Яркий (джен)

— Зачем вы подожгли шкаф Тома, когда пришли за ним в приют перед первым курсом, профессор? Он рассказывал мне о своём детстве.

Гарри уже третье утро подряд вставал ни свет ни заря и завтракал у Дамблдора в кабинете. Он избегал столкновений с Драко один на один. Это было шестое января, последний день каникул, и Большой Зал наполнялся шумом приветствий большинства приехавших с каникул ребят; надо было встретить Гермиону и Рона, но ему казалось, что за время каникул между ними пролегла пропасть ещё больше, чем она была раньше, и он сомневался, что хочет видеть в их глазах разницу. Он мучительно желал сохранить ощущение, что Гермиона его друг, как было сказано в её письме. Чёрный свитер, связанный мамой Рона, покалывал кожу сквозь футболку. Это заставляло думать о том, что они, наверное, уже в Большом Зале, — хорошо, если совсем не думают о нём. Идеально, если бы совсем забыли — только бы не видеть непонимания.

— Зачем..? Это не тот вопрос, Гарри. Когда ты имеешь дело со злом, лучше всего спрашивать себя «почему». Чаще всего зло — это реакция, а не нечто, имеющее цель. Конечно, цель часто ставится при этом, но не стоит обманываться. Она уводит в сторону от причины, выяснять которую — значительно продуктивнее во всех смыслах.

— Если зло — это реакция…

— Это реакция ума на раздражитель в виде поступков других людей, Гарри. Оттого злые люди часто уверены в том, что действуют исключительно рационально. Они и правы, и не правы одновременно: правы в том, что последовательность их действий подчинена логике и расчётливым соображениям. Неправы в том, что, если бы не было запущено эмоциональной, а не рациональной реакции на некое событие или явление, они, скорее всего, и не стали бы выстраивать эту цепочку.

— Тогда что такое добро, сэр?

— Я не знаю. Но думаю, что это реакция сердца.

— Простите, профессор, но… Чем одно отличается от другого?

— Может быть, тем, что добро зачастую исключает самого делающего из круга тех, кому дело необходимо, не приносит ему выгоды, но требует серьёзной внутренней жертвы. Нет ни причины, ни цели, которые бы внятно объясняли предпринятые действия и были бы этой жертве соразмерны. Ум реагирует на недостаток или дисбаланс, сердце действует от избытка. Но, понимаешь ли, не все люди слушают своё сердце. Многие совмещают сердечное чувство с умом, и зло оказывается не таким явным, но всё же злом.

Гарри некоторое время сосредоточенно смотрел в одну точку.

— Сэр…

— Очень сложно объяснить, и я боюсь ввести тебя в заблуждение. В конце концов, не так давно, — профессор Дамблдор осёкся и приподнял брови, — когда твои дедушка с бабушкой уже закончили школу, но мама с папой ещё не появились на свет, была написана книжка, в которой одному мальчику-магглу пообещали волшебную палочку, которая сделает его волшебником. Он мог её получить при условии, что сможет сделать три бескорыстных добрых дела подряд. У мальчика с этим возникли большие трудности, и, когда он получил палочку, то натворил с ней много зла, — профессор Дамблдор развёл руками. — И причина этого зла вовсе не в том, что он не был взрослым и разумным. Взрослым и разумным бескорыстные добрые дела часто удаются ещё хуже. Просто он не был мудрым.

Гарри отхлебнул чаю.

— Значит, большая часть того, что делают люди, это зло?

Директор пожал плечами.

— Увы… Я предпочитаю думать, что большая часть того, что мы делаем, это поступки без мудрости и любви, — он поднял палец, видя, что Гарри уже вдохнул, чтобы что-то сказать, — ошибаются все. Но это не делает нас хорошими или плохими. Злой поступок не значит, что человек плохой, но и добрые поступки — не удел исключительно хороших людей. Возвращаясь к твоему вопросу насчёт шкафа: я отреагировал на холодность Тома и хотел его как-то растревожить, выбрав самое эффектное и неприятное средство, и тем самым поступил зло. Я много думал над этим разговором впоследствии, как видишь. Это не самооправдание; мне нет оправдания. Это лишь рефлексия, Гарри. Размышление об ответственности, которое, возможно, помогло предотвратить множество других катастроф.

— Если бы вы могли… Если бы вы пошли за Томом не тогда, а сейчас, то вы бы поступили иначе?

— Думаю, что я бы первым делом попросил прощения за то, что ему пришлось терпеть в приюте. Я очень сожалею о том, что не мог найти его раньше, поскольку адреса магглорожденных волшебников и таких, как Том, в Книге Хогвартса появляются только к их одиннадцатилетию. До этого мы, за редким исключением, не знаем о том, где кто живёт. Но приют… Гарри, это был единственный в моей жизни случай. Мне ни разу не представилось возможности исправить ошибку, — директор смотрел на него сквозь очки и на мгновение Гарри показалось, что его глаза подозрительно блестят — так, будто невольно увлажнились.

Гарри опустил глаза. Ему было совестно поднимать эту тему, но другого подобного случая могло и не представиться.

— Сэр, а… я? Почему я жил с Дурслями, а не… с кем угодно другим?

Профессор Дамблдор подался вперёд:

— Таким необычным способом твоя мама хотела помочь Петунье и… Как бы помириться с ней. Они с Джеймсом попросили меня перечислять на счёт Дурслей щедрую сумму на твоё содержание. По курсу к галлеону это, как сейчас помню, три тысячи фунтов в первый год, и впоследствии сумма увеличивалась, потому что они посчитали, что тебе должно хватать не только на еду. Разумеется, имелось в виду, что это будет осуществляться в самом крайнем случае, но, как оказалось, придумали они это не зря. Твои родители позаботились о тебе, хоть и выбрали для этого мир магглов, и, должен заметить, мне пришлось отказать множеству семей хороших волшебников ради этой просьбы.

Гарри показалось, что он оглох. Директор потянулся за заварником и налил им ещё по чашке чаю с молоком и плавающими в нём тонкими красными лепестками шафрана.

— Сэр, это какая-то ошибка, — сказал он, когда директор уже погрузился в воспоминания, размышляя о том, как Лили рассказывала о трудностях общения с Петуньей на каникулах. — Мама никогда не говорила мне об этом, хотя мы виделись с ней в Библиотеке практически каждый день. Она могла видеть… Как я живу. И сказать мне… Что так не должно… Что она… Они… — Он закрыл лицо руками.

— О чём ты, Гарри? — профессор Дамблдор рассматривал его с выражением искреннего недоумения на лице. — Зачем тебе было это знать? В конце концов ты каким-то образом стал недоступен никаким поисковым чарам, кем-то вроде феникса, — он махнул рукой на птицу. — Думаю, что это случилось из-за того, что Лили принесла себя в жертву. Спрятать тебя в маггловском мире казалось интересным решением и очень надёжным, учитывая, что множество бывших Упивающихся наверняка пробовали тебя отыскать.

Гарри ещё минуту сидел, прижимая ладони к лицу, а когда отнял их, посмотрел директору прямо в глаза:

— Наверное, эти деньги до них не доходили, сэр. Они… Всегда относились ко мне именно так. Как если бы эти деньги не существовали.

Профессор Дамблдор, не прерывая зрительный контакт, медленно поставил на стол чашку и достал из вместительного правого выдвижного ящика письмо с одним из отчётов старухи Фигг. Он вынул то, что лежало ближе к концу стопки, но не самое верхнее.

— Ты, скорее всего, этого не знал, но Арабелла Фигг, живущая по соседству, сквиб. Вскоре после того, как мы оставили тебя у Петуньи, я побывал у неё в гостях, объяснил, почему Лили поступила именно так, и поручил присматривать за тобой. Она каждый месяц писала мне подробные письма. Вот, например, — он опустил взгляд на несколько секунд, присмотрелся к дате и протянул Гарри плотную бумагу, — два с половиной года назад. Прочти.

Взгляд Гарри заскользил по строчкам. Речь шла о том, как семейство Дурслей — и Гарри вместе с ними — провели июнь: «…мальчики вовсю работали в саду: я заметила, что Дадли частенько спрашивал совета у брата. Надо же, какими трудолюбивыми растит их обоих Петунья…», «…вечерами практически каждый день Гарри с Дадли стали ходить играть в футбол. Не далее, чем позавчера, Гарри возвращался с порванной штаниной. Видела, как Вернон с гордостью трепал его по волосам…», «…всей семьёй три дня подряд ходили в парк аттракционов…».

Почерк был мелкий, а строчки так плотно ложились на лист, будто старуха экономила каждые полмиллиметра. Письмо в подробностях рисовало чью-то чужую жизнь: но так правдоподобно, как если бы миссис Фигг действительно смотрела за ним, причём постоянно, и никаких причин не было ей не верить. В сочных, правдивых красках разворачивалась история счастливой семьи. Где Гарри был ещё одним сыном, где не попрекали воздухом и водой.

— Это всё неправда, — сказал он тихо, но твёрдо.

— Как было на самом деле? — спросил профессор Дамблдор, разом вдвое постарев на вид.

Гарри положил листок бумаги на стол и снова принялся разглядывать ниточку шафрана, мысленно проклиная себя за то, что начал этот разговор. Наверное, мама ничего не говорила о деньгах, потому что это ничего бы не исправило. А Гарри, узнав о том, что он имеет право на место за столом, на спину без шрамов от ремня, на то, чтобы не работать в саду сутками, и на всё остальное, мог натворить, что угодно. Красная ниточка вдруг расплылась перед глазами. Гарри сморгнул и снова сфокусировался.

Он думал о том, как сказать правду, но так, чтобы директор расстроился как можно меньше, если это было вообще возможно.

Дамблдор ждал.

— На самом деле всё было примерно наоборот, сэр.

Молчание потяжелело.

Директор снова взял в руки письмо.

Почерк Фигг был именно такой всегда, сколько он вёл с ней переписку: их знакомство было дольше, чем жизни Джеймса, Лили и Гарри вместе взятые, и познакомились они с Арабеллой не в детстве. У него никогда не возникало и мысли перепроверить. Не то, чтобы ему было неинтересно; просто не хотел мешать. Наблюдения от казавшейся надёжной союзницы у него были, а заявляться собственной персоной значило напомнить Петунье её детские обиды и нарушить покой. Он не хотел этого.

Оказалось, зря.

— Прости меня, Гарри, — промолвил директор. — Если сможешь. Понимаешь ли, у Арабеллы на войне погиб муж и четверо сыновей. Я… Не ожидал.

Гарри немного помедлил с ответом.

— Я не злюсь.

— И не обижаешься?

Мальчик покачал головой.

— Я только хочу никогда к ним больше не возвращаться.

— Разумеется, — задумчиво кивнул директор, соединив кончики пальцев «домиком». — Скажи мне, что последнее ты слышал о миссис Фигг, и когда?

— Она сломала ногу, наступив на одну из своих кошек. Это было в середине лета. Поэтому не смогла принять меня в гости, когда Дурсли хотели оставить меня у неё.

— Что ещё ты можешь о ней вспомнить?

— Ну, она редко бывала на улице, почти никогда, или я её не видел, когда сам там бывал, а я почти всё лето работал перед домом у тёти на клумбах. Во время учебного года… Не помню. Она курила прямо в доме, и у неё была коллекция трубок для табака. Ещё там у неё вечно воняло кошками и они сами ходили, огромные такие. Но на улице видел их тоже редко. Она любила попить жидкий и невкусный такой зелёный чай, иногда отлучалась достать новый фотоальбом с фотографиями кошек… Была скучная и говорила о том, какой я хороший мальчик. Но про её семью я слышу впервые от вас, сэр.

— Любопытно, — профессор Дамблдор прикрыл глаза. — Может быть, она сочла это неподходящей темой. С другой стороны, это бы непосредственно объяснило, почему именно ты хороший в её глазах, не находишь?

— Да, сэр.

Профессор Дамблдор помнил, как Арабелла спорила с ним по поводу напитков, доказывая, что лучше крепкого кофе в этом мире пока ничего не придумали.

— Я собираюсь поговорить с твоей тётушкой, Гарри. И с миссис Фигг. Мне кажется, в этой истории есть нечто странное. Нога, говоришь? А сам ты видел её с, как они называются?

— С костылями? Нет, сэр. И про ногу я только слышал. От тётушки.

Директор ещё немного подумал.

— Значит, «чулан под лестницей», отобразившийся в Книге Хогвартса как последний пункт твоего места жительства — это не дефект определителя почтовых адресов? Я помню, как ставил «маячки» на Дурслей, чтобы отслеживать ваши перемещения, после того, как несколько пробных поисковых заклинаний, направленных на тебя, вернулись ни с чем. Собственно, поэтому я и отправил Северуса сразу, чтобы избежать недоразумений. Писать «чулан» на конверте…

Гарри покачал головой.

— Значит, чары Хогвартса найдут и феникса, исполнись ему одиннадцать и будь он годен для поступления в школу… Интересно, удача это или особая магия Основателей?

— Профессор Снейп сделал так, что меня переселили в нормальную комнату, когда мы вернулись с покупками, сэр.

— Это было очень правильно. Я разберусь с остальным, — вздохнул директор. — И обещаю, что расскажу тебе о результатах.

* * *

Оставшись один, Дамблдор достал из ящика стола июльский отчёт Фигг и внимательно изучил его. О ноге там не было ни слова, но, конечно, это могло быть просто старушечьей выдумкой, чтобы не видеть гостей подольше. Он достал все отчёты и нашёл среди них те, что относились к июлю. Разложил их на столе в хронологическом порядке. В текстах не было одинаковых абзацев, каждое письмо представляло собой отдельный документ; даже если Дурсли и уезжали на один и тот же курорт, это происходило с английской регулярностью и выглядело вполне естественно. Взмахнув рукой, он отсортировал все отчёты в правильной последовательности и сложил их в ящик.

Затем Дамблдор извлёк оттуда аккуратно перевязанную небольшую пачку ежегодных гоблинских выписок о перечислении средств на счёт миссис Дурсль и разложил их перед собой. Благо, их было всего двенадцать, и подсчёт не занял много времени: в общей сложности Петунье Дурсль было отправлено пятьдесят три тысячи фунтов стерлингов. Ошибки быть не могло.

Он вспомнил, каким задумчивым вернулся Северус из поездки за школьными принадлежностями, и как обтекаемо тот рассказывал об увиденном: мол, магглы. Несносные и отвратительные.

Директор тогда решил, что это вполне естественно: как бы славно родственники Гарри ни относились к мальчику, они всегда оставались мерзкими магглами для Северуса.

— Ошибка за ошибкой, — промолвил директор, ни к кому не обращаясь. — Всё-таки я, кажется, стал уставать.

Они встретились глазами с фениксом. И Фоукс запел.

Тихая, светлая мелодия, словно волшебный вихрь, прошла по кабинету: вместе с ней запели склянки, каждая на свой лад; сверкнули волшебные приборы, как будто солнце дотронулось до каждого из них. Воспряли ветки растений, свисающие из-под потолка. Сладко зевнула Распределяющая Шляпа. Сами стены Хогвартса как будто завибрировали, настраиваясь на обновление.

Дамблдор смежил веки.

Песня перестала спустя несколько минут.

Портреты директоров спешно убирали в карманы носовые платки. Казалось, весь кабинет умылся росой, как утренний лес. Фоукс смотрел на хозяина так, будто хотел сказать: «Не всякая ошибка объективно такова». И ещё: «Надо пробовать заново, в этом и смысл».

Дамблдор медленно кивнул, сунул в карман пачку гоблинских чеков, и протянул к фениксу руку:

— Перенеси меня к дому Петуньи. Незаметно.

Спустя мгновение — ни одна травинка ухоженного газона не шелохнулась от его появления, только на асфальте взвихрился, сверкая, потревоженный мантией песок, — он уже стоял у дома на Тисовой улице и стучал в дверь. Никто не мог видеть седовласого старца в старинных одеждах; если бы любопытные соседи выглянули из окон, они бы стали свидетелями странного поведения Петуньи: как она, сначала приоткрыв дверь лишь слегка, распахивает её и спешно отступает в дом. Но никто из соседей и не думал смотреть в окно: их занимал телевизор, газеты, вышивка полотенца крестиком, игрушечная железная дорога, подаренная на Рождество, или семейные споры.

Дверь щёлкнула, закрывшись. Став видимым, профессор Дамблдор прошёл по узкому коридору — мимо лестницы — в светлую гостиную, где Петунья стояла, скрестив руки на груди, и выжидающе смотрела на него. Сесть она не предложила, сама также осталась стоять. На вид ей можно было дать за сорок, хотя он знал, что ей едва ли исполнилось тридцать пять: волосы зализаны в хвост, губы плотно сжаты в нитку, скулы напряжены, глаза прищурены, стрелки морщин — глубокие, будто это положение вошло в мышечную привычку. Он не оценивал изменения и не сравнивал, просто удивился, увидев «внутри» взрослой Петуньи девочку с соломенными волосами, упрямым подбородком, любопытными глазами. Она стала такой, какой ей, по всей видимости, хотелось себя чувствовать, и этот выбор ей по-своему шёл к лицу.

— Давно не виделись, Петунья. Ты позволишь мне обращаться к тебе по имени?

Она поморщилась, но поспешно кивнула, нервно дёрнув плечами.

— Возникло одно недоразумение, и я бы хотел его разрешить. Скажи, пожалуйста, давно ли ты видела Арабеллу Фигг? — спросил он мягко. Казалось, она ожидала совсем другого вопроса. Но начинать с самого неприятного, конечно, директор не стал.

— Давно, — неохотно кивнула она, но в глубине глаз у неё промелькнул отблеск тщательно подавляемого интереса.

— Не могла бы ты припомнить обстоятельства вашей с ней последней встречи?

— Я не видела её несколько лет. К ней ходил Гарри, когда мн… мы просили его побыть с ней. Но это было давно. Не сдавала я его с рук на руки, — вдруг раздражённо добавила она. — Поговаривали, что она сломала ногу летом. С тех пор ничего.

— Я понял, большое тебе спасибо.

Профессор Дамблдор махнул ей рукой на её же собственный стул за столом, и Петунья, продолжая обнимать себя руками, нехотя опустилась на самый его край, готовая в любой момент встать. Сам профессор опустился в объятья кожаного дивана.

— Теперь о Гарри, — сказал он, но тут же предупреждающе поднял руку. — Сначала я. Петунья, — он внимательно всмотрелся в её глаза поверх стёкол очков-половинок. — Скажи мне, куда ты тратила деньги, которые Лили распорядилась перечислять на твой банковский счёт?

Губы Петуньи, казалось, вовсе исчезли с её лица — до того сильно она сжала их. После этого она встала и молча вышла из гостиной. Послышались её шаги на лестнице, где-то глухо хлопнула дверь. Всё стихло. Через какое-то время она спустилась вниз, бросила на кофейный столик перед Дамблдором внушительную стопку бумажек, и снова заняла своё место у стола, наблюдая за тем, что будет делать директор.

Это оказались выписки о… Благотворительности. В основном, в места вроде приютов: дома воспитания. Клиники. Дамблдор поднял на Петунью непонимающий взгляд.

— Нам не нужны подачки от моей ополоумевшей сестрицы и грязные деньги её мерзкого мужа, — процедила она с ненавистью: так, будто эти слова вызревали в её душе с момента получения первой суммы денег. — Как только мы получили ваше письмо, сразу решили, что будем с ними делать! Мы решили, что выбьем из Поттера всю эту дурь и воспитаем его нормальным человеком. И мы не должны были при этом чувствовать себя финансово обязанными! Чтобы потом вы пришли и забрали его! — Она казалось, светилась от ярости. — О, нет, мы решили, что так он будет чувствовать, что должен слушать каждое наше слово — в первую очередь. Потому что, когда у человека есть всё, он никогда, слышите? Никогда! Не благодарен тем, кто его вырастил. Тем более, если это деньги его родителей! Как будто мы какие-нибудь посредники!

— И вы решили перечислять эти деньги на благотворительность?

— Ну, если бы мы возвращали их, вы бы решили, что что-то не так, и вмешались, — она прищурилась. — Мы не такие уж идиоты, директор.

— По-моему, вышло всё немного иначе, — сказал Дамблдор так, будто журил первокурсника, совершившего очевидную оплошность. — Согласно твоему плану, Гарри должен был бежать от Северуса, сверкая пятками. Как я понял из рассказа самого профессора Снейпа, Гарри был готов идти с ним без промедления и даже не заглядывая в свою комнату. Кстати, о комнате.

Петунья стала краснеть — уродливыми пятнами, покрывавшими кожу снизу вверх: от тощей груди ко лбу.

— Не могла бы ты показать мне ваш чулан под лестницей? Гарри сказал, у вас там одно время жила собака. Я усомнился, что собаке будет комфортно в чулане, но он с таким убеждённым видом говорил об этом, что мне захотелось проверить.

Петунья издала что-то вроде сдавленного писка и подскочила. Вылетела в коридор, распахнула дверцу под лестницей. Взору Дамблдора предстала каморка, забитая старым детским хламом. Решетчатое отверстие для минимальной циркуляции воздуха.

— Н-да, — сказал директор. — Смотря что за собака, конечно. Спасибо. А как же выглядит комната Гарри?

Они поднялись на второй этаж. Комната Гарри была пустой: ничто из его вещей в ней не лежало. Только стояли кровать, стол, лампа, шкаф, выглядевшие так, будто никто ими не пользовался.

— Прекрасно, — кивнул директор, направляясь вниз. — Что ж. Больше ты его не увидишь, даже если станешь умолять об этом. До его совершеннолетия, разумеется, а после он сам будет решать, давать тебе второй шанс или нет.

— Да с чего бы мне умолять о встрече с этим отродьем? — рассмеялась Петунья, заходя в гостиную и устраиваясь на стуле с видом хозяйки положения. — Неужели вы меня сейчас проклянёте так, что снять проклятье сможет только маленький паршивец?

— О, нет, — мягко улыбнулся профессор Дамблдор в ответ.

Его взгляд скользнул по идеально отдраенным стенам, по выставленным в алфавитном порядке специям на полке над плитой; по коврам, на которых ворсинка стояла параллельно ворсинке, а кисточки лежали, вытянувшись по струнке, — и остановился на недовольном, усталом и раздражённом лице Петуньи.

— С проклятьями ты и сама неплохо справляешься, — сказал он. — А вот с уходом Гарри из дома уйдёт и кое-какое свойство его труда. Впрочем, думаю, летом ты поймёшь всё сама, зачем заранее портить настроение мрачными пророчествами?

Он подошёл к столу — Петунья почувствовала коленом, как воздух всколыхнулся от движения его мантии, — взял из вазочки кусочек отломанной галеты и беззвучно растворился в воздухе.