Болотная барышня (джен)

Что ни говори о болотной барышне, а своё обещание она сдержала и больше палки в колёса честному люду не ставила. Жизнь быстро вошла в свою колею. Жители Ашлоханска и думать забыли про случившееся. Лишь среди деревенских продолжали ходить толки о проказах нечистой силы.

Сказать по правде, в деревне по осени интересного мало. Полным ходом идёт подготовка к следующему году, починяются все необходимые в крестьянском хозяйстве снасти. Хотели вот ярмарку устроить, но на ту пору как раз оказия с болотницей выпала, дороги развезло, а когда всё разрешилось — уже поздно стало. Остаток осени пролетел незаметно.

От скуки в ту пору спасались старым дедовским способом — сплетнями. Вот и нонче бабы как собрались по воду у колодца, так и принялись судачить обо всём, на что взгляд первым упадёт.

— Глянь-ка, а наш-то соседушка, — кивнула одна бабка другой на мужика, который как раз мимо проходил, — опять из леса возвращается. Знать бы, что там забыл?

— То его из города не дозовёшься, а то вдруг в деревню возвернулся, в лес зачастил, — откликнулась вторая. — Который месяц здесь. Уж не случилось чего?

— А Марфа знает, точно вам говорю, — вполголоса заметила третья бабка, — но ничего от неё не добьёшься. Токмо молчит да улыбается.

Мужик бабкам вежливо кивнул и дальше в деревню направился. Идёт, воздух полной грудью вздыхает и каждому кусточку радуется, и тому, как в родных краях хорошо и привольно, какой воздух чистый, какие вокруг красивые поля, луга, берёзки, а неба-то, неба как много над головой!

Нет, всё-таки пусть в городе мужику отбоя от работы не было, а всё же место его было здесь, на родных просторах, так сердце ему говорило. В городе душно, пыльно, вонюче на задворках, летом и то зелёного листочка не увидишь. Здесь же кругом — воля! Так вот идёт он, вроде и не случилось в жизни ничего особенного, а настроение певучее.

Сразу после возвращения в деревню дел у мужика оказалось — ну просто невпроворот! Осень ведь, холода на носу — дом пришлось подновить: и крышу потёкшую починить, и крылечко поправить, а то шатались ступеньки-то, и забор совсем было покосился... Да и в хлеву у Бурёнушки тоже требовалось приложить умелые хозяйские руки. Да и в самой хате у них, пока мужик в городе пропадал, всё в упадок пришло: скамейки шатались, половицы прохудились, печь — и та дымила. Эх, хорошо, коль ты на все руки мастер! Всё-то поправить можно.

Так занимался мужик делами целый день, а под вечер, как садился он за стол ужинать, у Марфушки развязывался язык, и начинала она рассказывать про всё, что в деревне у них делалось. Мужик кашу ест, щи хлебает — и слушает. Потом сядут они за работу — мужик или лапти плетёт, или чинит чего, а Марфушка рядом с прялкой либо с шитьем садится и всё беседы ведёт. После их давешнего разговора она во вкус вошла и охотно всем с муженьком делилась. А тот и рад: сам говорит мало и неохотно, но с удовольствием слушает и на ус мотает.

Скажем, один раз Марфушка рассказала, как славно тем днём капусту порубили, сколько песен развесёлых спели, к концу совсем все умаялись, но остались довольные.

— Как это — капусту рубили? Зачем это? — удивилась болотница, когда мужик ей о том рассказал.

— Это почти как праздник, — невозмутимо отвечал мужик. — Бабы всем миром собираются и рубят ранее собранную капусту для будущих заготовок, для квашенья. При этом ещё наряжаются, песни поют и славно веселятся.

— А как они это делают? — стало тут болотнице любопытно.

— Ну, я в этом деле не мастер, — слегка смутился мужик, — но насколько сам знаю, делается это так: вырезают они, значитца, кочерыжки, кладётся капуста в большое корыто, и по ней с размаху тяпкой, тяпкой, пока не изрубишь её!

— Ого! — восхищенно вздохнула болотница. — Как это должно быть тяжело!

— На деревне неженок нету, — последовал краткий ответ.

Мужик тоже своё слово сдержал, и с того самого дня, как впервые повстречал болотную барышню, чуть у него выдастся свободная минутка — сразу на болото шёл и усердно девицу развлекал беседой. Чего не случится на деревне, что ему жена не расскажет, он обязательно болотнице передаст.

Бывало, мужик заставал болотную барышню в хорошем настроении, тогда её всякие мелочи деревенского быта радовали, неважно, сколь для простого крестьянина обыденные. А бывало и наоборот: идёт мужик, видит — небо тучами заволокло, значит, болотница сегодня не в духе. В такие дни больше говорила сама девица, а мужик только покорно слушал.

— А меня, знаешь, раньше озёрной княжной звали, — как-то капризно заявляла она. — Раньше ни губернатора не было, ни города этого, а одна лишь деревня, и все её жители поклонялись духу леса. У него было много дочек и сыновей — рек и озёр, но я, — хвастливо добавила она, — была его самой любимой, самой дорогой дочкой. Все деревенские знали: чтобы старый лес задобрить, надо сначала мне подарок сделать. И сёстры-братья духи меня тоже любили, холили и лелеяли. А потом… — тяжко вздохнула она.

— Что же потом? — участливо спрашивал мужик.

— А потом как-то и люди про нас все позабыли, и лес замолчал, больше со мной не говорит, и сёстры-братья мои все куда-то поуходили. Одна я осталась, и однажды из прекрасного озера превратилась в гадкое болото, — надулась девица. — Не знаю, как так вышло — меня будто прокляли! Одни только звери и птицы меня теперь и навещают.

В другой раз мужик болоту принялся про посиделки деревенские рассказывать. Дело молодое! По осени да по зиме, как нагрянут холода да работы в поле окончатся, так соберутся девушки у кого-нибудь в избе, принесут с собою прялки да веретёна — пряжу станут прясть. За такой работой хорошо песни петь, ох хорошо! Потом к ним непременно заявятся парни, и давай сначала подпевать, затем заиграются, начнут озоровать, смеху, гомону бывает! Приглядываются друг к другу, женихи невест присматривают, примечают да привечают — дело молодое!

— Помнится, я на посиделках таких тоже сиживал, всё к Марфушке пытался подобраться... Это когда молодой-то был, — мечтательно говорил мужик. — Только вот ни острить, ни балагурить никогда не умел. Сидел рядом сычом, молчал, глаза таращил, то и дело заговорить хотел, да всё как-то слова на язык не шли. Ровно не дозволял кто!

— А она что?

— Всё равно за меня вышла, — улыбнулся мужик. — Что только во мне нашла — ума не приложу!

— Эх, а я вот никогда такой, какая есть, никому не приглянусь, — снова расстроилась болотница.

— Отчего же?

— Кому может понравиться противное болото? Никто-то меня, кроме тебя, не навещает. Сижу одна-одиношенка. Все меня, горемычную, оставили! — снова слёзы обильно потекли у девицы по щекам.

— Люди все разные, — говорил тогда мужик. — Каждому своя пара найдётся. И ты кому-нибудь когда-нибудь обязательно приглянешься!

— Правда-правда? — сквозь слёзы спрашивала она.

— Правдивей не бывает! — твёрдо отвечал мужик.

Помимо визитов к болоту, мужик также регулярно навещал губернатора. Тот про все разговоры с болотницей подробно расспрашивал, порой что-то записывал и то и дело вставлял своё слово поперёк.

— Про озёрную княжну было дело, это мне тоже нянюшки рассказывали, — довольно говорил он. — Раньше вообще Ашлоханск был городом волшебным, сказочным, и правили им из поколения в поколение колдуны из моего рода. Князья Киевские им были не указ, духи их воли слушались, говорящее зверьё уважало. А сейчас что? — печально вздыхал он. — Всё вокруг измельчало. Разве может нынешнее время сравниться со славными деньками прошлого?

У губернатора вообще жалоб на жизнь хватало, и он ими охотно с мужиком делился и словно даже какое-то извращённое удовольствие от своих утончённых страданий получал.

В городе по осени тоже, как и в деревне, тоска зелёная. Разве что местные кумушки делают визиты друг другу и чешут языками. Ежели у деревенских баб возле колодца сплетни бурлят, то у городских дам те же сплетни тишком, тишком из одной гостиной в другую переползают. Вечера, конечно, проводились... но всё как-то уныло, без огонька. Самому губернатору немало было хлопот: то здание какое подновить надобно, освещение на улицах поправить, фонари на окраине поставить масляные... Только скучно это, всё скучно!

— Вот ещё, говорят, прадед мой колдовской силою владел, показал как-то раз немцам кузькину мать. А я на колдовство оказался решительно неспособен, ни в одном мизинце его нет. Уж как меня батюшка ни ругал, а всё не получалось. А батюшка знаешь какой у меня был суровый? — всё жаловался и жаловался губернатор. — Тебе, конечно, этого не понять, ты у нас народ приземлённый, незамысловатый.

Мужик и не думал возражать.

— Куда уж нам до горестей барина, — мрачно вторил он. — А не знаете ли про представления какие-нибудь? На тиятре, ваше высокоблагородие?

— Какие-такие представления? — не понял губернатор. — Ах, театр! Театр... да разве может у нас быть приличный театр? Вот в столицах... А что?

— Да тиятр бы, вашбродь... как вот представления на тиятре делают. Про озеро что-нибудь аль про болото. Барышня наша спрашивает, а что я знаю про такие дела? Вам виднее будет, ваше высокоблагородие.

Болотница и вправду на днях снова мужику душу свою изливала.

— Ах, как это было бы славно, как прекрасно, если бы про меня написали какую-нибудь поэму! — мечтательно воздыхала она. — Или даже целую пьесу! Мне птицы как-то раз рассказывали, что какой-то писатель из Московской губернии посвятил пьесу реке, можешь такое представить? В её буйные воды в конце бросается девица. Ах, как это романтично! — восклицала она.

— Не вижу ничего хорошего, коли девушки в реках топятся, — мрачно ответил тогда мужик и до самого конца той встречи говорил сухо и односложно, и никак его потом болотница не смогла снова расшевелить.

— Пьесы про озеро? Отчего же, думаю, найдётся парочка. А вот, да будет тебе известно, — вдруг добавил губернатор, — что сам Пушкин при жизни бывал в наших краях. И даже, представь себе, написал о нас пару строф!

— Уж не те ли это строфы, — ехидно заметил проходивший мимо слуга, — где Ашлоханск зовётся последней дырой, из которой одно счастье — уехать восвояси?

То был камердинер губернатора, слуга верный, но избалованный слабодушным и добродушным хозяином. Много себе позволял, ох много! Зато умный, образованный был этот Федька. В своё время вместе с губернатором уроки у заморского учителя брал: губернатор, тогда ещё маленький пухленький барчук, без своего казачонка учиться не хотел...

— И что, что дырой? — нисколько не смутился губернатор. — Но сам факт, сам факт, что такой человек написал про нашу скромную глушь! — мечтательно вздохнул он.

Губернатор тут замолчал, задумался о чём-то, а затем печально добавил:

— Я вот, между прочим, сам по молодости баловался стихами. Думал, поэтом стану. Но отец не дозволил. Говорил, что поэтов на свете больше, чем звёзд в небе, да и... Ведь это ни в какие ворота не лезет! “Чтоб представитель древней дворянской фамилии бумагомарательством занимался!" — передразнил губернатор отца. — "Это всякие неродовитые, безродные щелкоперы могут изощрятся, им терять нечего! А ты, сынок, не смей фамилию позорить!”

Мужик с тяжким вздохом принятия своей судьбы кротко спросил:

— Желаете рассказать про то, ваше высокоблагородие?

— Ой, знаешь, очень, — как ни в чём не бывало продолжал губернатор. — Строго говоря, я по-прежнему пишу стихи в стол, но всё как-то времени нет, после долгого дня на службе сил уже не остаётся. Да и не стихи это, а так, скорее скромные четверостишья, — уныло добавил бедный несостоявшийся поэт. — Хочешь послушать? — снова взбодрился он. — Они у меня тут как раз рядышком лежат. Конечно хочешь, как тебе не хотеть. Федя! — крикнул губернатор.

Тут же в комнату вернулся слуга.

— Ларец мой принеси личный.

Ещё на управляющего в деревне любил губернатор жаловаться.

— Ой, плохо мне, плохо от него становится, ты бы только знал, — причитал он, — донимает, обирает, всё требует и требует, всего ему мало! Говорит, хозяйственные постройки никуда не годятся, винокуренный завод доходу не приносит, дорогу к усадьбе починить надо... оброк с крестьян стрясти. Мол, задерживают некоторые... А я что? Всё это хлопоты, такие хлопоты!

— Вы бы в деревню съездили, вашбродь, поговорили с управляющим, со старостой, сами на положение дел посмотрели, — предложил тогда мужик.

Тут губернатор на него руками в ужасе замахал.

— Что ты говоришь такое, сразу видно, народ простой, дремучий, в делах барина ничего не смыслишь! Как же я туда соберусь? В деревне же повсюду грязь, сырость, так недолго и болезнь подхватить. Ой дурно мне, дурно, — жалобно застонал он и тут крикнул. — Федя!

Из другой комнаты выглянул слуга.

— Чего надобно, ваше благородие?

— Капли неси лечебные скорей. И мужика уведи, утомил он меня сегодня.

Так долго ли, коротко ли, пришла зима. Зимой уж другое дело, как в городе, так и в деревне. Лёд на реке стал, санный путь установился — жить можно! Отпраздновали на деревне Крещенье, сходили на богомолье благолепное, Крестным ходом обошли деревню, вырубили во льду на реке Иордань и окунались — ух!⁽¹⁾ Ох, с каким завороженным видом слушала болотница рассказы мужика про это прорубание Иордани во льду — любо-дорого глядеть! Дело ведь это сложное, и сам мужик был на деревне первый мастер.

— Как должно быть чу́дно, славно жить в чужеземных странах, — как-то раз замечала девица мужику в очередную их встречу. — Говорят, там вообще зимы нет, круглый год одно лето! Не то что здесь. И всё там такое… такое!.. Ну, не такое, как тут! Я каждый год с нетерпением жду, когда вернутся перелётные птицы из жарких стран, они мне столько рассказывают!

— Так-то оно так, — замечал губернатор, пока ручки пухленькие у камина грел, на мужика даже не смотря. — Издавна любит наш народ завидовать, то немцам, а то французам. А только кому мы там нужны, в этих чужестранных краях? Нет уж, — он покачал головой, — лучше, как мой батька, царство ему небесное, говаривал: где родился, там и пригодился!

Подошло время поста перед Рождеством. Шла полным ходом подготовка к торжественному балу на Новый год, и на Рождество для тех немногих из знатных господ и дам, кто в Ашлоханске решил на зимний сезон остаться. И вот однажды…

* * *

В тот день мужик сразу понял, что дело неладно. Небо затянуло тёмными свинцовыми тучами; на миг стало тихо-тихо — страшная то тишина была, пугающая. Будто ни птицы вокруг, ни зверя, ничего живого. А затем — началось! Загрохотал будто бы гром, сверкнула молния; завыло, засвистело, застонало вдалеке; буря стремительно приближалась. Верхушки деревьев колыхались от жестоких порывов ветра, осыпался с них налипший снег. Всё вокруг ходило ходуном. И разверзлись хляби небесные.

К тому моменту, как мужик вошёл в лес, уже вовсю разошлась непогода. Рыхлый, мокрый снег сыпался с неба — почти что дождь ледяной. Снежная каша на раскисшей дороге будто хватала за ноги, не давая идти. Буря, буран да оттепель! А какая зима была до этого — хрусткая, морозная, искристая... А теперь всё развезёт, то и гляди, снег стает, и быть беде... неурожай, голодный год! Ужас...

Кто другой в такую погоду сберёгся бы в родной избе, но не таков был мужик, чтобы перед бушующей природой отступать.

Лишь он добрался до болота, как тут же подтвердились его подозрения — дело было в болотнице. Её беспокойная девичья фигурка металась по топи, не останавливаясь ни на мгновение; а как она увидала мужика — так тут же взволнованно воскликнула, не тратя времени на приветствия и долгие объяснения:

— Они рубят деревья! Все, все деревья сносят подчистую! — в её голосе не слышалось ни намёка на свойственную ей манерность, не слышно ни одной капризной нотки, но одно лишь искреннее отчаяние и страх.

— Кто рубит, о чём ты, малая? — мужик осторожно начал подходить по старой гати к болотнице.

Та прикусила губу.

— Эти! Из города! Совсем как в прошлый раз!

Где-то вдалеке послышались удары топора, и за ними последовал шум падающего дерева — треск древесины, шорох могучей кроны — будто последний вздох. Болотница в ужасе обхватила голову обеими руками. Ещё одна молния рассекла небеса, и недолго после раздались раскаты грома.

— Это тогда... вот тогда же... тогда батюшка мой Лес замолчал, — сквозь слёзы боли еле слышно прошептала она. — Когда они пришли! Люди с топорами!

Мужик наконец приблизился к крохотной девчушке и осторожно, медленно, так, чтобы не напугать, обнял её.

— Ну-ну, не надо, — говорил он, гладя рукой по волосам-водорослям, — не бойся. Я остановлю их.

— Правда? — с робкой надеждой в заплаканных глазах взглянула на него болотница.

— Правдивей не бывает! — как никогда твёрдо ответил он.

* * *

— Куда ты прёшь! — возмущённо восклицал камердинер Федька. — Не пущу! Не положено! А натоптал, натоптал-то! В три ручья с тебя вода льёт! Паркеты только навощены, а он!..

Вопреки всем протестам Феди, мужик прошёл всё же твёрдой поступью в личный кабинет губернатора. Губернатор же, как мужика увидал, сразу расплылся в радушной улыбке.

— Что же ты, Федя, о приходе гостя нашего не доложил, ой-ой, совсем я тебя распустил! — патетически взмахнул он пухлыми ручками. — Поставь скорее чаю, а то что же натощак мне его принимать?

Тут он подозрительно прищурился: заметил наконец непривычно растрёпанный, неопрятный вид мужика. Тот весь запыхался, с улицы промокший пришёл и явно был чем-то сильно встревожен. Настолько, что даже от внимания господина губернатора это не ускользнуло.

— А в чём, собственно говоря, дело? — неловко поинтересовался губернатор.

— Ваше высокоблагородие… — мощно выдохнул мужик, — что хотите со мной делайте… а только… молю вас, батюшка вы наш… остановите... остановите лес рубить!

В то же мгновение померкла улыбка губернатора, и на лицо его будто набежала туча.

— Это ещё что за заявления такие, — растерянно молвил он. — Не могу я так поступить.

— Отчего же не можете, — не успокаивался мужик. — Вы иль не вы хозяин своей земле, вашбродь? Вам решать. А только я вам честь по чести, как на духу... я вам скажу, что этак с лесом ну никак нельзя, ведь весь-то под корень... вам же, ваше высокоблагородие, убытки лютые будут! И деревца-то рубят молоденькие, не вошли в рост-то... Куда же это? Совсем без лесу останемся! Ведь то ваше богатство... а мы-то как жить будем?

— С каких это пор плотник и столяр за дурное обращение с деревьями меня ругает? — нехарактерно сердито проворчал губернатор. Всё его прежнее радушное расположение как ветром сдуло.

— Ваша правда, вашбродь. Рубить деревья, пока не выстарились, надобно, и на стройку, и на поделки всякие, тут ничего дурного нету, — согласился мужик. — Но это ж дело другое! Не всё ж подчистую-то! Лес... он присмотра требует, заботы... оно конечно... Но ведь ежели так, как нынче — от леса не останется ничегошеньки!

— Да знаю я, что это нехорошо, — отмахнулся от него губернатор. — А только... что ещё остаётся? Ещё со времени моего прадедушки так повелось, раз кончились деньги в казне, хочешь не хочешь, а приходится рубить дерево на продажу. И откуда ещё мне взять отопление для всех этих нескончаемых приёмов и балов? Скоро и Рождество, и Новый год, как же я обойдусь?

— Так ваш род, получается, — задумался мужик, — и стал причиной того, что озеро в болото превратилось, доколе вы не первый раз это делаете.

— Как это? — не понял губернатор.

— Так ведь, ваше высокоблагородие, когда деревья вырубали-то, когда лес разоряли... большое горе это для духов лесных и водяных было, — объяснил он, — ведь болотной барышне-то нашей Лес родным батюшкой приходится. Вот было болото озером... а потом-то, с горя да с тоски, тиной-ряской затянулось да и в болото превратилось... Да-а, вот как оно было! — вздохнул мужик, задумчиво оглаживая всклокоченную бороду.

Губернатор в кресле с мягкой обивкой неуютно поёжился, не смея мужику в глаза посмотреть.

— А что до денег, — мрачно и неумолимо продолжил мужик, — может, вы всё-таки сходите в деревню, поговорите с управляющим, со старостой? А, ваше высокоблагородие?

— Да причём тут они! — вышел из себя губернатор. — Что ты такое несёшь?

Мужику тут вновь потребовалось всю волю свою в кулак собрать.

— А притом, ваше высокоблагородие, — наконец решился он, — что, как на меня ни серчайте, а только они вас бессовестно обирают. Вы и на чиновников в городе мне давеча опять жаловались, мол, воруют, а вы их остановить бессильны и рукой махнули. Так может, чем лес истреблять, вы с них построже спросите?

Губернатор весь надулся от таких речей, расстроился.

— Смеёшься надо мной, — обиженно сказал он. — Конечно, я же нрава изнеженного, грубого труда никогда не знал, добрыми няньками воспитывался. Чего ж надо мной не посмеяться? Другой какой барин, он бы своих подчинённых в ежовых рукавицах держал, а я что? Я разве виноват, что не таков? Дожили. Уже крестьяне и те меня ни во что не ставят, вон что себе позволяют! Холоп меня учит! Ну поглядите-ка!

— Ваше высокоблагородие, нельзя же так, — растерялся уж мужик. Он-то ждал гнева барского, а не такого его огорчения. — Мне… — остановился он, слова верные ища. — Мне правда жалостно, что не вышло из вас ни колдуна, ни этого... как его... кто стихи сочиняет. Что с делами разлад... и что вечно вы какую подхватите хворь. Что батюшка ваш, царствие ему небесное, суров и крутенек был. Но не можете же вы всё времечко-то на обиды жалостные тратить! Годы-то ваши... ваше высокоблагородие, вы ж ужо давно в ум вошли, в руки-то всё дело взяли, знаете всё да понимаете. Пора уж взаправду за дело взяться-то! Это дитё малое плачет да жалится, а вы...

Мужик руками развёл, не зная, какие слова ещё подобрать-то. Сам он в деревне рос, а там дитя только-только на ножки встало — да и пошло свой хлебушек отрабатывать. Это баре уж вытянутся под потолок, усы под носом у вьюноши пробьются, а он всё ребёночком считается, и нянчатся все с ним. А на деревне детские обиды да печали быстро укрощать приходится: становись со всеми, тяни лямку крестьянскую, ныть недосуг. Вот и не знал мужик, как же это объяснить сидевшему перед ним рыхлому барину, губернатору, хозяину многих душ и земель, что он уж давно взрослый человек, за себя и за других стоять должен.

— А ты знаешь, — украдкой поинтересовался губернатор, — что за такие дерзновенные речи я тебя и в солдаты сдать могу? Или приказать запороть до смерти? Ты не смотри, что я такой добрый, могу ведь и сменить милость на гнев!

— Можете, — спокойно согласился мужик, — а толку? Я человек уже старый, мне недолго осталось. Марфушку мою, конечно, жаль, ну да она не робкого десятка, в обиду себя не даст. Ежели чего случится, вся деревня ей придёт на подмогу. Со мной делайте, что хотите, мне терять уже нечего, а лес в покое оставьте!

— Ты правда думаешь, что от моего прихода в деревню лучше станет? — призадумался тут губернатор. — Если мне явиться туда, воззвать к совести моих слуг... и тогда они возьмутся за ум, и сразу все заживём дружно и счастливо?

— Я знаю лишь одно, ваше высокоблагородие, — твёрдо отвечал тогда мужик. — Пока вы здесь сидите, ничего не делаете, окромя как сами себя жалеете — ничего ждать доброго не приходится.

* * *

— Неужели он правда так и сказал? — переспросила болотница и рассмеялась невинным девичьим смехом.

— Ровно так, — отвечал мужик. — Мол, умаялся совсем с меня, но сказал: “Так уж и быть, вырубку остановлю, в деревню схожу, к порядку людей своих призову”. Прогнал меня с глаз долой, а сам велел слуге лекаря звать, замучил я его вконец.

Снова болотница засмеялась. Вся она после вести, принесённой мужиком, так и светилась от радости, и жизнь ей стала милей. Что ни говори о господине губернаторе, колдуне в девятом колене, а обещание своё он сдержал и людей с топорами отозвал.

Затем отчего-то призадумалась девица. На мужика внимательно посмотрела. Тот уже уходить собрался, думал, кончен разговор, а она вдруг резко его окликнула.

— Постой!

Мужик на полпути к выходу с болот остановился и снова к девице повернулся.

— Да?

— Но… почему? — последовал неуклюжий вопрос.

— Почему... что? — не понял мужик.

— Отчего ты так заботишься обо мне? — серьёзно спросила она. — Жизнь на кон ради меня ставишь, каждый день приходишь? А я ведь… Ни разу даже доброго слова тебе не сказала. Сейчас вдруг подумала... и поняла. Ни одного доброго слова за все наши встречи! — взволнованно воскликнула она.

— Так разве я это ради благодарностей? — смутился мужик. — Всё это пустое. Просто увидал тебя тогда на болоте, и что-то душа за тебя заболела. Одиноко ведь тебе и грустно. Как же я мог мимо чужого горя пройти? Каким тогда был бы человеком, если бы такое попустил-то?

— Так-то оно и так, но я же чувствую, есть что-то ещё, — возразила болотница. — Неладно от чего-то у тебя на душе. Молю тебя, не таись, расскажи всё как есть! Ты столько слушал про мои беды, дай и я отплачу за добро добром.

— Не нужно тебе это сейчас, — снова начал отнекиваться мужик. — Маленькая ещё, не поймёшь поди. Что тебе до бед стариковских? Мои печали тебя только утомят.

— Пожалуйста! — взмолилась девчушка. — Может, я и маленькая, и не всё на свете понимаю, но дай я хотя бы попытаюсь в твоих горестях разобраться.

— Ну хорошо, — нехотя согласился наконец мужик, — раз ты так просишь.

Присел он на пенёк, долго на воды мутные и в зиму незамерзающие смотрел. С мыслями собирался. А болотница всё внимательно на него смотрела, затаив дыхание.

— Труднёхонько это, — сказал наконец мужик. — Не привык я о своём говорить. Не научен, как это делается. Не знаю, как и подступиться. Как-то не принято это на деревне... Бабы — те разговорчивые да жалиться привычные, а нам, мужикам, оно и не с руки. Но ладно. Хорошо, — он тяжело вздохнул. — Слушай.

* * *

Мы с женой всегда жили счастливо, грех жаловаться. Любили друг друга. Но была одна беда, которая нам не давала покоя. Бездетные мы были. Оно бы и ладно, не всем ведь дети нужны для счастья, много людей на свете, которые без них спокойно во всю жизнь обходятся и горя не знают. А нам вот вдвоём очень хотелось, но сколько мы ни бились, всё без толку.

Марфушка моя не промах. Коль своих детей нет, так она всех деревенских ребятишек приветить успела. Кому рубашонку зашить, кому штанишки, кому лишний кусок сунет, кому младшенького понянчит, кого просто пожалеет-приголубит... Всей деревне матерью была, и деревня любовью ей отвечала. Только я же вижу, втайне всё равно своего хотелось бы.

И вот иду я как-то раз зимой в лес, и вдруг вижу — в сугробе лежит женщина в нищенских обносках, а у неё на груди младенец. Прилёг я к груди её, слышу, что у женщины-то сердце уже не бьётся, забрал её Господь в своё Царство, а вот младенчик дышит ещё.

Какое-то такое чувство меня в тот момент охватило, сам не знал, что творю, а только младенца я тотчас забрал, как мог согрел и второпях в избу отнёс, пока ещё не поздно стало. Марфушка меня поняла, мы завсегда без слов друг друга понимали, и вот так, по воле судьбы, и у нас появилось своё дитя. Оказалось, это девочка. Мы её Наденькой нарекли.

Про детей любят говорить, что счастье это великое — возиться с ними. Счастье, кто же спорит. Но не хочу идти против правды, по первости много доставила нам Наденька хлопот. Чем больше она росла, тем сильнее обнажала строптивый характер. О чём её ни попросишь, упрямится до конца, и упрашивать её надо, а порой и прикрикнуть.

Деревенские все как на подбор Марфушке моей говорили, что девица безнадёжная. В неё явно бес вселился. Мол, махни ты, Марфа, на эту бедовую рукой, не сваришь с ней каши... пуд соли, а не девка! Но не такая у меня женушка, чтобы перед первой трудностью отступать. Нет, только не моя Марфушка! Часами над дитём сидела, мучилась с ней, на самые разные уловки шла, а в душу-то её заглянуть сумела.

И выросла-то, выросла Наденька всем кумушкам языкатым на зависть! Смышлёная, умная. С тем же упрямством, с каким в детстве воротила нос от каши, в девичестве за работу всякую принималась. И столько стойкости в ней было, и так любила она и нас всех, и... как бы это обсказать? Жизнь саму любила! Иной раз весь свет не мил, а посмотришь на Наденьку — и сразу на сердце легче становится.

Только вот… не уберегли мы её. Только всё наладилось, лишь она подросла да заневестилась, случилось с нами страшное горе. Каждый день ходила наша девочка по старому, ветхому мосту, туда и обратно.

Каждый день жена боялась, предчувствовало её сердце неладное, умоляла меня за мост приняться. А я отмахивался. Не чини то, что не сломано, такая была присказка у батюшки моего, и разве ж я его мудрее?

А в один день шла Наденька по мосту, он вдруг под ней обвалился, и далеко-далеко унесли её быстрые воды. Потом уже только нашли бездыханное тело. Из леса она к нам пришла, и лес обратно её забрал.

С тех пор я места себе не находил. Всё мне кругом постыло. С жёнушкой и то вроде о чём-то говоришь-говоришь, а будто воду в ступе толчёшь. И всё какое-то пустое, безрадостное. Опротивела мне родная деревня, отпросился я у барина и в город пошёл на заработки.

Решил, раз мне ничего больше в жизни радости не приносит, дай хоть пользу приносить буду. Работал как вол, за десятерых, а толку? Как ни умаюсь, а стоит лишь глаза на секунду прикрыть, сразу Наденька передо мною встаёт. Не уберёг я её, не починил вовремя мост, моя это вина. Сколько дел ни переделаю, а никуда мне от неё не убежать.

А тут тебя нежданно-негаданно повстречал, и словно впервые за три года проснулся. Напомнила ты мне её, Наденьку-то. Тоже непокладистая, а всё же, так на тебя посмотришь, смышлёная.

Не стану врать, что боль моя полностью утихла. По-прежнему каждую ночь Наденька мне во снах является. А всё же… вот встретил я тебя, да и понял… что есть ещё ради чего мне жить на белом свете.

* * *

— Да-а, — задумчиво протянул мужик, — забавно... люди всё позабыть хотят про смерть, прикидываются, будто и нет её, покуда не грянет поблизости. Будто зажмуришься — а смертынька и растает, ровно снежок по весне. А она потом приходит, когда меньше всего её ждёшь.

— Как же я не подумала, — слёзы застыли в глазах у девчушки, — как я могла всё это время ни разу даже не спросить!

— Ничего, — грустно улыбнулся мужик, — ты же не знала. К тому же сегодня ты и так уже сильно мне помогла.

— Как же это? — растерянно спросила болотница.

— Я никогда про это никому не рассказывал. Зарыл глубоко внутри себя это горе, как в землю закопал. С жёнушкой и то боялся завести о том разговор. Думал, легче станет, если притворюсь, что ничего и не было. Ан нет, — покачал он головой, — полегчало-то мне как раз нынче, когда всё как на духу выложил. Будто камень с души упал.

С тех пор изменилось что-то в беседах мужика и болотной барышни. Прежде всё же болотница с мужиком как со слугой либо с нянькой обращалась. А теперь вот изменила своё отношение. Всё чаще не про себя рассказывала, а мужика о делах его выспрашивала. Не заметили они сами, как сблизились.

Долго ли, коротко ли, а только миновал Новый год, и отпраздновали в Ашлоханской губернии Рождество.

С той поры как мужик к губернатору незваным пришёл, тот от него порядком отдалился, больше докладов не требовал, велел к себе не пускать, но и на лес не покушался. Однажды даже, можно ли вообразить такое диво, по грязи (ой-ой!), по слякоти (ох-ох!) в деревню явился собственной персоной и старосту с управляющим порядком отчитал за то, как они дела запустили. С той поры они уж посмирнели.

Что ни говори, а жизнь у всех, как в Ашлоханске, так и в его окрестностях к концу зимы пошла на лад.

1) Иордань — прорубь в форме креста во льду, которую вырубали для освящения воды в день Крещения Господня (19 января); называется эта прорубь так по названию реки Иордан, где крестился Иисус Христос.

Вернуться к тексту