Просто продолжать жить (гет)

— Проблема в том, что здесь холодно, — сказала Роза Целлер, разглаживая сморщившиеся тёмные страницы. — Большинству книг сам по себе холод, без сырости, не так уж и страшен — тем более что у вас тут всё же не минусовая температура — но некоторые от него болеют.

— Здесь есть отопление, — сказал Эйвери. — И даже камин — но здесь давно не топили. Я скажу эльфам, — добавил он, подходя ближе. — А что с ней?

— Эти книги, — охотно принялась объяснять Целлер, — из разряда живых. Они бывают очень разными — и данная очень чувствительна к условиям обитания. У вас таких достаточно много — вы знаете, я бы предложила вам собрать их все в один шкаф и создать там комфортные для них условия обитания.

— Я думаю, это правильная идея, — с радостью подхватил Эйвери. — Вы знаете, — добавил он, чуть подумав, — мне кажется, такой шкаф здесь есть. Или должен быть, по крайней мере — надо посмотреть. Я сейчас, — пообещал он — и направился вглубь библиотеки, но, спохватившись на полпути, вернулся и позвал Целлер с собой. Проведя её по длинным полутёмным проходам, он остановился у одного из шкафов и сказал: — Я думаю, этот шкаф подойдёт — если суметь открыть его. У меня пока ничего не вышло.

— Лучше попросить Абрахама, — осмотрев двери, сказала Целлер. — Я поговорю с ним, если хотите — возможно, он сможет завтра прийти. Ну или, по крайней мере, на днях.

— Я был бы вам очень признателен, — улыбнулся ей Эйвери. — Но это может быть небезопасно, — предупредил он.

— Абрахам хороший артефактор, — успокаивающе сказала она. — Но можно вызвать кого-то другого, если хотите.

— Да нет, — возразил он. — Нет — думаю, вам виднее. Я уверен, что он достаточно компетентен. Я просто не хочу, чтобы с кем-то что-то случилось. А что с этой книгой? — спросил он, кивнув на ту, зажатую у Целлер подмышкой.

— Её придётся лечить, — отозвалась та. Они двинулись назад, неспешно идя по проходу, и подол её платья время от времени с сухим шорохом задевал о края книжных шкафов. — Это потребует времени — но обычно они хорошо отзываются на лечение.

— А как вы их лечите? — решился он, наконец, задать вопрос, интриговавший его с самого начала.

— По-разному, — улыбнулась она, и он покраснел, понимая, что сморозил какую-то глупость. — Эту книгу я сперва помещу в тепло — не к открытому огню, конечно, огня они почти все боятся…

— Почти? — удивлённо перебил он — и тут же смутился: — Простите.

— Понимаю — это странно, — кивнула Целлер. — Но есть книги, которым огонь не страшен — а некоторые в нём даже живут. Но у вас таких нет, вроде бы.

— Живут в огне? — по-настоящему удивился Эйвери. А он-то думал, что знает о книгах всё…

— Живут, — кивнула Целлер. — И хранятся. Я встречала небольшие огненные хранилища — одно есть даже здесь, в Британии. Но где — не могу сказать, — она слегка улыбнулась. — Тайна. Вы знаете, — увлечённо продолжала она, — одно время — в восемнадцатом веке, вот сразу после Статута — была даже мода на них: их держали в каминах, и были они чуть ли не в каждом доме. Но это неудобно и дорого: приходится топить камин круглый год, что требует серьёзных затрат — потому что пламя им нужно самое что ни на есть настоящее, безо всяких чар — да и жарко летом в небольшом доме. Поэтому мода довольно быстро прошла — и бедные книги, — она вздохнула.

— А что с ними сделали? — уже подозревая, что ответ ему не понравится, спросил Эйвери.

— Утопили, по большей части, — сердито и расстроенно ответила Целлер, и её тёмные глаза гневно сверкнули. — Их же нельзя сжечь — а оставлять так опасно: не получая огня какое-то время, они стремятся его добыть и вспыхивают. А вот воды они боятся — и в ней гибнут. Вот их и топили. Не все, конечно, — добавила она, — но, к сожалению, большая часть погибла.

— И неизвестно, что в них было, да? — спросил Эйвери.

— Да какая разница, что? — вспылила она. — Там редко хранили какие-то тайные знания — очень уж сложно работать с ними, и это требует сосредоточенности и осторожности. Это же была мода — многие уцелевшие книги содержат или какие-нибудь популярные в то время истории, или даже обычные бытовые заклятья. Дело не в этом! Впрочем, — она тряхнула головой, и схваченная широкой бархатной лентой копна её волос вздрогнула, — я разгорячилась, простите. Я просто одно время много занималась ими — и мне до сих пор так жаль всех погибших!

— Я понимаю, — сказал он горячо и сочувственно.

Ему вдруг стало неловко находиться рядом с ней — с той, кто так сильно переживает о погибших больше двухсот лет назад книгах. Каково ей должно быть работать на того, кто причастен к смерти людей? Которых, возможно, она сама знала… Он задумался. Ей тридцать пять… или тридцать четыре? Кажется, тридцать пять — значит, она была уже вполне взрослой во время войны и всё помнит. Целлеры никогда не были сторонниками Тёмного Лорда — а значит… значит, если даже их семья и не пострадала, то они все наверняка были напуганы. И, возможно, у них были друзья на той, другой стороне…

— Вам, наверное, тяжело работать со мной, — сказал он негромко.

— Почему? — удивлённо спросила она, обернувшись к нему — и остановившись.

— Вы же были уже вполне взрослой во время войны, — ответил ей Эйвери. — И наверняка помните то время. Вы ведь учились в школе в год битвы?

— Училась, — кивнула Целлер. — Мистер Эйвери, — сказала она серьёзно. — Мы с братьями знали, к кому идём наниматься, и делали это с открытыми глазами. Вы отсидели двадцать лет — и если Визенгамот счёл это достаточным, а вас — неопасным, не нам вас судить. Нам повезло, — продолжала она: — Среди наших близких никто не погиб — так же, как и никто из моих одноклассников. Но это не значит, что война не затронула нас, — добавила она. — И всё же мы здесь — значит, сочли это приемлемым и возможным.

— Простите, — он совершенно смешался. — Я просто хотел…

Что? Извиниться? За что, собственно? Он, к счастью, ни в чём перед ней не виновен… похоже, что не виновен. Маркус подумал вдруг, что тем, кто убивал сам, в каком-то смысле, пожалуй, проще: во-первых, потому, что они могут вспомнить всех своих жертв и в точности знать, виновны ли они в чём-то перед конкретным собеседником, или нет.

А во-вторых потому, что это просто честнее.

— Всё в порядке, — улыбнулась ему Целлер. — Если вы не против, я бы продолжила, — она выразительно поглядела на зажатую под мышкой книгу.

— Да, конечно, — торопливо ответил он. И добавил: — Простите.

— Всё в порядке, — повторила Целлер, опять ему улыбнувшись.

* * *

— Бессмыслица какая-то, — пробормотал Родольфус Лестрейндж, откидываясь на спинку кресла.

Перед ним на столе лежал пергамент, на котором были в два ряда выписаны символы, в первом ряду скопированные с арки из его собственного воспоминания, а с арки, хранящейся в министерстве — во втором. Он бился над их расшифровкой уже третий месяц — но так и не продвинулся в своих изысканиях ни на шаг: всё это, как и в первый день, оставалось бессмысленным набором символов, не складывавшихся в хоть сколько-нибудь осмысленные слова ни на каком языке. Он уже выучил их наизусть — и мог бы в точности до трещин и пробелов воспроизвести оба рисунка, даже будучи разбужен внезапно посреди ночи — но смысл написанного по-прежнему от него ускользал.

Но не могли же они быть просто орнаментом! Никто не украшает артефакты случайным набором букв — для этого существуют другие символы. И ладно бы, арка была одна — тогда эту надпись можно было бы счесть просто шуткой, насмешкой над теми, кто попытается её разгадать. Но их было две — и надписи на них были разными.

Мордредовы предки!

Родольфус раздражённо отбросил карандаш и, посмотрев на часы, с удивлением обнаружил, что уже за полночь. Мерлин! Он совершенно забыл о времени — и не проводил Андромеду и не пожелал доброй ночи брату. Надо зайти к нему всё же…

Пробивающийся из-под двери свет Родольфус увидел ещё с лестницы — и, быстро пройдя по короткому коридору, без стука вошёл в ярко освещённую гостиную Рабастана… и замер на мгновение на пороге, увидев сидящую в кресле с книгой Андромеду. Рабастан рисовал — что, вообще-то, было вполне предсказуемо: увлечённый, он забывал обо всём на свете, и прежде всего о времени.

— Доброй ночи, — поздоровался Родольфус. — Прости, Мерлина ради, — обратился он к Андромеде. — Я заработался и был уверен, что ты давно дома.

— Рабастан просил пока остаться, — ответила она и добавила: — Мне давно некуда спешить: Тедди взрослый.

— У тебя уже взрослый внук, — сказал Родольфус, медленно подходя к ней. — Ему ведь уже двадцать?

— С половиной, — неожиданно поддержала разговор Андромеда. — Он родился за двадцать шесть дней до смерти Доры.

— Седьмого апреля, — быстро посчитав, утвердительно отозвался Родольфус.

— Да, — она совершенно не удивилась — и вдруг позвала: — Садись.

Отказаться он не рискнул — слишком странным было это внезапное приглашение, так же, впрочем, как и само присутствие в их доме этой женщины, к которому он никак не мог привыкнуть. Её никак не должно было быть здесь, но она всё же была — сидела в кресле у окна, за которым виднелось тёмное море, и держала на коленях какую-то книгу. День за днём… вернее, вечер за вечером.

А теперь вот уже и ночью.

Он сел рядом с ней, придвинув к себе второе кресло, и не зная, о чём говорить с ней, спросил:

— Ты, вероятно, устала? Это непросто, позировать.

— Знаешь — нет, — сказала Андромеда. — Я привыкла вечерами читать — или думать. Какая разница, где.

— Не знаю, почему Асти решил рисовать тебя вечерами, — признался Родольфус. — Обычно он работает утром.

— Возможно, потому, что чувствует, что моё время — ночь, — она слегка улыбнулась. — Я всегда спала мало — а теперь мне и вовсе хватает нескольких часов. Я люблю ночь, — призналась она. — И всю жизнь встаю рано… почти с рассветом, — она вновь улыбнулась.

— Почему? — спросил он.

— Привыкла, — слегка пожала она плечами. — Я всегда провожала Теда — и вставала, чтобы приготовить ему завтрак. А после… пожалуй, не захотела ничего менять. Да и Тедди, пока был маленьким, просыпался с рассветом. А теперь это просто привычка. Бывает, я сплю днём — иногда. Хотя в детстве терпеть не могла.

— Я тоже всегда любил ночь, — признался Родольфус. — И работается мне всегда лучше всего ночами. Это Асти — ранняя пташка… а я в детстве всегда просыпал — мне даже пришлось держать в школе будильник.

— Мне тоже, — улыбнулась Андромеда. — Хотя меня, как правило, будили соседки.

— Я был старостой, — тоже улыбнулся Родольфус. — И надеяться на соседей полагал не совсем верным.

Она снова что-то спросила, он ответил — и разговор потёк легко и неспешно, и опомнился Родольфус лишь услышав голос Рабастана:

— Всё. На сейчас я закончил. Спасибо.

Родольфус механически бросил взгляд на часы, стрелки показывали половину третьего ночи — и смутился:

— Мерлин, я совсем заболтал тебя… Асти, — он поднялся навстречу вышедшего из-за мольберта брату. — Невежливо удерживать Андромеду ночами.

— Но это её время, — удивлённо сказал Рабастан. — Каждого надо писать в своё… тебя бы я тоже рисовал ночью.

— А ты не писал его портрета? — спросила Андромеда, тоже вставая.

— Писал, — тут же ответил Рабастан. — Но давно. До всего. А теперь — нет.

— Напиши, — попросила она.

— После твоего, — легко согласился Рабастан. — Прости, — он зевнул, совсем не стесняясь, но вежливо прикрыв рот рукой. — Я устал. Проводить тебя?

— Асти! — не зная, возмущаться ему или смеяться, воскликнул Родольфус. — Нельзя так! — он покачал головой. — Она — твоя гостья и…

— Всё в порядке, — решительно оборвала его Андромеда. — Я сама попросила не стесняться меня и свободно говорить, когда мне пора. Не ругай его.

— Да я… — Родольфус мотнул головой. — И всё равно так нельзя. Ты проснёшься с рассветом — а до него осталось всего часов пять.

— Ты придёшь вечером? — не слушая брата, настойчиво спросил Рабастан Андромеду.

— Приду, когда скажешь, — послушно кивнула она — и бросила смеющийся взгляд на Родольфуса. — Как сегодня?

— Ложись спать, — попросил тот Рабастана и кивнул Андромеде: — Я тебя провожу.

Они молча спустились по лестнице — и уже стоя у камина и держа в руке порох, Андромеда сказала:

— Спасибо тебе за беседу. И не ругай его.

— Ты думаешь, я в состоянии ругать Асти? — усмехнулся Родольфус. — Никогда не был — а уж теперь… но ему нужно спать — он выкладывается, когда работает, полностью, а спать утром долго не может.

— Я обещаю уйти завтра раньше, — мягко проговорила она. — Обычно я слежу за временем — но сегодня Асти… Рабастан попросил меня задержаться.

— Тебе не тяжело с ним? — осторожно спросил Родольфус.

— Нет, — она высыпала порох обратно и, отряхнув ладони от налипших на них крошек, подошла к нему. — Мне больно порой — но… он стал таким чистым. Как будто вместе с возрастом смыл всю грязь, что все мы носим в себе. Я никогда не обижу его. Не бойся.

— Я не боюсь, — покачал головой он. — Нет, что ты… это последнее, чего бы я от тебя ждал. Но он ведь… совершенно тебе чужой, Меда.

— Дети не бывают чужими, — сказала она очень тихо. — А он дитя. Как бы ни выглядел.

— Дитя, — тихо повторил Родольфус. И вдруг, неожиданно даже для самого себя, предложил: — Хочешь чаю?

— Хочу, — так же неожиданно и легко согласилась она.