Выбор гроссмейстера (джен)

Бэзил Пьюзи по образованию был колдомедиком, но на практике вот уже сорок лет занимал должность специалиста по хозяйственному обеспечению. По правде сказать, по документам эта должность называлась сестра-хозяйка, и при приёме на работу перо администратора слегка зависло, прежде чем заполнить бланк. Табличка «Брат-хозяйка» на двери рабочего кабинета смотрелась бы неуместно и глупо, поэтому должность переименовали. В обязанности Бэзила входили смена постельного белья пациентам строго раз в неделю и чаще по мере необходимости и его маркировка, составление графиков уборки палат и строгий контроль их выполнения, ведение журнала табеля рабочего времени привет-ведьм и младших целителей, проверка тумбочек и камер стазиса пациентов и много другой рутинной работы, которую Бэзил Пьюзи выполнял с понедельника по пятницу с восьми до пяти с большим воодушевлением. Унылые дожди чередовались серыми туманами, листва платанов в соседнем парке, который хорошо был виден из окон второго этажа отделения ранений от живых существ, эффектно меняла свой окрас с насыщенного зелёного на тёплые золотистый, бронзовый и жёлто-розовый, а во владениях Бэзила Пьюзи практически ничего не менялось, потому что больше всего на свете он любил порядок и размеренный ритм. Его побаивался даже нынешний дежурный целитель отделения Гиппократ Сметвик и выдыхал с явным облегчением, когда смены выпадали ему на выходные и ночное время — без постоянного бдительного контроля Бэзила.

— Мистер Сметвик, вы опять оставили в туалетной комнате полотенце из ординаторской.

— Мистер Сметвик, это вы разрешили Салливану Джоселину положить в тумбочку бутерброды с мясом бобра?

За годы работы в отделение поступали пациенты с травмами самой разной степени тяжести, от обильной аллергической сыпи и чихания искрами при контакте с апполосской пушишкой и неглубоких, но болезненных укусов лукотрусов до ударов мантикоры и кислотных ожогов акромантула. Бэзил Пьюзи с теплом относился к пациентам отделения и успевал к ним привязаться за время пребывания в отделении ровно до того момента, когда они, часто с ещё перевязанными конечностями, от души благодарили его за неравнодушие и помощь и покидали длинный коридор с большой табличкой над лестничной площадкой: «Свежий укус лечи в Мунго, застарелый — у гробовщика».

Повседневные дела и заботы придавали Бэзилу значимости в глазах персонала и пациентов и объёмности и красок в смысле собственной жизни, потому что всё чаще он задумывался о том, что только на работе он чувствует себя нужным и полезным, а дома общение с женой давно свелось к дежурному поцелую в щёку, вялым вопросам о том, как прошёл день, и сидению в разных комнатах за совершенно разными книгами: Бэзил любил детективы, научную фантастику и шахматные этюды, а Клара женские романы и журналы с последними сплетнями в стиле Риты Скитер.

* * *

Размеренный режим отделения слегка вышел из-под контроля в самом начале мая, когда в школе Хогвартс случилась Битва, принёсшая большие перемены в магическое сообщество. Честно сказать, политикой Бэзил интересовался мало, поэтому основные закулисные многоходовки прошли мимо него. Сам он закончил Ильверморни, факультет Пакваджи, в Мунго остался после практики, поэтому вообще поначалу мало был знаком с укладом и законами магов Британии. Конечно, о Том-Кого-Нельзя-Называть он слышал много, но это имя для него было скорее страшилкой из детских ужастиков, ведь ни его самого, ни его семью злодеяния Тёмного Мага не коснулись. Дети его, хоть и родились в Англии, окончили тоже Ильверморни, да так в Штатах и остались. Жена была обычной швеёй, так что никто их не трогал, никому они поперёк дороги не встали. К тому же сам Бэзил на работе мог чувствовать себя в полной безопасности.

Старый кирпичный универмаг «Чист и Лозоход Лимитед» надёжно скрывал передовую магическую больницу от глаз магглов. Но как это часто и случается, магические предметы и вещи в мире волшебников обладали собственной магией и душой. А уж что говорить про такие глобальные сооружения, как школа Хогвартс, банк Гринготтс или больница Бонама Мунго. Чтобы попасть внутрь больницы, нужно было подойти вплотную к витрине и обратиться к одному из уродливых манекенов в зелёном нейлоновом фартучке, назвав цель своего визита. Даже Бенедикт Спелман, главный целитель, каждое утро вынужден был вести переговоры со Стрём — так звали манекен. Больница защищала саму себя от любого внешнего посягательства, и жизни больных ничто не угрожало: ни один Пожиратель во времена власти Того-Кого-Нельзя-Называть не смог пробраться через контроль Стрём.

И вот теперь в экстренной ситуации, когда счёт жизней шёл на минуты, такая магическая перестраховка становилась критичной. Нельзя было трансгрессировать прямо в вестибюль больницы или прямо в отделение.

Раненых было много, но уже после первых недель жизнь в отделении вновь вошла в свою неспешную мирную колею.

* * *

И только один пациент задержался в третьей палате дольше обычного. Прошли уже все сроки выписки, но состояние его было таковым, что о динамике лечения пока не могло идти никакой речи.

Он поступил тоже сразу после той Битвы, под утро третьего мая. Это было воскресенье, но Бэзила вызвали экстренно, подняв буквально из постели. Тогда каждые руки были на счету, Бэзил помогал в приёмном покое, а потом до утра буквально не разогнул спины, потому что раненые всё поступали и поступали.

Они с Гиппократом Сметвиком и Августом Сепсисом пили кофе прямо в ординаторской, когда на столе дежурного целителя сработала оранжевая тревожная кнопка. Это значило, что в приёмном ещё один раненый, а судя по тройной полоске детектора кнопки, в очень тяжёлом состоянии. Все трое, не сговариваясь, подскочили и понеслись к выходу.

Признаться, при первом взгляде на нового пациента Бэзил сразу решил про себя, что тот — не жилец. Уж он повидал достаточно за годы работы, чтобы разбираться в таких вещах. От укуса ядовитой змеи у пострадавшего обычно наблюдалась некротизирующая реакция, раны источали зловоние и не желали затягиваться. У доставленного же нового пациента не просто был укус — вся шея его с правой стороны была разорвана в клочья. Кровотечение временно удалось остановить стараниями школьной медсестры, но Больничное крыло Хогвартса хорошо было оборудовано лишь для лечения всех видов магических и обычных травм. С таким тяжёлым ранением, как разорванная шея, этому парню в школьной больничке помочь бы не смогли. Впрочем, Бэзил почти не сомневался, что и в их Отделении пациент не задержится долго — сегодня, в лучшем случае завтра, он отправится в ритуальный зал, где Освальд Блайт придаст его бледному лицу румянца, а безобразные шрамы на шее затонирует так, что любо-дорого будет посмотреть.

Однако новенький оказался живучим.

Прошло воскресенье, наступил понедельник, а он всё ещё дышал, хотя и не подавал признаков жизни. Раны не желали затягиваться совсем. Как только появлялась надежда, что процесс заживления медленно, со скрипом, но двинулся с мёртвой точки, из жерла раны начинала бить пульсирующим фонтаном кровь. То ярко-красная, то оранжевая, то пронзительно-жёлтая, а то и вовсе зловещего чёрного оттенка. Сметвик объяснял это ядом в клыках змеи, а Бэзилу вообще было непонятно, как этот счастливчик умудрился не умереть на месте.

Пациент был профессором зельеварения в школе, а в последний год, как говорили, даже директором Хогвартса. У Бэзила, конечно, были уши и глаза, поэтому он знал, кто это такой — Северус Снейп. Хотя это для всего магического мира он был загадочной фигурой не то злодея, не то героя, а для Бэзила — всего лишь пациентом, которому приходилось менять постельное белье чаще других, так как лава из его раны заливала простыню и тонкую подушку.

— Что, опять кипящий вулкан проснулся? — спросил Бэзил Сметвика как-то утром, когда тот пришёл из третьей палаты в каплях крови на белоснежном халате.

— Яд этой змеи разжижает кровь, — развёл руками Сметвик. — Помнишь, несколько лет назад под Рождество у нас лежал один укушенный?

— Рыжий такой? Это у которого жена печёт изумительные пирожки?

— Вот его тогда укусила эта же змея, можешь себе представить. Только тогда она нанесла точечные удары и уползла, а в этот раз, по словам очевидцев, её некоторое время сдерживала шар-сфера и гадина беспорядочно рвала шею бедного профессора.

Эти самые очевидцы, кстати, здорово докучали Бэзилу, потому что всё время рвались навестить своего профессора. И не только они. Но журналистов и министерских служащих Бенедикт Спелман пускать запретил, а подросткам, одним из которых был знаменитый Гарри Поттер, пропуск подписал, потому что надеялся, что их показания как свидетелей нападения помогут Сметвику.

Именно эта троица сразу после Битвы вернулась за профессором и к большому изумлению обнаружила, что он всё ещё жив.

* * *

Бэзил как раз зашёл в палату, чтобы поменять полотенца, когда снова явились те подростки. Девушка с лохматой гривой корила себя за то, что они не подоспели раньше.

— И что бы вы сделали? — по-простому спросил Бэзил. — Попытка отсосать яд волшебной змеи гарантирует второе койко-место для друга.

Рыжий парень хрюкнул. Бэзил внимательно на него посмотрел.

— А я тебя помню, — сказал он. — Это же твоего отца тогда тоже покусала эта зверюга?

Рыжий кивнул. Бэзил покачал головой, мол, надо же, как мир тесен.

— Он всё время такой? — спросил чернявый, в очках. Гарри Поттер, точно.

— В сознание не приходит, — вздохнул Бэзил. — Но выглядит всё время по-разному.

— Как это? — спросила девушка.

— В каком смысле? — удивился рыжий.

— Да как вам сказать, — Бэзил задумался, стараясь подобрать слова. — Порой он бледный, вот как сейчас. И лицо разглаживается, будто он сон какой приятный видит. А потом что-то случается в нём самом, словно туча набегает. Обычно это бывает после того, когда его кипящий вулкан просыпается.

— Кипящий вулкан? — переспросил Поттер.

— Ну, это мы так прозвали его рану. Иной раз такое извержение устраивает, что Пинатубо⁽¹⁾ отдыхает.

После этого разговора Бэзил обнаружил, что будто случайно оказывается в третьей палате чаще, чем того требовала ситуация. Он многое узнал о Северусе Снейпе. Конечно, пациент без сознания требовал особого ухода, и рвение Бэзила было оправдано, но он чувствовал, что его тянет сюда не просто долг службы. Было что-то ещё. Что-то, чему он пока не мог дать объяснения.

Профессор из третьей палаты по возрасту был как старший сын Бэзила, так что, возможно, тот просто соскучился по Джейкобу и внукам, которых видел не часто? Не только это. Что же ещё? Профессиональный интерес: справится ли пациент с недугом или нет? И снова не это главное.

Мистика, честное слово. Бэзил чувствовал себя некомфортно, когда в его повседневность вторгалось волнение. Но выполнив исправно всю работу, он часами теперь сидел в третьей палате возле пострадавшего. Иногда просто наблюдал, иногда от нечего делать разбирал шахматные дебюты и партии, до которых был большой охотник.

Однажды он так увлёкся пошаговым анализом знаменитой «Партии века»,⁽²⁾ что не заметил, как за окнами стемнело. Младший целитель уже давно сделал влажную уборку, дежурный проверил показатели профессора, а Бэзил всё сидел возле окна на неудобном стуле с журналом в руках. В какой-то момент кинув взгляд на постель больного, Бэзил поразился одной очень странной мысли: а ведь этот парень по сути тоже играет свою партию века. Только на его шахматной доске не чёрные и белые фигуры, а мрачные и светлые стороны его непростой натуры. Интересно, какой эндшпиль ждёт этого гроссмейстера и сможет ли белый король одержать победу?

1) Пинатубо — действующий вулкан, расположенный на филиппинском острове Лусон.

Вернуться к тексту

2) Шахматная партия, сыгранная в шахматном клубе Маршалла в Нью-Йорке 17 октября 1956 года, в которой тринадцатилетний будущий чемпион мира Бобби Фишер одержал победу над чемпионом США 1953 года Дональдом Бирном.

Вернуться к тексту

Острый взгляд чёрных глаз окинул шахматную доску, оценивая положение фигур: мат в два хода. Сейчас слон выйдет вперёд, ферзь заберёт его, а затем конь объявит королю шах и мат. Простое решение.

Он выдохнул. Не очень-то любил этот момент. Слишком очевидно.

Чёрная фигура взмыла в воздух и опустилась между белыми пешкой и конём.

Конь на h3? Странный ход.

Белый ферзь рванулся с места. Каменный меч обрушился на коня. Чёрный слон скользнул по диагонали вперёд.

Шах и мат!

Это была не его игра, он лишь наблюдал со стороны. И всё же эндшпиль раздражал своей нелогичностью.

Он взмахнул рукой, пытаясь развеять видение. Без толку.

Тренированный годами мозг раз за разом раскладывал перед ним шахматные партии. Хотелось забыться. Уйти. Раствориться в темноте.

Но перед глазами вновь возникали фигуры. И каждый раз всё заканчивалось одинаково.

Конь на h3.

Гроссмейстер нахмурился.

Зачем всё это?

Ему вообще незачем было больше жить. Он исполнил свой долг. Защитил чёртова Поттера, оберегая сына Лили до самого конца. Что ж, Дамблдор мог бы быть доволен — нужные воспоминания мальчишка успел получить.

Вот только что теперь делать со своими?

Они непрошено врывались в сознание, напоминая о давно забытых вещах. Это путешествие по временны́м подвалам памяти выматывало. И зачем он тогда зажал рану пальцами? Лучше бы умер сразу. Неужели его никчёмной душонке захотелось спастись?

Больной разум устроил игрища. Одна сторона тянулась к свету, другая упорно желала раствориться во мраке.

Он думал.

Думал.

Думал.

И наблюдал.

Не в силах прикоснуться к фигурам, лишь смотрел, как те снова и снова шли не туда.

Почему конь на h3?

Впрочем, он уже видел этот ход раньше.

* * *

Во дворе перед Главными воротами шумно — летние каникулы, увы, закончились. Идиотское дежурство. Можно подумать, профессор мог повлиять на это сборище оголтелых юнцов. Девицы у фонтана вели себя как сходка возбуждённых визгопёрок, которым пересыпали удобрения. Второкурсники увлеклись игрой в плюй-камни — лучше бы повторили эссе к завтрашнему уроку, опять получат сплошных «троллей».

А здесь что? Примерно в двадцати процентах случаев, когда первокурсники Хогвартса пытались сделать вид, что умеют играть в шахматы, гроссмейстер наблюдал, как они располагали тёмный квадрат шахматной доски в правом углу. А должен быть белый. Этот нескладный рыжий с длинным носом и таким выражением лица, словно только что вспомнил собственное имя, установил доску правильно. Надо же, а ведь казалось, там интеллекта ровно ноль. Случайность? Явно очередной Уизли. В Хогвартсе их развелось как докси в гобеленах в скрытых нишах. Жаль, шахматы у него свои, не получится снять балл за вынос имущества школы из гостиной.

Профессор Снейп уже собирался идти дальше, когда его взгляд зацепился за доску.

Чёрные потеряли ферзя, но продолжали атаковать короля белых.

Мат просматривался сразу.

Рыжий мальчишка задумался. Его пальцы зависли над фигурами.

Секунда.

Другая.

Вместо слона в воздух взмыл конь.

Снейп остановился.

* * *

Воспоминание исчезло так же внезапно, как и появилось.

Северус давно понял, что попал в некое межвременье, но что с этим делать — не знал.

Он столько лет потратил на работу с собственным разумом, что не удивился бы, окажись всё это местью.

Окклюменция требовала постоянного контроля. Легилименция — концентрации. Грызущее чувство вины. Страхи. Обиды. Бесконечные запреты и блоки.

А может, Дамблдор или Волдеморт и вовсе что-то с ним сделали.

Работа на износ. Как он вообще умудрился не сойти с ума? Видимо, «умудрился» — неподходящее слово.

Иначе как объяснить это безумие?

Но у всего должен быть смысл. Не могло не быть.

Может, это испытание? Он что-то должен был понять? Принять? Решить, идти дальше или вернуться назад?

А чего он на самом деле хотел?

Вопросы.

Вопросы.

Вопросы.

И воспоминания.

Чтоб их...

* * *

За окном стоял декабрь, такой же унылый, как настроение. Перед камином в учительской жарко, и шахматные фигурки из слоновой кости приятно холодили ладонь. Когда речь заходила о дебютах, он сразу вспоминал сицилианскую защиту. Минерва МакГонагалл же вечно терялась и несла чушь про то, что шахматы — это сплошная импровизация.

Через пару ходов сомнения гроссмейстера переросли в уверенность: декан Гриффиндора великолепно владеет навыками трансфигурации, но плохо играет в шахматы.

Гроссмейстер нахмурился.

Позиция на доске выглядела подозрительно знакомой.

После кровожадного съедания пешки его ладья по приказу передвинулась на c3, освобождая путь слону. Минерва МакГонагалл занервничала, её ферзь безжалостно срубил ладью, угрожая слону на a3.

Гроссмейстер ухмыльнулся.

* * *

Привычка анализировать утомляла. Иногда Северус завидовал подросткам, способным забыть любую катастрофу через четверть часа. Ещё говорили, что существуют люди, у которых нет постоянного внутреннего диалога.

Наверное, они знали, что такое счастье.

Он — нет.

В его жизни были долг, вина и ещё больший долг. И бесконечное самокопание где-то там, в глубине подсознания.

Но одна мысль всё же дарила надежду: где бы он ни застрял, разобраться предстояло с самим собой, а не с внешним врагом. Его разум не должен был играть против него.

Не просто так все воспоминания сводились к одному и тому же.

Конь на h3.

Северус был уверен: если разгадает эту загадку, всё закончится. Так или иначе.

Для себя он давно вывел правило: если ничего не менять, результат тоже не изменится.

Нет смысла бесконечно прокручивать одни и те же воспоминания и ждать озарения.

Надо задавать правильные вопросы.

Почему этот ход повторялся снова и снова?

И почему он так упорно считал его ошибкой, если результат всегда один и тот же?

* * *

В окно кабинета Дамблдора безжалостно светило весеннее солнце, и пыльный луч бил на шахматный столик, заставляя фигуры жмуриться. Дамблдор никогда не говорит: «А вот так играл Алёхин!» Он сам себе гений, и обыграть его было практически невозможно. В любой партии хитрый стратег рассчитывал действия своих фигур на пять шагов вперёд. Куча поверженных чёрных фигур впечатляла, но гроссмейстер не сдавался. Ферзь Дамблдора держал под контролем линию, и тогда гроссмейстер пожертвовал конем на h3, объявляя белым шах. Естественно, Дамблдор принял жертву и конь полетел с доски. Гроссмейстер протянул руку к слону, намереваясь отправить его на с5.

И замер.

— Что-то не так? — улыбнулся Дамблдор и посмотрел ему в глаза.

Этот взгляд всегда вызывал желание спрятаться — слишком пронзительно, словно оппонент смотрел прямо в душу и абсолютно всё понимал.

— Ты смотришь на фигуру, которая покинула доску. Но другие-то остались.

Слова Дамблдора пронзили сознание.

Северус так долго пытался понять жертву коня, что не замечал главного.

После этого хода слон мог идти дальше.

* * *

Новое воспоминание затянуло его неожиданно. Он провалился куда-то вниз, в подземелье. Вокруг было тесно, лишь огонь освещал центр зала в чёрно-белую гигантскую клетку. Шахматная доска. И магические каменные фигуры выше человеческого роста.

— Играем, — закричал кто-то сверху.

Северус поднял голову и замер. Рон Уизли сидел на огромном каменном коне. Он с трудом узнал Рона, тот был не привычным долговязым подростком, а мальчиком одиннадцати лет.

Белая пешка из середины ряда плавно двинулась вперёд.

— Ты! На а5.

Чёрная пешка повиновалась, остановившись рядом с белой в центре доски. Белая пришла в движение. Взмах меча — и чёрная повержена.

Девичий вскрик он почти ожидал. Грейнджер стояла на клетке для ладьи. Северус посмотрел на себя и замер. Он стоял на месте слона.

Поттер.

Понимание пришло само собой.

Это было то самое приключение Золотого трио, когда они полезли за философским камнем.

Но почему?..

Мерлин.

Видимо, когда-то на занятиях окклюменцией он не просто подсмотрел воспоминания Гарри, но и сохранил их в своей памяти.

Раздался грохот. Северус вздрогнул. Рон выкрикнул очередную команду. Чёрная фигура двинулась вперёд.

Удар.

Осколки покатились по клеткам.

— Гарри, переместись на четыре клетки вперёд! — скомандовал Рон.

Северус выполнил приказ.

Он едва успевал поворачивать голову, чтобы увернуться от летящих осколков. Но двигаться самостоятельно было нельзя.

Рон на удивление уверенно вёл игру, чётко выкрикивая команды. Фигур на поле становилось всё меньше, они нещадно разбивали друг друга.

Северус оглядел доску и понял, что сейчас произойдёт.

И наконец понял зачем.

— Подожди минутку, — проговорил он.

И понял, что когда-то это произнёс Гарри.

— Ты всё понял, Гарри, — кивнул Рон.

— Нет, Рон! Нет! Должен быть другой выход, — казалось, Гермиона не верила в происходящее.

— Гарри, ты должен продолжать путь, я знаю это. Не я. Не Гермиона. Ты! — убеждал его Рон.

Северус крепче сжал рукоять меча.

— Конь на h3.

Ферзь надвигался медленно, но неотвратимо.

Удар.

Рон упал на доску.

— Нет!!! Не двигайся! Не забывай, мы ещё играем.

Северус прокричал слова Гарри, и Гермиона замерла на месте.

Сам он двинулся по диагонали вперед.

— Шах и мат!

Белый король отбросил меч, признавая поражение.

Северуса выбросило из воспоминания с такой силой, что он долго хватал ртом воздух, пытаясь прийти в себя.

* * *

Внезапно он всё понял. И не понял ничего.

Ход конём — не ошибка. Это жертва, принесённая ради общей победы. Гарри должен был дойти до конца. И дошёл. И они победили. Все вместе. Заплатив разную цену.

Северус отдал этой победе всё. Годы. Здоровье. Свободу. Почти жизнь.

И вдруг осознал, что его тело живо. Где-то там, за пределами сознания, но живо. И ждёт, чтобы он вернулся.

Когда игра окончена, фигуры не умирают. Они поднимаются и начинают новую партию. И не несут с собой груз вины за всё, что было не в их власти.

И он тоже имел право на жизнь.

Он и так отдал всё, что у него было.

И даже больше.

* * *

Северус делает неимоверное усилие, и мир взрывается калейдоскопом красок и звуков. Память возвращается одновременно с дикой болью — ему кажется, в горле извергается вулкан, — и несколько секунд он борется с желанием снова провалиться в спасительное забытье.

Он открывает глаза, но вместо Поттера видит на стуле у окна человека в лимонном халате с журналом на коленях.

Он хочет задать с десяток вопросов, но голос не слушается, и изо рта вылетает лишь свистящий шепот:

— Кто вы?

— Брат-хозяйка... — растерянно отвечает человек, а потом подскакивает и несётся в коридор сообщить, что пациент из третьей палаты пришёл в себя.

Северус Снейп смотрит на брошюру с рисунками в чёрно-белую клетку и вдруг понимает, что никогда в жизни не интересовался шахматами.

Он даёт себе слово попросить Рональда Уизли научить его играть.

Бэзил Пьюзи кинул взгляд на брошенную в коридоре лимонную куртку с бейджем Гиппократа Сметвика: тот снова умчался в палату экстренной помощи, а рабочую одежду бросил возле поста привет-ведьмы. Бэзил вздохнул, подобрал куртку и понёс её в ординаторскую.

* * *

В последние годы он стал гораздо терпимее относиться к нарушениям дисциплины и порядка в отделении. Речь шла не о вопиющих фактах халатного отношения, а о простых мелочах наподобие оставления полотенца из ординаторской в туалетной комнате или разрешения пациентам держать в тумбочках вкусности, не полагающиеся по инструкции. Послабления своим принципам Бэзил Пьюзи разрешал не в силу возраста или профвыгорания. В конце концов, что такое сорок три года безупречной службы на одном месте? Просто в какой-то момент Бэзил вдруг понял, что жизнь не ограничивается одной лишь работой. Он безусловно любил свою должность, с радушием относился к пациентам, но каждый будний день, ровно в пять, с удовольствием запирал дверь кабинета и спешил домой.

* * *

Когда три года назад он неожиданно пришёл домой с огромным букетом хризантем, на лице Клары промелькнул испуг.

— Сегодня годовщина свадьбы?

— Нет.

Бэзилу почему-то стало весело.

— А что тогда? Ты что-то натворил?

Жена выглядела растерянной и совершенно сбитой с толку.

— Могу я просто без повода подарить своей любимой женщине цветы? — сказал Бэзил, подошёл к Кларе, вручил букет, а потом обнял вместе с хризантемами и поцеловал в седой висок.

Глаза её увлажнились, а на щеке появилась соблазнительная ямочка, которая вновь, как когда-то в молодости, заставила сердце Бэзила биться учащённо.

— Как там ваш профессор? — спросила Клара спустя время, всё поправляя в вазе хризантемы.

Как-то так получилось, что именно пациент из третьей палаты стал общей темой их разговоров. В первый раз Бэзил просто рассказал о том, что к ним в Отделение поступил тяжёлый пациент, который вряд ли выживет. После пару раз обмолвился за ужином, что профессор всё ещё жив, но колдомедики по-прежнему не дают никаких гарантий на его исцеление. А потом уже и сама Клара с неподдельной тревогой стала интересоваться самочувствием безнадёжного пациента. В одном из журналов вышла аннотация новой скандальной книги Риты Скитер «Северус Снейп — святой или сволочь?», и Бэзил с удивлением обнаружил издание в мусорной корзине: кажется, Клару катагорически не устраивала версия скандальной писаки.

* * *

— Он сегодня пришёл в себя, представляешь? — ответил Бэзил и подошёл к Кларе, бережно обнимая её со спины.

Он вдруг отчётливо и ярко понял, что каждый день жизни — великий дар. Сколько ещё раз в его жизни пройдут унылые дожди в череде с серыми туманами, а листва платанов в соседнем парке, который хорошо был виден из окон второго этажа отделения ранений от живых существ, эффектно сменит свой окрас с насыщенного зелёного на тёплый золотистый, бронзовый и жёлто-розовый? Так стоило ли бездарно проживать недели и месяцы, если можно было быть счастливым здесь и сейчас? В этой повседневности.

* * *

Бэзил зашёл в ординаторскую, повесил на вешалку, над которой красовался лозунг «Грязная палочка — кривое заклинание», куртку Сметвика, а на выходе столкнулся со штатным зельеваром Отделения Северусом Снейпом.

В нынешнем Снейпе трудно было угадать того бледного пациента без сознания из третьей палаты, который долго и упорно не желал цепляться за жизнь. Для Бэзила до сих пор оставалось загадкой, что же именно послужило толчком к тому, что однажды профессор пришёл в себя с явным намерением выкарабкаться. О его недуге напоминал лишь некрасивый шрам с правой стороны шеи, который Снейп особенно и не скрывал. В минуты волнения рубец и сейчас наливался красным.

Этот «кипящий вулкан» заставил тогда всех поволноваться. Он жил своей жизнью и ещё не раз и не два начинал бить фонтаном в самый неожиданный момент. Помогло лишь переливание крови от носителя иммуннозащиты от яда Артура Узили, человека, который подвергся нападению змеи в более щадящей форме и сумел поправиться целиком и полностью.

— В конце концов, не одному Поттеру щеголять шрамом, — сказал Снейп при выписке.

Вышеупомянутый Поттер, а также Рон Уизли и Гермиона Грейнджер, навещали профессора каждый день, и, к большому удивлению Бэзила Пьюзи, в палате скоро даже зазвучал смех. Рон Уизли неплохо играл в шахматы и учил элементарным правилам профессора по его просьбе. Когда же Северус Снейп вернулся в Отделение в качестве штатного сотрудника, Бэзил нашёл в нём партнёра по партиям — Снейп был хорошим учеником и играл уже вполне неплохо.

Вот и сейчас под мышкой профессора была зажата шахматная доска.

— Сыграем? — спросил он и изогнул бровь. — Или опять сбегаешь?

— При одном условии!.. — хитро прищурился Бэзил.

— Заставишь меня перемывать пробирки в лаборатории?

— Нет. Сегодня вечером Клара хотела запечь форель. Вы с женой — приглашены. Вот там и сыграем.

Снейп хмыкнул. Кипящий вулкан вновь бурлил в его жизни. Страсть молодожёнов ещё не остыла, и он совсем не так намеревался провести этот вечер. Хотя… Можно и ответить на приглашение. У них с женой впереди ещё ночь.

И целая жизнь.