Просто продолжать жить (гет)

Когда они спустились обратно в холл, Андромеда сказала:

— Такое ощущение, будто мы здесь одни. Ты выгнала всех из дома?

— Тори… Астория у сестры, — улыбнулась в ответ Нарцисса. — Та недавно родила дочь — и Тори теперь каждую свободную минуту возится со своей племянницей. А Люци с Драко в Лондоне — по делам. Пятница — будний день... Показать тебе сад?

— Покажи, — согласилась Андромеда. — И я слышала что-то о ваших удивительных книззлах, — в её тёмных глазах неожиданно блеснули задорные искорки. — Пожалуй, это была одна из самых неожиданных вещей — второй стало известие о целительстве Люциуса. Вот от кого я ничего подобного не ждала.

— После войны, — открывая заднюю дверь и выходя в сад, где ещё цвели последние розы, заговорила Нарцисса, — нам всем было очень непросто. Был момент, когда я даже подумала, что мы не выберемся… что Люци не сможет подняться, — она коснулась рукой крупного ярко-алого цветка и пробежала пальцами по его лепесткам. — Но потом он встретил Маузо… и стало легче. А книззлы, — она улыбнулась, но улыбка вышла нерадостной, — не наши. Уолл… МакНейр их подбирал — и мы забрали их после войны к себе: его деду было бы сложно справляться с ними. Да и не место им в лесу…

— Я его помню, — безжалостно сказала Андромеда. — Немного неуклюжий молчаливый влюблённый в тебя мальчик. Должна признать, что со школьных времён он изменился.

— Я принимала его любовь, — резковато сказала Нарцисса. — С самого детства — я ведь всё поняла, сразу. Мне всегда это льстило — и нравилось сознавать, что у меня есть вот такой рыцарь.

— Многим понравилось бы, — кивнула Андромеда.

— Я даже любила его — по-своему, — она поморщилась, как от боли. — Как игрушку. Или домашнего зверя. И даже не думала, что, принимая его любовь, лишаю его всего — настоящей любви, семьи, детей… Он стал крёстным Драко, конечно — но это... — она покачала головой и умолкла. — А потом он сел в Азкабан — навсегда. А я осталась жить с мыслью, что, будь бы у меня хоть какая-то совесть, у него бы сейчас был сын. Или дочь. И я бы могла хоть что-нибудь для них сделать.

— Но он вышел, — напомнила Андромеда, глядевшая на сестру с непонятным одобрением. — Что ты будешь делать теперь?

— А что я могу? — почти с отчаянием сказала Нарцисса. — Я бы очень многое отдала, чтобы он встретил кого-нибудь. Меда, я люблю его — как любила бы брата, если бы он был у нас с тобой или у Люца, как хорошего… самого лучшего друга — и Мерлин знает, как бы я хотела увидеть его счастливым!

Андромеда хотела было что-то ответить, но её оборвал громкий и уверенный мужской голос:

— Ты — Андромеда!

Женщины обернулись и увидели стоящего в конце тропинки стройного худощавого мужчину с длинными, до плеч, тёмными кудрями и яркими карими глазами.

Рабастан Лестрейндж. Он улыбался — и улыбка эта, яркая, открытая… детская смотрелась на его отнюдь не юном лице какой-то болезненной дисгармонией.

— Верно, — ответила Андромеда, похоже, слегка смешавшись.

— Я тебя помню, — сказал Рабастан, двигаясь по дорожке навстречу сёстрам.

— Я тебя тоже, — Андромеда пошла навстречу.

Когда между ними осталось меньше фута, Рабастан вдруг резко остановился и, неуверенно протянув к ней руку, вопросительно обернулся назад — и Андромеда, проследив за его взглядом, увидела стоящего совсем рядом, за розовыми кустами с мелкими бледно-розовыми цветками, худощавого широкоплечего мужчину с тёмными с проседью волосами и настороженным взглядом холодных серых глаз.

Родольфус Лестрейндж.

— Руди, — проговорил Рабастан, продолжая смотреть на брата, — смотри, кто здесь!

— Доброе утро, — вежливо и очень напряжённо поздоровался Родольфус, выходя на дорожку. — Простите — мы не хотели мешать.

— Доброе утро, — помедлив, всё же отозвалась Андромеда. Подошедшая к ним с Рабастаном Нарцисса мягко взяла его за руку, и он быстро и светло улыбнулся ей, но тут же вновь посмотрел на брата.

— Вы не помешали, — сказала Нарцисса. — Я показывала Андромеде наш сад.

— Там интереснее, — улыбнувшись, шепнул ей Рабастан, указывая куда-то в сторону. — Там, в парке, книззлы. Ручные, — он, видимо, увидев что-то нужное в глазах брата, дотянулся до руки Андромеды и коснулся её самыми кончиками пальцев. — Ты стала очень красивой, — сказал он серьёзно, пристально глядя ей в лицо.

— Спасибо, — Андромеда решительно взяла его за руку. — Я не думала, что ты помнишь меня.

— Я помню, — взгляд Рабастана по-прежнему был серьёзен. — Я тебя вспоминал.

— Вспоминал? — переспросила она.

Родольфус, тем временем, тоже подошёл к ним и, коснувшись плеча брата, позвал негромко:

— Асти, довольно. Пойдём — не будем мешать.

— Но они сказали, что мы не мешаем! — тут же возразил тот. — Вспоминал, — ответил он Андромеде. — Тебя не было — очень долго. Но теперь ты вернёшься?

— Ты этого хочешь? — спросила она с откровенным удивлением.

— Я соскучился, — Рабастан опять улыбнулся совершенно по-детски и попросил вдруг: — Можно тебя обнять?

— Можно, — ответила она после секундной паузы. Рабастан тут же обвил руками её шею и прижался щекой к щеке — и она, побледнев, осторожно и несколько неуверенно обняла его в ответ — и в этот момент наткнулась на взгляд Родольфуса, в котором смешались неловкость, даже стыд, боль, настороженность и непонятная ей готовность стоять до конца. Она хорошо помнила это выражение, с самого детства. Он всегда защищал их всех — прежде всего, от родителей, ну, а потом уже — друг от друга. И даже взрослые отступали перед таким его взглядом — все.

Даже Вальбурга.

Ей захотелось успокоить его — и она, крепко прижав к себе Рабастана, сказала, не отводя взгляда от встревоженных серых глаз:

— Тогда можешь считать, что я вернулась.

— Можно, я тебя нарисую? — попросил, отпуская её, Рабастан, заглядывая ей в лицо. — Ты разрешишь мне?

— Нарисуешь, — повторила она, очень ласково ему улыбаясь. — А ведь я совершенно забыла, что ты художник. Да, — Андромеда кивнула. — Нарисуй меня… Асти, — произнесла она осторожно.

— Ты придёшь к нам? — просиял он. — Или… или, если хочешь, я могу рисовать здесь. Но ты приходи лучше, — горячо попросил он. — У нас… ты была у нас дома?

— В детстве, — ответила Андромеда, беря его руку в свою. — У тебя холодные пальцы — ты не замёрз?

— Немного, — легко признался Рабастан. — Мы шли домой, греться и завтракать, когда увидели вас — пойдём с нами? Можно? — спросил он Нарциссу — и та тут же кивнула:

— Конечно. Меда, — просяще проговорила она. — В самом деле — позавтракай с нами. Прошу тебя.

— С удовольствием, — Андромеда крепко сжала руку Рабастана и повела его за собой к дому.

Идею с портретом Рабастан не забыл — и за завтраком, допивая свой любимый чай с молоком, вернулся к этому разговору:

— Мне можно тоже называть тебя Медой? — спросил он, нетерпеливо поглядывая то на Андромеду, то на Родольфуса.

— Да, конечно, — Андромеда кивнула. Она почти ничего не ела — и потому, что позавтракала утром, перед визитом, и потому, что слишком много случилось за это утро — и потому, что привыкнуть к вот такому Рабастану никак не могла.

В детстве они все дружили — но слухи, которые доходили до неё после ухода из дома, вызывали в ней лишь неприязнь к братьям Лестрейндж. Трагедия же Лонгботтомов и вовсе навсегда, как была уверена Андромеда, перечеркнула все приятные детские воспоминания — и их побег вызвал в ней лишь озлобленную горечь. Последние же двадцать лет она и вовсе не вспоминала о них — до процесса, который освободил их.

И дело было, как ни странно, даже не в истории спасения Невилла, которая, по версии прессы, оказалась самым сенсационным открытием этого процесса. Андромеда, обдумав её, ясно поняла, что именно этим она почти не удивлена: уж очень похоже всё это было на того Родольфуса, которого она знала когда-то. Не жалеть сильных — не трогать слабых. Видимо, Алису и Френка он тогда записал в первые — но, что бы ни было, он не мог навредить младенцу. А вот Белла могла — ей всегда было наплевать на любое встающее на пути препятствие.

Но Рабастан…

Она ещё на суде поняла, что с ним что-то не так — едва только увидела эту рассеянную и совершенно ему несвойственную прежде улыбку. Детскую… Портрет Дамблдора её поразил — и она помнила захлестнувшую её волну горячей досады на Родольфуса, который, зная о таком даре, и не подумал… или, во всяком случае, не сумел уберечь брата. Но тогда, в зале суда, она не до конца поняла, что произошло с Рабастаном…

— Где ты хочешь, чтобы я тебя рисовал? — настойчиво спросил тем временем Рабастан.

— Где тебе будет удобнее, — ответила она, наверное, слишком сухо, увидев в этом вопросе попытку неуклюже напроситься в гости. А впускать их в свой дом она отнюдь не была готова.

— Придёшь к нам? — тут же заулыбался Рабастан — и вопросительно глянул на брата: — Можно?

Она вздрогнула от этого беззащитно-детского «Можно», и едва не пропустила ответ:

— Если это удобно Андромеде.

— Придёшь? — настойчиво попросил Рабастан, переводя взгляд на неё.

— Приду, — Андромеда внимательно посмотрела на Родольфуса и почти повторила его слова: — Если это и вправду удобно.

— Вполне, — тот кивнул с видимым облегчением.

Боишься отпускать брата куда-то? Поздно, Родольфус.

С этим ты давно опоздал.