Wave

Сегодня ночью мне снилась песня,
Которой раньше не знал чудесней,
И каждое слово стояло на правильном месте.
И были в песне короткой этой
Все краски ночи, все звёзды лета
И все вопросы на все земные ответы.

О том, как быстро уходят годы,
И чем опасен прогноз погоды,
И как заметно упала цена свободы,
О том, как часто стирают знамя
И как нелепо играть словами,
Когда твой противник — змей с тремя головами.

Про бодрость духа, про свежесть тела,
Про силу слова и жажду дела,
Про то, как жить, если всё надоело.
Про то, что можно неосторожно,
Про то, что счастье найти несложно,
Достаточно лишь забыть, что это возможно.

Я помню, было в одном из куплетов
По строчке из всех любимых поэтов,
Но так, что им не обидно было при этом.
Про прелесть ада, про ересь рая,
Про то, что шибает из-под сарая
И про бездну дорог, которые нас выбирают.

И пела песня легко и просто
О том, что понятно и детям, и взрослым,
Особенно тем, чей возраст не связан с ростом.
О звуке хлеба, о вкусе моря,
О том, что радость не стоит горя
И тысячу раз пределен memento mori.

Дальше бэквокалом, я не всё расслышал и не уверен, что правильно записал.
Нам открыты все дороги, нам открыты все пути,
Нет помехи на дороге, нет преграды на пути,
Нужно очень много денег, чтоб быть вечно молодым,
У кого нет много денег, тот не будет молодым,
Тот не будет на параде, тот не будет на коне,
… … … на параде, будем ехать на коне,
Будем ехать, будем мчаться, будем видеть на лету,
Вот бы мне бы так промчаться, вот бы мне бы за версту…
Бэквокал заканчивается.

Цеплялись рифмы, рождались мысли
О смысле в жизни и жизни в смысле,
О вере в бога, во всё, что сделали мы с ним,
И напоследок в куплете финальном
Чуть-чуть о любви большой и печальной,
Но так красиво, что даже почти не банально.

Я помню, люди, кто песню слушал,
Охотно брали её за душу,
И их уставшей душе становилось лучше.
И мне бы петь её с вами вместе,
Но я не помню аккордов к песне,
Слова забыты, и автор мне неизвестен.

– Грон, Ска, Вэй! – крикнул Шакильский. – Идите сюда. Он вас все равно увидел.
– Вэй не пойдет, – заметил Дир, но Дорожкин уже не слушал лешего.
Кусты, раскинувшиеся под крайними соснами, зашелестели, и вниманию Дорожкина предстали две фигуры. Одна принадлежала высокому существу, обладающему абсолютно человеческим, открытым, даже изящным лицом; все остальное скрывалось под длинной зеленоватой хламидой. Другая была человеческой вся, но ее человечность казалась шутейной, игрушечной. Пухленькие красноватые щечки окружали пухленькие же губки над круглым подбородком. Из-под длинных ресниц смотрели настороженные глаза, над красноватым лбом торчала щетка непослушных волос. И все тело второго гостя было точно таким же, округлым, крепеньким, красноватым, по крайней мере, все, что не скрывалось меховой жилеткой на голое тело и короткими меховыми штанами.
– Здрасте! – поклонился камню маленький и плюхнулся напротив Дорожкина, взъерошив волосы ухватистой пятерней. – Грон – это фамилия. Звать же меня Ша. А длинного зовут Й. Не, вообще-то у него длинное имя, но из приличных звуков только – Й. А Ска – это фамилия. Раньше как-то без фамилий обходились, а тут что-то проняло, да. Заразное это дело оказалось. Все теперь фамильничают.
Высокий кивнул и занял место рядом с маленьким, хотя присел он или замер, Дорожкин так и не понял. Впрочем, он даже размышлять об этом не стал, хватило уже того, что абсолютно человеческое и даже красивое лицо высокого было в полтора раза больше лица обычного человека.
– А Ф не выйдет, да, – махнул короткой ручкой Грон. – Вэй-то тоже фамилия. А зовут Ф. Только не Фэ, не Фу, не Эф, а Ф. Да. Такое имя, да. Он, правда, говорит, что В его зовут, но на самом деле-то мы знаем… Он не боится, нет. Но у него так принято. Как нового человека увидит, два дня стесняется. Там стоит, за елками. Причем если двух новых увидит, то один день стесняется. Ну а больше двух, так сама наглость. Вовсе не стесняется. Ничего, я ему принесу перекусить. В стаканчик отолью да в туесок соберу чего, да.
– Тайный народ старается по трое ходить, – объяснил Дир.
– А как же еще? – удивился Грон. – Знамо дело, один работает, один спит, один караул держит. Заодно и стесняется. По трое и надо. Опять же, если сообразить что…