Просто продолжать жить (гет)

— Это что?

МакНейр подошёл к стоящей в стороне ото всех Алекто и остановился прямо перед ней. Неумело залеченная ссадина на скуле была глубокой и выглядела довольно скверно. Он поморщился: взрослая девица — уж царапины-то, пусть даже и серьёзные, могла бы научиться лечить? Да и мать её — хотел бы он знать, куда она смотрит. Девушка так и жила со своими родителями и… кажется, она не была единственным ребёнком — но он бы не поручился.

— Ударилась, — покраснев, ответила Алекто, быстрым нервным движением засунув за ухо светлую прядку.

— Вижу, что не обожглась, — хмыкнул он. — Не вылечила почему?

— Я… — она покраснела сильнее и буркнула: — Да и так заживёт же.

— Да она не умеет, — с нетерпением сказала Элинор.

Когда они только начинали занятия, МакНейр был абсолютно уверен, что она уйдёт одной из первых — просто заскучав. Но ошибся: Элинор оказалась куда настойчивее и целеустремлённее, нежели он представлял поначалу. Она не пропустила ни одного занятия — больше того, она, одна из немногих, явно занималась и дома. И всё-таки она его раздражала: яркая, самоуверенная, она, хоть и приходила всегда чисто умытой, явно оставалась верна своему кумиру, и МакНейр всё чаще задумывался о том, кого же он всё-таки из неё готовит.

— Так научи, — бросил он, чуть нахмурясь.

— Я пыталась, — фыркнула она. — Но, — она сверкнула глазами, но благоразумно удержалась от острого замечания, явно так и пляшущего на самом кончике её языка, — в общем, у меня ничего не вышло.

— Да, у меня не получается! — Алекто вдруг вскинула голову и вызывающе на них посмотрела. — Вообще лечебные чары не выходят — и что?

— Так на то целители есть, — очень спокойно ответил МакНейр. — Почему не была у них? Шрам останется.

— Ну и пусть, — она закусила губы — а на лице Элинор так явно, словно бы она высказала это вслух, отразилось: «Да её это уже не испортит!»

— Иди разминайся, — велел он той, а когда нахалка послушно — она вообще подчинялась его командам беспрекословно — ушла, взял свою палочку и велел Алекто:

— Повернись.

— Не надо, — буркнула она, упрямо наклонив голову — но он успел увидеть блеснувшие в её глазах злые слёзы.

— Голову подними, — сказал он, разворачивая её лицом к свету. Что-что, а заживляющие у него всегда выходили отменно — он даже думал когда-то, курсе на пятом, о том, чтобы пойти в целители. Потом эта идея отпала, но способности никуда не делись — а поскольку к ноябрю свои основные навыки МакНейр вполне уже восстановил, неудачи он не боялся.

Она подчинилась — и когда через полминуты он, опустив палочку, велел ей тоже идти на разминку, шмыгнула носом и, потерев пальцами вылеченное место, сказала тихонько:

— Спасибо. Хотя она права.

— Кто? — спросил он терпеливо.

— Элинор, — без запинки ответила Алекто.

Они быстро выучили, что называть здесь друг друга можно только настоящими именами — и ни разу не ошибались. И даже уже почти не задумывались перед тем, как это сделать. Мерлин, ну куда же он влез?!

— Она так сказала? — удивлённо приподнял брови он.

— Она так думает, — помотала головой Алекто. — Я вижу же.

— Какая разница, что она думает? — серьёзно спросил он — и, обернувшись, дал отмашку остальным, уже переодевшимся и готовым и занятию, начать бег.

— Никакой, — как-то заученно отозвалась Алекто. — Но она всё равно права.

— Она слишком эффектная, чтобы о таком рассуждать, — хмыкнул он — и в ответ на её удивлённый взгляд велел: — Ступай к остальным.

Настроение у него с самого утра было ниже среднего — а теперь испортилось ещё больше. Он, конечно же, понимал, что дело не в этих детях — собственно, они вообще не сделали ничего необычного, занимались и занимались себе. Об отношении Алекто к самой себе он давным-давно знал, так же, как и о том, что думала о ней — как, впрочем, и обо всех остальных — Элинор, но сегодня всё это задевало его сильнее обычного, и он прекрасно знал, почему.

Сегодня был его последний сеанс у Августа Пая — при том, что с Лестрейнджами и Эйвери тот вовсе не собирался прощаться.

— Мне кажется, я вам больше не нужен, — сказал он в прошлый раз. — Я думаю, мы с вами встретимся ещё раз — и на этом простимся. Хотя летом я буду рад принять ваше приглашение порыбачить, — улыбнулся он. — Я рад за вас, — он протянул МакНейру руку. — Вы замечательно быстро восстановились.

Новость была отличной — вот только радоваться ей у Уолдена не выходило.

Потому что это означало, что больше ему нечего делать здесь — а значит, он больше не увидит не только Пая, но и мисс МакМиллан.

Роуэн.

Он продолжал задерживаться по вечерам после встреч с Паем, выбирая самое последнее время приёма и оставаясь затем на давно уже по-хорошему не нужный массаж. Они разговаривали — обо всём: о том, что писали в газетах, вспоминали всякие забавные случаи из жизни, говорили о детстве и школе… Роуэн была общительной и открытой и рассказывала легко и охотно — а ему очень нравилось и слушать её, и просто смотреть. Впрочем, он старался не делать этого слишком открыто, но удержаться было непросто: он бы и вовсе никогда не отрывал глаз от её лица.

Но сегодня всё это завершится. Ему очень хотелось порадовать её чем-нибудь напоследок — и как он жалел, что не может позволить себе какой-нибудь по-настоящему ценный подарок! И дело было не в деньгах — просто они были совсем не в тех отношениях, чтобы это было уместно. Но он всё же искал — и, в конце концов, остановился на паре кожаных синих перчаток. Под её тёмно-серое пальто и такие же синие, как его подарок, ботинки. Он даже придумал фразу, которую скажет, вручая: он свяжет подарок с массажем и пошутит. И, поцеловав ей руки, уйдёт.

И… И, собственно, всё. Она пойдёт своею дорогой, а он — своей. И это правильно: всё равно в его жизни есть место только для одной женщины. А эта девочка — её вообще не должно было быть. Он просто соскучился по жизни, просидев в каменном мешке двадцать лет — вот и запал на первое же красивое личико и первое сочувствие, которое встретил от незнакомого человека.

И всё.

Поймав себя на последней мысли, Уолден скривился. Ну, вот он и врёт уже самому себе — дожил. Нет уж, приятель, не умел ты такого никогда в жизни — не надо и начинать. Девицы на него только что не вешались с того самого броска, что оборвал жизнь Эйвери-старшего — то есть с самого первого дня на свободе. И были среди них разные — в том числе и очень красивые. А уж как они таращились на него… нет — не в хорошеньком личике было дело.

А в чём?

Что-то было в этой девочке — что-то такое, что затронуло в его душе то, чего, как он полагал, в ней отродясь не было. А если и было, то давным-давно было отдано другой женщине.

Хотя нет. Он опять врёт — и опять самому себе. Что ж за день-то сегодня такой? Зачем, Уолл? Ты же знаешь прекрасно, что нет ничего общего между твоими чувствами к этим женщинам. И что любовь к одной никак не отменяет и не заменяет любви к другой…

Любовь.

Он покатал это слово на языке, так и не произнеся вслух. Какая же забавная судьба у тебя, Уолли — второй раз и опять так же невоплотимо. В третий раз лучше и не пытаться.

— Вы грустите, — сказала Роуэн, ловко разминая его давно уже, если уж быть честным, здоровую руку.

— Слегка, — признал Уолден, улыбаясь ей как можно оптимистичнее. — Я вам бесконечно признателен за всё, что вы делаете для меня, мисс МакМиллан.

— Вы так говорите, будто прощаетесь, — сказала она, тоже ему улыбнувшись.

— Ну, — он постарался произнести это как можно легче, — в общем-то, так и есть. Я думал, вы знаете, что нынешняя моя встреча с доктором Паем была последней.

— Знаю, — кивнула она — и вдруг погрустнела: только что сияющие глаза потухли — словно облако набежало на солнце. — Ну да, — сказала она, остановившись и, с силой проведя по его руке пальцами, выпустила её. — Вы же здоровы.

Видеть ей вот такой — внезапно потускневшей и откровенно несчастной — было совершенно невыносимо, и Уолден, прежде чем успел хоть о чём-то подумать, сказал:

— Простите меня. Я меньше всего хотел вас расстроить.

И осёкся. Как же самоуверенно и… и попросту глупо это прозвучало!

— Вы не… — она мотнула головой. — Я просто думала… Я рада, что вы поправились. Правда, — Роуэн, наконец, вскинула на него глаза — и он утонул в них, вмиг растеряв все слова. Они смотрели и смотрели друг на друга, и Роуэн, едва удерживая застилающие ей взгляд слёзы, думала о том, какая же она дура. Идиотка — что она навыдумывала? Разве он дал ей повод? Разве хоть раз сказал или сделал хоть что-нибудь, что можно было бы интерпретировать как хотя бы намёк на ухаживание? Обычный приятельский трёп — да и болтала-то всё больше она, а он слушал. Ещё и думал, небось, когда же она заткнётся? Но, вероятно, чувствовал себя обязанным за эти сеансы массажа, и раз уж она не брала с него денег…

Только почему же он сейчас так на неё смотрит?

Да гори оно всё синим пламенем! Лучше сделать — и потом пожалеть, чем не решиться — и потом всю жизнь думать, а что было бы, если бы.

Роуэн вдруг соскользнула со своего стула и, обогнув разделяющий их стол, подошла вплотную к Уолдену, а потом наклонилась, закрыла глаза — и прижалась губами к его губам.

Его губы были тёплыми и ожидаемо мягкими: она всегда откуда-то знала, что они будут именно такими. Он вообще был весь тёплый, всегда — Роуэн даже не помнила, чтобы хоть раз его руки были холодными, что в самые первые их встречи, что сейчас, в ноябре. Она осторожно села к нему на колени, боясь спугнуть его, словно неуверенного мальчишку, и когда он соединил их, чтобы ей было удобней сидеть, и подставил руки ей под спину, чтобы она смогла о них опереться, Роуэн поняла, что всё-таки сломала его странную, совершенно неожиданную в нём и в то же время невероятно ему идущую робость. Он замечательно целовался — так, что у неё закружилась голова, и она перестала слышать что-либо кроме его дыхания и чувствовать что-то кроме тепла его тела, к которому она прижалась своим, ощущая через обе их мантии, кажется, биение его сердца. Они всё целовались и целовались, и он, наконец, обнял её по-человечески, а потом запустил пальцы ей в волосы, и Роуэн едва не застонала от удовольствия, но интуитивно сдержалась, опасаясь нарушить окружившую их волшебную тишину. Ей никогда не жизни не было так хорошо, уютно и, как ни странно, спокойно — и потом, через много лет, когда она станет вспоминать своё прошлое, она поймёт, что именно в этот момент её влюблённость стала настоящей любовью.