Просто продолжать жить (гет)

Поднимаясь по лестнице в комнаты Рабастана, Родольфус поймал себя на мысли о том, что привык к визитам Андромеды в их дом и, определённо, будет скучать по ним. Но портрет был закончен — и сегодня Рабастан собирался его показать. Потом останется подождать, пока он окончательно высохнет, сделать раму — Рабастан всегда сам делал их, говоря, что они — часть картины, и отказываясь использовать чужие заготовки — и работа будет закончена. Рабастану вообще нравилось работать руками — а Родольфусу нравилось видеть его за работой. Но рама — это потом, для неё присутствие Андромеды не нужно. А значит, сегодня они попрощаются.

Жаль…

Он сам не заметил, как привык к их ночным разговорам — они часто засиживались глубоко за полночь, сидя в главном зале у камина за чашкой чая. Андромеда любила чёрный — чёрный и крепкий до горечи, без сахара.

Так же, как он.

Их вкусы вообще оказались неожиданно близки — и не только любовью к темноте в напитках и времени суток. Оказалось, что им нравится разбирать сложные старинные ритуалы и восстанавливать по обрывкам старые полузабытые чары — и они даже воссоздали одно заклинание полностью и смеялись, когда поняли, что их почти титанические усилия вернули к жизни обыкновенное бытовое заклятье, прочищающее камины. Смеялись — но не жалели… Даже методы их работы были похожи, а сами они понимали друг друга почти с полуслова — а когда однажды Андромеда, не заметив, взяла вместо своей палочку Родольфуса, та послушно заработала у неё в руках, и он почему-то так и не решился указать своей гостье на эту ошибку, просто незаметно подменив её в какой-то момент.

Но теперь всё это закончится: у них не было больше поводов видеться. И он остро жалел об этом.

Впрочем, к брату он вошёл с привычной улыбкой. Андромеда уже была там — и едва Родольфус вошёл, Рабастан развернул к ним мольберт и, нетерпеливо и широко улыбнувшись, сдёрнул закрывавший его кусок льняной ткани.

Пока Андромеда недоверчиво рассматривала портрет, разглядывавший в ответ свой прототип, Родольфус смотрел на неё. И не увидел заинтересованного взгляда Рабастана, который тот надолго задержал на брате. Затем, подойдя к Андромеде, Рабастан спросил:

— Тебе нравится?

— Жутковато немного, — призналась она, оборачиваясь к нему. — Но он прекрасен — мне просто нужно привыкнуть.

— Я сделаю через несколько дней раму — и отдам, — сказал Рабастан, подходя к ней и привычным, к некоторому удивлению Родольфуса, жестом беря её за руки. — Ты же всё равно будешь к нам приходить? — спросил он.

— А ты хочешь? — спросила она в ответ — и он, заглянув ей в глаза, сказал:

— Да.

— Тогда буду, — пообещала Андромеда, обнимая прильнувшего к ней, словно щенок, Рабастана, и успокаивающе проводя ладонью по его волосам явно тоже знакомым и обыденным для них обоих жестом. А он замер, положив ей голову на плечо и обнимая за шею — Родольфус от пронзительности этой сцены на миг прикрыл глаза, а потом подошёл к ним и сам приобнял брата за плечи. Андромеда вдруг сжала его руку — он вздрогнул от этого прикосновения и замер, на мгновение забыв, как дышать, и отчётливо понимая, что…

Рабастан неожиданно развернулся и обхватил за шею и его тоже — и притянул к себе их обоих, так, что Андромеда с Родольфусом оказались крепко прижаты друг к другу. Родольфуса будто обожгли кипятком — он стоял, не в силах пошевелиться и ощущая сквозь все слои ткани тепло чужого тела.

Её тела.

Мерлин… что он творит? Что вообще с ним такое?

«А то ты не знаешь», — тут же ответил он сам себе.

О, он знал. Отлично знал это ощущение — но и в мыслях не имел ещё когда-нибудь его испытать. И он был готов прожить без него всю жизнь — в конце концов, многие так живут. И совсем не обязательно… а в его случае — просто не нужно и вредно терять самого себя в присутствии той, что будет носить его имя и его детей.

Но одно дело — не чувствовать этого вовсе, и совершенно другое — ощущать не к жене, а к…

И что теперь?

Рабастан вдруг вывернулся очень ловко и, шепнув:

— Я сейчас, — исчез. Родольфус услышал лёгкий стук закрывшейся двери и быстрые шаги брата по лестнице. Они стихли, а они с Андромедой так и стояли, прижавшись друг к другу, словно бы Рабастан продолжал их держать.

А потом Родольфус медленно поднял руки и, взяв в ладони её лицо, откинул назад тяжёлые тёмные пряди. Они долго смотрели друг другу в глаза — и не отвели взглядов, покуда их губы не соприкоснулись.

Поцелуй вышел долгим и медленным. Они словно пробовали друг друга на вкус — не спеша, как будто бы у них впереди была вечность. Руки Родольфуса скользнули чуть дальше, под волосы, и он ощутил подушечками пальцев тепло её кожи под ними. Голова закружилась — коротко, почти что мгновенно, но этого мига хватило, чтобы он потерял над собой власть, а его поцелуй стал глубоким и жадным.

Пальцы Андромеды вдруг оказались на его шее — и он почувствовал, как их кончики коснулись его кожи под воротником и замерли: одна рука на тех самых слегка выступающих позвонках, что ломают, желая парализовать, а вторая — у самой кромки затылка. У неё были слегка прохладные пальцы, но эта прохлада не остужала, а, напротив, сейчас будоражила кровь, заставляя её буквально вскипать в его венах.

Родольфус подхватил её на руки и… он не знал, что «и» — он и в мыслях не имел отнести её на кровать, он вообще не был сейчас способен рассуждать, да и просто думать, он просто всем своим существом хотел ощутить её всю, раствориться в ней, слиться… Он держал её и держал, а поцелуй — теперь уже полный настоящей, нешуточной страсти — длился и длился, и в какой-то момент он опустил её на пол, чтобы иметь возможность вновь обхватить ладонями её голову и почувствовать под ними тепло… жар её кожи.

— Давай остановимся здесь, — вдруг сказала Андромеда, обрывая этот бесконечный поцелуй и мягко отстраняясь — и тут же накрывая его руки своими.

— Конечно, — через секунду ответил он, замирая. В рту стало горько, а губы, размягчившиеся и горячие, будто свело судорогой. — Как скажешь. Прости.

— Я уже видела у тебя этот взгляд. Ты сам знаешь, нам просто нельзя начинать... Ведь мы по-другому не сможем. Тебе нужен наследник, — сказала она с горьким спокойствием. — А я не смогу тебе его дать — как бы я ни хотела, — Андромеда улыбнулась очень тепло и немного печально. — И я никогда не позволю себе оборвать ваш род, Руди.

— Нужен, — очень тихо ответил Родольфус.

Никогда в жизни он не испытывал такой ненависти к тому, что зовут чувством долга. Он был должен — и знал, что должен, и был готов… но зачем же тогда ему дали вот это? Зачем, почему эта женщина приняла вдруг его — хотя этого просто не могло быть? Но ведь случилось…

— Не грусти, — Андромеда сжала его руки. — Тут ничего не поделать — так что я просто буду любить твою жену и детей, — добавила она, улыбнувшись.

— Ты будешь, — еле слышно отозвался Родольфус. — Боюсь только, что я — теперь нет.

— Ну что ты, — она покачала головой. — Конечно, ты будешь. Я хорошо знаю тебя — ты полюбишь и ребёнка, и женщину. А я просто останусь твоей невесткой.

— Ну да, — ещё тише, на грани слышимости ответил Родольфус, высвобождая руки и тут же прижимая её ладони к своему лицу.

— Ты просто соскучился по теплу, — мягко проговорила она, легонько касаясь губами его волос у виска. — А ещё, — так же мягко продолжила она, и он не увидел мелькнувшей на её лице острой жалости и решимости, — я очень похожа на Беллу.

— Нет! — Родольфус вздрогнул и резко поднял голову, отнимая его от её рук — и Андромеда спрятала очень печальную и слегка виноватую улыбку. — Она здесь вообще ни при чём, — отрезал он. — Меда, я клянусь…

— Ты просто сам этого не понимаешь, — сказала она спокойно. — Но мне пора. Увидимся ещё — позже.

Она коснулась подушечками указательного и среднего пальцев его губ, улыбнулась пронзительно-нежно — и аппарировала, оставив его невидяще смотреть в пустоту и прижимать к остывающему лицу свои всё ещё хранящие её тепло ладони.