Просто продолжать жить (гет)

— У неё даже могилы нет, — негромко произнесла Андромеда.

Была уже глубокая ночь, безлунная и холодная. Ветер выл за окном, море шумело, камин мерно гудел, а дрова в нём время от времени трескались — и Андромеда поймала себя на мысли, что уже воспринимает эти звуки как неотъемлемую часть своей жизни. Завтра она станет хозяйкой этого места — уже навсегда. Начнёт что-то новое. Так поздно… Как это странно…

— Нет, — что-то пишущий за столом Родольфус отложил перо и посмотрел на сидящую напротив него невесту… Андромеду, только что закончившую отдавать распоряжения эльфам по поводу завтрашнего обеда.

— Я так долго её ненавидела, — сказала она, сплетая пальцы и ставя на них подбородок, — что до сих пор не могу отпустить. Хотела бы — но не могу.

— Её выводила из себя мысль о родстве с оборотнем, — сказал он негромко. Слова падали, словно капли, трудно и медленно, отдельно одно от другого, как будто боялись сложиться во фразу.

— А тебя?

Сухой, короткий вопрос. Спрашивай, да… подобное нужно спрашивать, если вопрос вообще есть. Иначе ничего не получится. Никогда.

— Мне в то время было уже всё равно, — сказал он. — Оборотень… да какое мне дело. Я даже не видел её ни разу. Твою дочь. Прости. Только на колдографиях.

— Это как я как раз понимаю, — сказала она. — У тебя были жена и брат. Верно?

— Верно, — ответил он через силу. — И они сходили с ума. Оба. А я ничего не мог сделать. И в какой-то момент мне пришлось выбрать, — он теперь смотрел сквозь неё, в чёрный прямоугольник окна.

— И ты выбрал Асти, — сказала она — не спрашивая.

Он кивнул — медленно, и так же неспешно сказал:

— Да. Его.

Они опять замолчали — а потом Родольфус, будто проснувшись, сказал, поглядев на неё:

— А ведь ты права. У неё нет могилы. Но остался портрет.

Ветер вдруг замолчал, и повисшая тишина показалась им обоим оглушительной — и когда в камине треснуло в очередной раз полено, они оба вздрогнули — а потом Андромеда проговорила:

— Портрет?

Их взгляды пересеклись — и они оба замерли, надолго, безо всякой легилименции читая даже не в глазах — в душах.

— Лодка нужна, — сказал, наконец, Родольфус. — Новая. Доски есть, — он встал. — И холст я найду. Я сделаю — до утра.

— Я пойду с тобой, — она тоже поднялась. — Позволь мне.

Он молча кивнул — и повёл её вниз.

Из дома.

В сарай — большой просторный сарай, в одном из углов которого были сложены сухие широкие доски.

— Дуб и сосна, — сказал Родольфус, подвешивая под потолок большую ярко светящуюся сферу. — Дуб снаружи — сосна внутри и для мачты, — он взмахнул палочкой, выбирая несколько досок и приманивая короб с инструментами.

Они работали несколько часов — и пока Родольфус заканчивал лодку, Андромеда села шить парус, который они вдвоём выкроили из грубого льняного холста. Закончили они на рассвете — небо на востоке неохотно слегка посерело, а ветер, бушевавший всю ночь, вдруг улёгся, и теперь тишину нарушал лишь едва слышный здесь шум прибоя.

— Вот и всё, — тихо сказал Родольфус, проводя рукой по борту, когда они отлевитировали лодку во двор. — Я думал об этом, — сказал он, подходя к замершей у её носа Андромеде. — И никак не мог собраться с силами. Но она заслуживает похорон.

— Да, заслуживает, — еле слышно произнесла Андромеда. — Я пойду с тобой, — решила она. — За портретом.

— Идём, — он протянул ей руку, но она то ли не заметила, то ли не захотела её замечать и первой двинулась к дому.

А перед дверью в бывшие комнаты Беллатрикс Андромеда остановилась и попросила вдруг:

— Дай мне поговорить с ней. Одной.

Он кивнул — и, впустив её, закрыл дверь и прислонился к ней лбом. Его опять лихорадило: то ли вчерашняя простуда до конца не прошла, то ли всё, что случилось за последние сутки, оказалось всё-таки слишком и тело сдавало — но его это беспокоило мало. Думал он сейчас о другом — например, о том, брать ли им с собой Рабастана.

И о том, что должен потом сам зайти внутрь — и поговорить.

Наконец, Андромеда вышла, тихо притворив за собой дверь, и молча приникла к Родольфусу — и он, обнимая и прижимая её к себе, привычно и в то же время забыто ощутил себя укрывающей её от всего мира стеной.

— Она хочет тебя увидеть, — сказала Андромеда. — Пойдёшь?

— Да, — он очень осторожно отпустил её и, кивнув, повторил: — Да. Я схожу.

— Руди, — позвала она, и он, остановившись, заставил себя улыбнуться:

— Всё хорошо. Я недолго.

— Я люблю тебя, — сказала она, глядя ему в глаза. — Не думала, что скажу однажды кому-то это опять. Однако же говорю.

— Я люблю тебя, — отозвался он эхом — и вдруг крепко обнял её, подхватил на руки и начал быстро и горячо целовать, а потом так же резко остановился и замер, и опустил её на пол, тяжело и часто дыша. Она, к счастью, молчала, просто обнимая его и гладя по плечам и спине, а когда он успокоился, отпустила — и он, оторвавшись от неё, распахнул дверь — и шагнул, наконец, в комнату, которую наглухо запер несколько месяцев назад.

Там ничего не переменилось, внутри… Вещи Беллатрикс всё так же были разложены на кровати, а её портрет по-прежнему стоял на полу. Она стояла у самой рамы и глядела непривычно горько и строго.

— Сестричка, значит, — сказала она, не дав ему молвить слова.

— Да, — сказал он, присаживаясь на край кровати.

— Тебе надо было сразу на ней жениться, — очень знакомо фыркнула Беллатрикс. — Но нет — ты желал наследницу. Старшую, — она снова фыркнула.

— Я хотел тебя, — зачем-то возразил он. — Не важно, старшую или нет. Просто тебя.

— Ты всегда получал, что хотел, да, Родольфус? — спросила она — и вдруг устало махнула рукой. — Заканчивайте уже. Вы оба. Живите — а я устала. Не хочу больше быть. Всё равно ничего не осталось, — пробормотала она тихо и горько. — Ничего мы не смогли. А он умер. Я тоже хочу, — она поёжилась и обхватила руками себя за плечи.

— Пойдём, — кивнул он, поднимаясь, и спросил: — Что ты хочешь взять с собой? — он распахнул створки шкафа и выдвинул ящики комода.

— Всё равно, — отозвалась она равнодушно. — Плащ какой-нибудь да пару платьев… не важно. Это так оскорбительно — умереть от такой руки, — пробормотала она себе под нос. — Как же так…

Родольфус молча извлёк все её вещи — отовсюду, уменьшая их и мерно складывая на кровать. Потом взял шкатулку для драгоценностей и, не притрагиваясь к содержимому — внутри тускло сверкнуло золотом — сложил туда всё, что собрал. Затем снял покрывало с кровати и накинул его на портрет.

— Прощай, — тихо проговорил он — и, левитируя перед собой портрет и шкатулку, отворил дверь.

И столкнулся со стоящим рядом с Андромедой Рабастаном, на котором она как раз застёгивала тёплый плащ — и второй такой же протянула Родольфусу.

Тот кивнул — молча — и, одевшись, двинулся по коридору вперёд. Он шёл, слушая раздающиеся у него за спиною шаги, и каждый из них, казалось, разделял его будущее и прошлое, осколки которого сейчас плыли перед ним по воздуху.

Снаружи по-прежнему было тихо. Уже почти рассвело, но солнце пока что не встало, впрочем, уже начиная подсвечивать малиновым разорванные тут и там облака, сквозь которые можно было видеть серовато-голубое прозрачное небо. Было холодно — совершенно по-зимнему, и на траве лежал похрустывающий под ногами игольчатый иней. Они молча подошли к лодке, и Родольфус уложил туда сперва покрывало, а на нём устроил лицом в небо портрет и, положив к нему в ноги шкатулку, поднял лодку вверх и направился к берегу.

Молча.

И только дойдя до берега сообразил, что не взял арбалет. А хотя… Пожалуй, Беллатрикс предпочла бы другое.

Лодку он оставил на самом краю обрыва и, медленно спускаясь по кажущимися бесконечными ступенькам, вспоминал, как бежал по ним вниз всего… сутки тому назад? Неужели прошли всего сутки? Или, всё-таки, двое? Время перепуталось, и хотя это не имело никакого значения, он упрямо пытался посчитать или вспомнить, сколько же с тех пор прошло времени — и не мог.

Ступени закончились неожиданно — Родольфус слегка споткнулся, уперевшись ногой вместо очередной ступеньки в берег, и, отойдя ближе к воде, обернулся и медленно и плавно отлевитировал на неё лодку. И хотя ветра почти не было, парус выгнулся — и ладья поплыла прочь от берега, медленно удаляясь по почти что гладкой воде.

— Прощай, — повторил недавно сказанное Родольфус. Ему было разом и горько, и очень легко — он прощался с чем-то некогда очень дорогим, но тяжёлым. — Гладкой дороги.

— Прощай, — тихо проговорил Рабастан — и в этот момент поднялся ветер. — Гладкой дороги.

— Прощай, — голос Андромеды потонул в его вое, перемешанным с шумом прибоя.

Лодку понесло прочь — и когда её в очередной раз подбросило на волнах, Родольфус Лестрейндж поднял палочку — и почти выкрикнул:

— Финдфайр!

Адское пламя, вырвавшись на свободу, вмиг добралось до лодки и охватило её всю, целиком — и возникший костёр долго ещё полыхал во внезапно разбушевавшемся море. А когда он погас, Рабастан и Андромеда подошли к Родольфусу и обняли его с двух сторон — и потом ещё долго стояли втроём на берегу, глядя в волны и наблюдая, как неспешно поднимается над ними золотой солнечный шар.