Когда-нибудь и до приличной нейросети для писателей доберутся.

Waruna
У литреда нет полномочий выше, чем переписать "слизеринец одел Кроссы от Лакост и выпил оставшееся кофе" по-русски

Только когда дым растаял, господину Фузи стало лучше. Но по мере того как таял дым, бледнели и числа на зеркале. И когда они наконец совсем исчезли, потухло в памяти господина Фузи и воспоминание о Сером посетителе – о посетителе, но не о решении! Это решение он воспринимал теперь как свое собственное. Намерение экономить время, чтобы начать в будущем другую жизнь, засело в его душе, как жало рыболовного крючка.

И тогда появился первый в тот день клиент. Господин Фузи мрачно обслужил его, не позволив себе ничего лишнего, молчал и кончил не через полчаса, а через двадцать минут.

Так он поступал отныне с каждым клиентом. Его работа больше не приносила ему удовольствия, да это и не имело уже никакого значения. Он нанял еще двоих учеников и строго следил за тем, чтобы они не теряли ни секунды времени. Каждое движение было рассчитано. В парикмахерской господина Фузи висела теперь табличка с надписью: «СБЕРЕЖЕННОЕ ВРЕМЯ – ДВОЙНОЕ ВРЕМЯ!»

Фрейлейн Дарии написал он короткое, деловое письмо – что из-за недостатка времени больше к ней не придет. Попугайчика он продал в зоомагазин. Мать он поместил в дешевый дом для престарелых и посещал ее там раз в месяц. И вообще он выполнял теперь все советы Серого господина, – советы, которые считал своими собственными решениями.

Он становился все нервознее и беспокойнее, ибо странно: от времени, которое он выгадывал, ему ничего не оставалось. Это время странным образом исчезало. Дни сначала незаметно, потом все более ощутимо укорачивались и укорачивались. Не успевал он оглянуться, как наступала новая неделя, новый месяц, год – и еще год, и еще...

И так как Фузи больше не вспоминал о посещении Серого господина, он должен был бы всерьез спросить себя, куда его время, собственно, девается? Но этого вопроса он себе никогда не задавал, как и все другие члены Сберкассы Времени. Его охватила какая-то одержимость. И когда он иногда со страхом замечал, как все быстрее и быстрее проносятся его дни, он еще ожесточеннее экономил время...

...Со многими в городе произошло то же самое, что и с парикмахером Фузи. Каждый день все больше становилось людей, начинавших то, что они называли «экономией времени». И чем больше становилось таких людей, тем больше у них появлялось последователей, ибо даже тем, которые не хотели этим заниматься, ничего не оставалось, как делать то же самое.

Ежедневно по радио, по телевидению и в газетах разъяснялись и восхвалялись преимущества новой организации сбережения времени, единственной, которая дарит людям свободу для ведения «настоящей» жизни. На стенах домов и тумбах для афиш появились плакаты с нарисованными на них картинами грядущего счастья. Внизу светились буквы:

Экономия времени идет все лучше!

Или: Экономии времени принадлежит будущее!

Или: Продлевай свою жизнь – экономь время!

Но действительность выглядела совсем иначе. Хотя члены Сберкассы Времени и одевались лучше, чем те, что жили возле старого амфитеатра, и больше зарабатывали, и могли больше тратить, у них были угрюмые, усталые и какие-то ожесточенные лица, неприветливые глаза. Им же неизвестна была поговорка: «Навести Момо!» У них не было никого, кто мог бы их выслушать, чтобы они ушли примиренные и радостные.

Но если бы у них и был кто-нибудь, кто готов был бы их выслушать, они бы все равно к нему не пошли – потому что хотели бы закончить это дело в пять минут. В ином случае они сочли бы свое время потерянным. Даже свободные часы, думали они, должны быть полностью использованы: как можно больше удовольствий, как можно больше развлечений.

Но по-настоящему праздновать они уже не умели. Мечтать казалось им почти что преступлением. Но более всего боялись они тишины. В тишине их охватывал страх, они начинали догадываться, что на самом деле происходит с их жизнью. И они принимались шуметь – только бы не наступила тишина. Но шум их не был веселым, как на детской игровой площадке, – это был шум свирепый и угрюмый, день ото дня он все громче раздавался в огромном городе.

Если кто делал свою работу с удовольствием и любовью – это не радовало остальных, напротив, это только задерживало всех. Важно было одно: быстрее и больше.

Повсюду на фабриках и в учреждениях лезли в глаза вывески с надписями:

Время дорого – не теряй его!

Или: Время – это деньги!

Такие же вывески были прикреплены над письменными столами начальников, над креслами директоров, в кабинетах врачей, в ресторанах и магазинах.

Большой город тоже менял свой облик. Старые кварталы снесли, были построены новые дома, где уже не было ничего лишнего. Вкусы людей во внимание не принимались – ибо тогда надо было бы строить разные дома. А куда дешевле и экономнее строить все дома одинаковыми.

На севере города поднялись огромные новостройки. Там протянулись бесконечные ряды четырехэтажных жилых казарм, похожих друг на друга как две капли воды. А так как все дома выглядели одинаковыми, то одинаковыми стали выглядеть и улицы. Эти однообразные улицы росли и росли и протянулись прямиком до самого горизонта. Так же протекала жизнь живших здесь людей – прямиком до горизонта! Все здесь было точно высчитано и запланировано, каждый сантиметр и каждое мгновение.

Никто, казалось, не замечал, что, экономя время, он экономит в действительности нечто совсем другое. Никто не хотел признать, что его жизнь становилась все беднее, все однообразнее и холоднее.

Ясно ощущали это только дети, ибо для детей не оставалось больше времени ни у кого.

Но время – это жизнь. А жизнь обитает в сердце.

И чем больше люди экономили, тем беднее они становились.

А, ну еще он тралиционно, в зависимости от страны, тычет в наличие или отсутствие разных меньшинств, угнетений, ущемлений, пропаганды итд

С Джиги-Гидом Серые господа справились относительно легко.

Все началось с того, что около года тому назад, вскорости после исчезновения Момо, в газете появилась о Джиги длинная статья. Она называлась: «Последний из настоящих рассказчиков». В ней, кроме прочего, сообщалось, где и когда его можно встретить и что его рассказы нечто такое, чего нельзя упустить.

После этого к старому амфитеатру стало приходить все больше и больше людей, все хотели его увидеть и услышать. Джиги, конечно, только радовался. Как всегда, рассказывал все, что в голову взбредет, а в конце обходил слушателей со своей кепкой, и та всегда доверху наполнялась деньгами. Вскоре его выступлениями занялась одна солидная фирма, она предложила Джиги определенную сумму за право представлять его слушателям. Туристов привозили к амфитеатру в автобусах, и вскоре Джиги пришлось составить подробное расписание, чтобы все, уплатившие деньги, могли его послушать.

Ему с самого начала не хватало Момо, ибо его рассказы потеряли крылья, хотя он все еще твердо противился рассказывать одну и ту же историю дважды, даже если бы ему предложили за это двойную плату.

Через несколько месяцев ему уже не надо было выступать возле старого амфитеатра и обходить слушателей с перевернутой кепкой. Его пригласили на радио, а потом и на телевидение. Три раза в неделю рассказывал он теперь свои истории перед миллионами слушателей и зарабатывал кучу денег.

Теперь он уже жил не возле старого амфитеатра, а в другой части города, где жили богатые, именитые люди. Он снял большой современный дом в середине огромного ухоженного парка. И звали его теперь не Джиги, а Джилорамо.

И конечно же, давно перестал он изобретать новые истории – для этого у него больше не было времени.

Со своими выдумками он стал обращаться весьма экономно: придумает какую-нибудь историю и слепит из нее иногда до пяти рассказов.

Когда его фантазия стала иссякать, Джиги, для того чтобы удовлетворить все заказы, сделал в один прекрасный день то, что вовсе не должен был делать: рассказал историю, которую придумал когда-то для одной только Момо.

Слушатели так же молниеносно проглотили ее и так же быстро забыли. Они требовали все новых и новых историй. Джиги так захвачен был этим темпом, что подряд выдал публике все истории, предназначавшиеся одной только Момо. Когда он рассказал последнюю, то вдруг почувствовал, что окончательно опустошен, вычерпан до дна, что он больше ничего не в состоянии придумать.

Испугавшись, что успех покидает его, он начал рассказывать все истории сначала, дав им новые названия и немного изменив их. Но как ни странно, никто, казалось, этого и не заметил! Во всяком случае, спрос на его истории не уменьшался.

И Джиги хватался за свои старые истории, как утопающий за соломинку. Ведь он был теперь богат и известен – разве не об этом он когда-то так мечтал?

Но иногда, особенно по ночам, лежа в кровати под шелковым одеялом, Джиги вдруг начинал скучать по своей прежней жизни, когда он бывал вместе с Момо, и со старым Беппо, и с детьми и когда он действительно еще умел рассказывать.

Но дороги назад не было, Момо исчезла и не возвращалась. Вначале Джиги еще пытался отыскать ее, но потом у него не осталось на это времени. Теперь у него работали три энергичных секретарши – он поручал им заключение договоров, распространение рекламных брошюр и плакатов, составление программ и расписаний, диктовал им свои рассказы.

От былого Джиги уже мало чего осталось. Но однажды он собрался с духом, решив поразмышлять над самим собой. «Мой голос имеет вес, – сказал он себе, – меня слушают миллионы. Кто, как не я, может сказать людям правду! Я расскажу им, наконец, о Серых господах! Я добавлю, – решил он, – что эта история не выдуманная, что я прошу всех слушателей помочь мне разыскать Момо».

Он принял это решение в одну из тех ночей, когда особенно затосковал по старым друзьям. Как только рассвело, он сел за свой большой письменный стол, чтобы набросать план действий. Но едва он успел написать первое слово, как зазвонил телефон. Джиги взял трубку – и замер от ужаса.

Он услышал странно-беззвучный, пепельно-серый голос. Ледяной холод сразу пронзил его до костей.

– Оставь это! – сказал голос. – Послушайся доброго совета.

– Кто говорит? – спросил Джиги.

– Ты это прекрасно знаешь, – ответил голос. – Представляться нет никакого смысла. И хотя ты не имел пока удовольствия встретиться с нами с глазу на глаз, ты все равно в наших руках. Разве это не так?

– Что вы от меня хотите?

– То, что ты задумал, нам не нравится. Откажись от этих мыслей. Будь послушным, договорились?

Джиги собрал всю свою храбрость.

– Нет, – сказал он, – я не откажусь. Я больше не тот безвестный маленький Джиги-Гид. Я теперь большой человек. Посмотрим, кто кого!

В трубке раздался бесцветный, пепельный смех, и Джиги застучал зубами.

– Ты ничто, – сказал голос. – Тебя сделали мы. Ты резиновая кукла, которую мы надули, как пузырь. Но если ты нас разозлишь, мы опять выпустим из тебя весь воздух. Или ты думаешь, что обязан всем самому себе и своему мизерному таланту?

– Да, я так думаю, – хрипло сказал Джиги.

– Бедный маленький Джиги! – сказал голос. – Ты был и остался легкомысленным фантазером. Раньше ты выступал как принц Джилорамо в маске бездельника Джиги. А кем ты станешь сейчас? Бездельником Джиги в маске принца Джилорамо. Благодари нас, ведь это мы осуществили все твои мечты.

– Неправда! – залепетал Джиги. – Это ложь!

– Вот чудеса! – рассмеялся голос. – И ты решил ратовать за правду? Раньше ты всегда так красиво говорил о том, что правда и что нет! Ах, бедный Джиги, несдобровать тебе, если ты займешься правдой! С нашей помощью ты прославился враньем! А с правдой ты всегда был не в ладах. Так что не стоит и начинать.

– Что вы сделали с Момо? – прошептал Джиги.

– Не ломай себе над этим голову! Ей ты не только не поможешь, а еще больше навредишь, если расскажешь о нас. Единственное, чего ты этим добьешься, – это что твой успех так же быстро кончится, как начался. Конечно, ты должен все сам решить. Мы не хотим удерживать тебя от желания стать героем, если для тебя это так много значит. Но если ты окажешься столь неблагодарным, не надейся, что мы и дальше будем опекать тебя. Разве тебе не нравится быть богатым и известным?

– Нравится, – выдохнул Джиги.

– Ну, вот видишь! Так что оставь нас в покое, хорошо? Продолжай рассказывать людям то, чего они от тебя ждут.

– Но как я могу это делать? – с усилием выговорил Джиги. – Сейчас, когда я все знаю.

– Я дам тебе хороший совет: не относись к себе так серьезно. Дело ведь совсем не в тебе. Пойми это и продолжай жить, как жил до сих пор!

– Да, – прошептал Джиги, уставившись в пустоту, – понять это...

В телефоне звякнуло, и Джиги положил трубку. Он лег грудью на стол и закрыл руками лицо. Его плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

С этого дня Джиги потерял к себе всякое уважение. Он забросил все свои планы и продолжал жить, как раньше, но все время чувствовал себя обманщиком. Он и стал им. Раньше оп был во власти крылатой фантазии и беззаботно парил над действительностью. Теперь он просто врал.

Он стал шутом, пустой марионеткой – и сознавал это. Его рассказы становились все глупее и душещипательнее. Но это вовсе не уменьшало его славы, наоборот, считали, что он овладел новым стилем, многие пытались ему подражать. Джиги стал очень модным. Но это его не радовало. Теперь-то он знал, кому всем этим обязан. Он ничего не выиграл. Он все потерял.

С выступления на выступление мчался он в автомобилях, летел на самых быстрых самолетах и без конца диктовал – где бы ни был – все те же старые рассказы в новом облачении. В газетах писали, что он «удивительно плодовит».

Так мечтатель Джиги превратился в лжеца Джилорамо.

Это из книги "Момо" Михаэля Энде (конкретно конец шестой главы). Всякий раз поражаюсь, насколько же этот писатель был впереди своего времени.

заметкописательство отдает шизофренией

Уже ненорма скорее их неиспользование

Воспринимаю сетки как инструмент. Ремесленный. Никогда не пользовался.

Мне лично эмоции не нужны, мне нужен интерес

нейротексты хуже отвратительно написанных людьми текстов - когда это дико шаблонная коммерческая штамповка или дикая йашь - или все-таки лучше, или это одинаково плохо?..

будущий специалист хорошо владел этим. Но при этом

Чего это) хотя если ирония, то да))

Да блин(

Altra Realta
Я не поняла про 4к за гигабайт...

Потому что учиться некогда и в данный момент нет необходимости.

Интерес вроде ж тоже эмоция)

Тут многие очень серьезны, я не очень эмоционально сейчас настроена. Мне не понравится, если трудно будет найти творчество людей среди нейронных текстов, но сейчас я о этом не расстраиваюсь. Поэтому я задумалась: интересно, нейротексты хуже отвратительно написанных людьми текстов - когда это дико шаблонная коммерческая штамповка или дикая йашь - или все-таки лучше, или это одинаково плохо?..

Фузи мрачно обслужил его, не позволив себе ничего лишнего, молчал и кончил не через полчаса, а через двадцать минут.

Платина и шоколад

С другой стороны «Платина и шоколад» тоже смешной, но по-другому.

интересно, нейротексты хуже отвратительно написанных людьми текстов - когда это дико шаблонная коммерческая штамповка или дикая йашь - или все-таки лучше, или это одинаково плохо?..

текущие кризисы улягутся

и к нам снова вернётся понятия относительной нормы. Но должно быть я просто слишком наивна.

Даже если конец одинаковый, то приятнее жизнь у тех, кто меньше унывает.

Altra Realta
Наверное, именно поэтому Томасу Вульфу редактор предложил уменьшить рукопись на полмиллиона слов (геи, негры и на/одетые кроссы). 😉

Каждый раз, когда Грым включал креативный доводчик, перед ним на миг появлялось сплетенное из прозрачных букв слово:

MACOSOFT

Это, как объяснил словарь, было одно из древних имен Маниту. Оно казалось вполне уместным — в доводчике действительно было что-то сверхъестественное.

Стоило кое-как набить двумя пальцами мутный словесный зародыш, даже только начать это делать — и приложение немедленно выдавало в ответ несколько вариантов новорожденной мысли, уже сформулированной и румяной, завернутой в пеленки умных слов, за которыми Грыму то и дело приходилось лазить в экранные тезаурусы.

Растущий зародыш выглядел как вращающийся кубик — на приближающихся к экрану гранях возникали разные версии текста. Каждый раз это была грамотно сформулированная законченная сентенция — она не требовала дальнейшей обработки. Но можно было без конца менять заключенные в ней нюансы, и здесь главным было вовремя остановиться.

Грым не знал точно, как работает доводчик — и никто толком не знал. Дамилола сказал только, что в нем заложен тот же алгоритм, что и в Кае — программа учитывает все, когда-то сказанное людьми, все бесчисленные смысловые выборы, которые делались в течение веков и сохранились в информационных анналах. Пальцы Грыма как бы управляли армией мертвых душ, двигавших для него кубики слов.

Это походило на игру — словно он бросал в невидимую борозду мгновенно прорастающие семена. Их ростом можно было управлять самым причудливым образом. Новорожденный абзац-кубик можно было сдвигать вдоль множества осей с надписями вроде «сложнее», «проще», «злее», «добрее», «умнее», «наивней», «задушевнее», «острее», «безжалостней» — и текст при этом мгновенно менялся в соответствии с выбранным маршрутом, причем в новых точках бесконечной траектории возникали новые смысловые оси, по которым мысль можно было двигать дальше.

Грым понял теперь, как неведомые мастера дописали за него «Песнь орка перед битвой» — поэкспериментировав с собственными набросками, он за несколько минут получил еще несколько возможных вариантов своего шедевра, один лучше другого.

Но больше всего Грыму нравилось, что доводчик делал его невероятно, обжигающе умным. Он специально вводил в маниту тупое косноязычное словосочетание, набранное почти наугад — и несложными манипуляциями трансформировал его самым радикальным образом.

Например, в ответ на зародыш «в Биг Бизе все суки и охреневшие задроты» доводчик, после пары тычков обгрызенным пальцем в оси «умнее» и «рафинированнее», выдал следующий абзац текста:

«Жители Бизантиума должны быть тщеславными и закомплексованными сексуальными неврастениками, склонными прятать наслаждение чужой болью за фальшивым сочувствием и лицемерной моральной проповедью — просто потому, что ни один иной умственный модус несовместим со здешней жизнью. При всех иных балансах сознания здешнее бытие немедленно обнажит свое естество и станет приносить жгучую боль».

А смутное «без маниту они никто, а с маниту им кажется, что они крутые» превратилось после ряда более сложных перемещений пальца вот в такое:

«И если ободрать с их мира все маниту, мы увидим галлюцинирующих термитов, работающих в каменных сотах, а если вырвать все щупальца маниту из их умов, мы увидим разлагающиеся белковые тела, лихорадочно вырабатывающие один мозговой наркотик за другим, чтобы забыть о надвигающемся распаде».

Оба абзаца были засосаны благодарным маниту, который насчитал Грыму сразу несколько тысяч, высветившихся в верхней части экрана — когда Грыму удавался какой-то отрывок, там появлялось несколько цифровых колонок. Грым не понимал их точного смысли и знал только, что чем цифры больше, тем лучше он угодил начальству.

Буквально через две недели он услышал свои слова с экрана в одном из свежих военно-морских снафов, который на полной громкости смотрела вернувшаяся домой Хлоя (она теперь ночевала у Алены-Либертины значительно реже). Оба кусочка были произнесены «оркской графиней» (только людям можно было скормить такой идиотский титул) в промежутке между оральной лаской и любовью на боку. Потом в снафе была прошлая война, которую Хлоя не захотела смотреть.

Грым был очень горд собой. И Хлоя, которой он не стал объяснять, как получен такой впечатляющий текст, тоже поглядела на него с уважением.

Но когда Грым познакомился с приложением чуть лучше, выяснилось, что гораздо больше смысловых осей в доводчике открывалось не в области рафинированной утонченности, а в зоне доверительного простодушия — там, где трогательная наивность переходила в ребячливую, так сказать, открытость.

Именно эти модусы самовыражения пользовались наибольшим спросом у людей, хотя ни наивности, ни особой открытости Грым за ними не замечал. А вот сложносочиненное умствование неизбежно вызывало у них ассоциацию с плохо кормленным орком — как и доказывал его творческий успех.

Только орку могло прийти в голову пудрить мозги собеседнику, говоря сложно и замысловато — люди для этого изображали простоту. Когда с ними говорили сложно, они просто переставали слушать, как в снафе никто не слушал оркскую графиню, содрогавшуюся от толчков в тазовую кость.

Было непонятно, зачем CINEWS INC нужны услуги такого сценариста как он, если людям ничего не стоит превратить любой словесный огрызок в развернутую мысль какой угодно звучности и глубины.

Грым долго ломал по этому поводу голову и пришел к выводу, что дело было именно в самой оркской интенции, в корявом словесном зародыше, в особых брызгах яда, которые он мог из себя исторгнуть — поскольку люди на такое способны уже не были. Они могли что угодно, но только не это. Мало того, даже получив в своих лабораториях подобный зародыш, они никогда не стали бы сдвигать кубик текста по осям креативного доводчика так, как он. Он был не просто уникален, он был дважды уникален.

Поняв это, Грым успокоился — он почувствовал, что у него есть своя особая ниша в мире. А это, как он уже знал, и было самым главным для любого человека.

Он окончательно понял, что стал на Биг Бизе своим, когда заметил, как разогналось время.

Нельзя было сказать, что оно шло слишком быстро. Оно просто исчезало целыми календарными блоками. И как-то раз, после пропавшей в никуда недели, Грым догадался, что точно так же пропадет и вся остальная его жизнь.

Он вспомнил слова Алены-Либертины «живи здесь до самой смерти». Немного странное пожелание, если разобраться. Что, интересно, она имела в виду?

Грым загрузил зародыш своего недоумения и печали в креативный доводчик, потыкал по направлениям «сердечней», «искренней» и еще субоси «сэллинджер», которая выскакивала на последних секторах задушевного форсажа. Что это за «сэллинджер», он даже смутно не знал, но в последнее время не стеснялся просто копировать все хитрости человеческого дизайна.

Вышло следующее:

«А если понимаешь, что между смертью и точкой, где ты сейчас, осталась только ровная как каток гладь времени, велика ли разница, сколько времени ты будешь по ней скользить? Секунда перед смертью будет такой же, как сейчас. Не произойдет ничего другого, только вновь подойдет вежливо улыбающийся официант и подаст чуть другой коктейль из напитков, от каждого из которых уже столько раз стошнило. Может быть, смерть и была той точкой, где ты понял это, согласился с приговором и поехал дальше?»

На взгляд Грыма, кубики получались все лучше и лучше, почти как у людей.

Вот только маниту отчего-то ставил ему все меньше очков. От этого на душе почти всегда было тоскливо, и Грым начинал понемногу понимать, что за сила толкала покойного Бернара-Анри вниз, в проклятые оркские земли.

исчезнут ли тексты, которые написаны человеком?

Потребность делиться мыслями никуда не денется. Литература - это общение. Возможно, именно потому, что мы воспринимаем чтение как диалог, нас так и корежит от ИИ - одно дело, когда ты знаешь с кем говоришь, другое, когда тебе отвечает "робот-автоответчик".

Потому что мне интересно описать самой.

Простите за пафос - раскрыть душу?

palen
Вы ошибаетесь. Читатели очень агрятся на нейронку. Чем они хуже вас? 😊

Заяц
Я так и знал шо у тебя будет Пелевин

Давайте зайдем с другой стороны - исчезнут ли тексты, которые написаны человеком?

Читателю нужно проды, автору нужно фидбека.

Так что - тут не вопрос возможностей Ии даже, тут вопрос - чего ты хочешь? Лайков и денег? Или все-таки СОЗДАТЬ что-то самому? Простите за пафос - раскрыть душу? Уверена, что среди отличных авторов большинство тех, кто не за лайками и деньгами гонится. Увы, сейчас монетизация это вообще не вопрос таланта.

Ошибаюсь в чем?

Ютуб как ни старался не убил телевидение

Электронная музыка, про которую орали, что это конец музыки, так ничего и не убила, музыканты всё ещё существуют.

Фотография не заменила живопись, художники всё так же рисуют, пока фотографы фотографируют.

А Ютуб как ни старался не убил телевидение.

Рано или поздно нейронки станут чем-то таким же обыденным, отдельным ответвлением/жанром/инструментом, как и предшествующие ему "ужасы" прогресса.

В этом. В коммерции точно так же плюются на ии

Сейчас стало невозможно продавать записи и с этого жить. Либо концерты и мерч, либо ничего. Для слушателей хорошо, а для большинства музыкантов плохо.

Фотографы не перевелись, но очень сильно все изменилось.

Я лично много лет не смотрел телевизор. И не тянет. И многих других тоже не тянет.

Muse from Mars
Ну многие плюют на сложности и идут на кинопоиск

Как раз таки для независимых музыкантов стало отличным вариантом раскрутиться и не отдавать 50-70% лейблу.

Телефоны – это любительское. Я могу сколько угодно рисовать в блокноте, но художником я не стану, потому что это рисовашки, а не живопись.

поэтому условный фотограф дикой природы вывалит огромные деньги за аппаратуру и ему абсолютно пофиг, сколько там мегапикселей на новеньком Айфоне завезли

Да, сейчас популярность телевидения меньше, чем до Ютуба, но нельзя сказать, что оно доживает последние деньки.

Как раз таки для независимых музыкантов стало отличным вариантом раскрутиться и не отдавать 50-70% лейблу.