ещё один молодой волшебник, явно отвечающий за пометки на большой грифельной доске, исчерченной рунами и странными символами. Доска стояла близко к окну, и волшебник взмахом руки призвал её к себе. Сердце Гарри забилось часто-часто, и он пошёл вдоль стола, забыв о неудобствах и не вслушиваясь в раздражённые рассуждения людей с другого края.

Том Риддл был изящен в своей увлечённости; он не глядя, не морща лба, делал пометки на доске; мел сам собой танцевал по ней, углубляя Люциуса в размышления каждым штрихом. Гарри всматривался в лицо Тома и не находил в нём никакого изъяна кроме, разве что, глубоко залегшей где-то внутри черепа на затылке и просвечивающей во взгляде ледяной печали, которую во всём прекрасный маг превратил в часть своего очарования.

Гарри не мог поверить, что наконец-то увидел его собственными глазами. Он попытался вслушаться в их с Люциусом диалог, но тут как раз началось то, ради чего Снейп пригласил его посмотреть воспоминание.

— Эй, Том, — сказали с того краю стола. Громко, неприятно, развязно. Как будто сломав своим окриком тонкое волшебство мысли, которую маг разворачивал перед Люциусом. Мел замер. Том спокойно поднял глаза и внимательно всмотрелся в позвавшего. Гарри захотелось отыскать его и ударить, но искать не пришлось, а ударить бы не получилось. Отодвинув деревянное кресло с высокой резной спинкой, нарушитель спокойствия сам встал из-за стола. Все глаза обратились к нему, повисла опасная тишина. — Послушай, сколько ещё мы будем здесь сидеть без дела, Том?

— По-моему, это дело, — с достоинством ответил Том, грациозно указав рукой на доску. — С такой установкой мы сами сможем изготавливать вещи гоблинским способом, и нам не потребуется их помощь в создании оружия или артефактов. По-твоему, это не дело, Рабастан?

Названный Рабастаном снисходительно улыбнулся.

— Послушай, Том, — сказал он, как будто разговаривая с кем-то умственно отсталым. — Мы сидим здесь, столько людей, изучаем это всё уже не один год, почти каждый вечер… А ради чего? Что мы хотим добиться?

— Мы изучаем, чтобы ощутить высшую магическую гармонию. Чтобы создать что-то, что сможет заставить людей по-новому воспринимать то, что они используют не задумываясь, каждый день. Чтобы они увидели, что все виды колдовства всех магических рас — это на самом деле очень сложные рекомбинации тех же элементов, Рабастан. Чтобы разработать по каждой из ветвей схему рекомбинирования и почувствовать настоящие магические токи, уча этому других.

Гарри слушал с восхищением. Его чувства разделял бледный, темноволосый человек, сидящий напротив Люциуса, и по одежде похожий на графов из тётушкиных фильмов. Он живым, горящим взглядом смотрел на Тома Риддла и, казалось, готов был драться с несогласными на дуэли. Гарри решил, что это тот самый Долохов, которого упоминал Снейп.

Больше, впрочем, никто так впечатлен не был. Снейп-студент с замороженным видом слушал, думая о чём-то своём; Люциус упёрся взглядом в стол, как будто пережидая дискомфортный момент обещавшей быть приятною встречи. На дальнем краю стола некоторые пожимали плечами, копируя снисходительную улыбку Рабастана.

— Но, Том, — продолжил наседать Рабастан, — кому это может быть интересно?

— Всем, — бесхитростно ответил Том.

— Послушай, мы здесь сильные, опытные маги, знаем огромное количество боевых заклинаний, почему бы нам просто не попробовать себя… Ну, в деле?

Том легонько поднял брови.

— Я так понимаю, вы с Рудольфусом и Амикусом периодически меняете очередь, чтобы мне не надоедало отвечать одному и тому же, — холодно сказал он. — Я не считаю необходимым куда бы то ни было прикладывать силу. Мы собрались здесь не для этого.

— Послушай, — раздался ещё один голос, и где-то напротив Рабастана встал ещё один человек. — Мы уже очень много знаем. Правда. Нам достаточно.

Уголки рта Тома дрогнули.

— Тогда вас ничто здесь не держит, Корбан, — безапелляционно отрезал он мягким, как шаги кошки, голосом.

Тишина обратилась в сталь. Вероятно, миниатюрные наручные часы Люциуса было слышно и Рабастану.

Тот, кого Том назвал Корбаном, уходить явно никуда не собирался.

— Как бы не так, — сказал он, усмехаясь. — Мы доверились тебе, Том, думая, что ты станешь нашим лидером, нашим источником знаний, и поможешь нам. Поможешь добиться того, чего мы хотим: власти, денег. Поможешь избавить магический мир от грязной крови при помощи чистой, древней магии. А что мы здесь получаем? Ощущение собственной никчемности, неспособность применить на практике всё то, что мы узнали. Это… Позор.

— Мы обсуждали это. Я говорил, каково моё мнение. В магической Британии не так много человек, чтобы…

— Да какая разница, — перебил Корбан. — Мы выбрали тебя. Веди нас. Всех нас!

Гарри видел, как Малфой на какую-то секунду изменился в лице. Зрачки расширились: он явно не предполагал, какой оборот этот вечер примет. Снейп из прошлого выглядел так, будто хотел провалиться сквозь стул и исчезнуть.

— Хорошо, — тихо прошептал Том, и в этом «хорошо» как будто прозвучал отклик одновременно на все предыдущие оскорбления Корбана, Рабастана и других. Глядя как будто внутрь себя, Том рассеянно махнул рукой, и с доски пропал весь их сложный чертёж — продукт работы явно не одной недели. Малфой приложил руку ко рту.

В гробовой тишине мел поднялся и стал плясать по доске снова, стуча, точно маленький судейский молоточек перед вынесением приговора, и вырисовывая странный знак: череп, из которого, извиваясь в форму искаженного скрипичного ключа, выползала разинувшая пасть змея.

— Сейчас все желающие подойдут ко мне, и… я нанесу вам эту метку на предплечье, — проговорил он всё тем же отстраненным голосом. — Это позволит вам держаться друг друга во время ваших… Как там, Рабастан? Практических занятий.

Противоположная часть стола восторженно загудела.

— Люциус, есть ли у тебя татуировочные иглы и чернила? — спросил Том, игнорируя шум. Люциус позвал домовика, и целая шкатулка костяных игл была доставлена спустя считаные секунды вместе с баночкой чернил. — Вытяните руки, все желающие. Ваши предплечья?

Иглы, повинуясь движению его мысли, вылетели из шкатулки и, как будто торопясь, стали носиться к чернильнице и предплечьям: всех, кроме Малфоя, Снейпа и Долохова. Действо заняло несколько минут. Том взмахнул рукой и что-то прошептал. Черепа вспыхнули зелёным и стали из тонких линий яркими, чёрными татуировками. Раздались сдавленные стоны: это резкое финальное запечатывание было явно неприятнее иглы.

— И ещё одно. С этой минуты вы будете звать меня иначе.

Мел дрогнул, выводя «Том Марволо Риддл».

— Вот уж не думал, что школьные забавы над собственным именем догонят меня когда-то, — пробормотал Том едва слышно, как будто рассеянно. Но слышал Снейп — слышал и Гарри. Том щёлкнул пальцами и буквы сменили места, сложившись в знакомое всем «Лорд Волдеморт». — С этой секунды…

— Том, — неуместно-весело сказал Рабастан. Том сделал быстрый жест рукой, в которой — видимо, выскользнув из рукава — вдруг оказалась палочка. Сверкнула белая вспышка, и Рабастан свалился обратно на стул, задыхаясь от немого хохота. Стоявшие рядом маги отшатнулись.

— Я же сказал, — не повышая голоса, промолвил Том. Мел на доске методично обвёл слова «Лорд Волдеморт» несколько раз. — Теперь только «мой Лорд», Рабастан. И будь благодарен, что это всего лишь щекотка, дорогой… Практик.

Всё заволокло туманом, и Гарри снова поглотило ощущение неприятной невесомости. Но подумать он об этом не успел, оказавшись выброшенным в реальность, в комнату Снейпа, и цепляясь за край стола.