Письма Джона Остина и Сары Тейлор, чья помолвка длилась пять лет, — яркий пример викторианской возвышенной риторики и постоянного контроля над собственным поведением. Сара была живой, кокетливой девушкой, происходившей из семьи известных отступников от англиканской веры и слуг государства. Джон слал ей письма с высокопарными рассуждениями и просьбами оценить свои прошлые поступки, чтобы выявить «мельчайшие пятна» на ее репутации и убедиться, что девушка «действительно готова к духовному союзу»⁶. В письме к кузине Сара сообщала, что надеется через любовь к Джону «обогатиться духовно и обрести цель жизни». Любовь направила ее на истинный путь. Во время помолвки Джон изучал право в Лондоне, а Сара оставалась в Норидже и читала современных авторов и классиков, список которых предоставил ей жених. Об этом периоде она говорила: «На протяжении пяти лет я жила любовью и усердно училась, чтобы стать достойной своего мужа». Она преуспела в этом, и наконец в августе 1819 года они поженились.

При таком отношении к собакам становятся понятнее нелепые слухи вроде того, что распространился начале лета 1861 года в Вятском, Орловском, Котельничском, Яранском и Нолинском уездах Вятской губернии. По свидетельству священника и публициста Н.Н. Блинова, внимательно наблюдавшего за народной жизнью, крестьяне начали судачить: мол, озимые плохи оттого, что «многие из крестьян и крестьянок носят сарафаны, сорочки и чехлики (головной убор) из так называемого французского ситца...». Это была покупная материя красного цвета. Твердили, что щегольством своим люди Бога прогневали и надо бы такие наряды закопать в лесу. Блинов уточнял: «...Их кто-то убедил, что краска, которой окрашен ситец, приготовляется из собачьей крови, почему в нарядах из красного ситца даже нельзя в церковь ходить».

Нам, как сознательным существам, свойственно сталкиваться с одними и теми же проблемами, продумывать одни и те же вопросы — те, с которыми до нас кто-то уже сталкивался; мы формулируем проблему как свою собственную — а оказывается, что историей и культурой уже подготовлены и кем-то до нас уже пройдены пути движения нашей мысли, и даже слова, которые мы произносим как свои, всегда (или практически всегда) являются чужими словами. Высказывая слово, формулируя проблему и даже испытывая уникальные, казалось бы, чувства, мы производим нечто и в то же время воспроизводим себя в культуре, движемся по силовым линиям, культурой для нас уготованным. Для нас как для агентов сознания такая повторяемость сознательных явлений часто неочевидна — ибо мы присваиваем сам факт присвоения (не проблематизируем его, перестаем его замечать).