Проверено на грамотность 
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Ева Стратт отбывает пожизненное заключение всего десять месяцев, когда узнает эту новость.
Это происходит в начале ее «мирового турне» по тюрьмам. Почти каждая страна хочет заполучить ее, и, конечно же, Соединенные Штаты желают стать первыми. В целом могло быть и хуже. Она слышала о сырых, кишащих крысами учреждениях в некоторых частях страны, где еда, когда ее вообще давали, была заплесневелой, а питьевая вода — не намного лучше. Ее окружают холодные массивные цементные стены, но у нее есть узкая койка с тонкими простынями, а в помещениях вокруг в основном тихо.
Более того, ее сеть информаторов по-прежнему может с ней связаться.
Во внешнем мире ее интересуют только две вещи: продвижение «Аве Марии» и темпы, с которыми все на планете приходит в упадок. Новости о вторых — довольно спокойные: количество климатических катастроф увеличивается незначительно, хотя с годами этот показатель будет расти в геометрической прогрессии.
В отношении первого она жаждет всех подробностей, которые может получить — хотя и признает, что ей повезло вообще иметь доступ к информации.
Почти целый год все идет в штатном режиме. Корабль держится отлично, бортовые системы бесстрастно передают на Землю данные о его местонахождении и экипаже, совершенно безразличном к собственной участи.
А потом, когда «Аве Мария» мчится по орбите Урана, Стратт получает сокрушительный удар.
Яо и Илюхина мертвы.
Ей неизвестно, что произошло. Прежде чем она успевает что-либо выяснить, ее переводят в тюрьму на границе с Мексикой, где условия содержания гораздо хуже, а ее информаторы не решаются подойти достаточно близко.
Яо и Илюхина мертвы. Расклад сил мгновенно переменился.
Она дрожащей рукой разглаживает смятый лист бумаги, который принесли вместе с жалким подобием ужина.
2025-12-07T21:54:02Z — все бортовые системы функционируют в штатном режиме.
2025-12-07T21:58:34Z — Статус: командир Яо Ли-Джи. ОШИБКА. Биометрические данные недоступны.
2025-12-07T22:04:42Z — Статус: командир Яо Ли-Джи. ПОГИБ.
2025-12-16T08:25:06Z — Статус: инженер Олеся Илюхина. ОШИБКА. Биометрия недоступна.
2025-12-16T10:01:49Z — Статус: инженер Олеся Илюхина. ПОГИБЛА.
2025-12-16T11:45:39Z — Статус: ученый Райланд Грейс. СОСТОЯНИЕ СТАБИЛЬНОЕ.
Нужно избавиться от улики, пока не поздно, но она не может заставить себя это сделать. Она хватается за бумагу как за спасательный круг, пока в ее изнуренном мозгу проносятся всевозможные сценарии и гипотезы. Последствия… ошеломляют. Что именно пошло не так, сейчас не важно. Важно сконцентрироваться и найти решение этой новой проблемы.
Но это не в ее власти. На самом деле над этим властен всего один человек: доктор Райланд Грейс. Ее правая рука. Тот единственный, кто был рядом с ней с самого начала. Тот, кого она ради спасения планеты накачала препаратами и отправила на «Аве Марию» без его согласия.
Даже сейчас она не жалеет об этом. Другого выхода не было. Не было другого человека, которому она могла бы доверить во всем разобраться. Ей оставалось либо отправить его, либо смотреть, как человечество и все живое постепенно вымирает.
И все же… Она с трудом сдерживает подступающую тошноту. Медики дали 99,2% гарантию успешного применения коктейля из амнезиаков совместно с препаратами, вызывающими кому. Однако на борту должны были находиться Яо и Илюхина, которые боролись бы с любыми возникшими проблемами и помогли бы Грейсу после пробуждения. Это было частью плана.
Теперь Грейс полностью предоставлен сам себе, и количество кусочков головоломки, которые должны сойтись как надо, повергает ее в ужас. И, с точки зрения землян, ни одна из имеющихся проблем даже не начнет решаться в ближайшие двенадцать лет.
Ева отводит себе ровно шесть с половиной минут на сокрушительное отчаяние, чтобы представить худшее, смириться с тем, что последние несколько лет ее жизни и жизней многих других людей были прожиты впустую, что она обрекла на гибель целую планету, а одного из тех немногих, кого могла считать своими друзьями, — бросила в бездонную беспощадную пасть космоса.
Затем она выравнивает дыхание и утирает со щек дорожки слез. Сжимает бумагу в кулаке так, что белеют костяшки пальцев.
Однажды она сказала Грейсу, что вера в Бога лучше, чем неверие.
— Пожалуйста, — шепчет она. — Пожалуйста, Грейс. Пожалуйста, найди решение. Я верю в тебя. Пожалуйста.
Это становится ее молитвой, ее отчаянной просьбой, которую она каждую ночь обращает к бесконечной Вселенной в надежде, что она дойдет до адресата.
* * *
О том, что их шансы резко упали, Земля узнает лишь несколько месяцев спустя.
Разумеется, сначала это вызывает потрясение, а затем гнев. Пальцем тычут в каждого, кто участвовал в проекте «Аве Мария», и особенно в Еву Стратт. Телеканалы по всему миру заполоняют эксперты и политики, которые тратят больше времени на резкую критику участников проекта, чем на поиск других возможных решений. Но, как это всегда бывает с новостями, шок в конце концов постепенно затухает, уступая место другим насущным проблемам.
Проходят годы, прежде чем эта тема вновь попадает на первые полосы газет — когда в Сан-Паулу выпадает два фута снега, а итальянские пляжи на Амальфитанском побережье полностью покрываются льдом.
Одно дело — размышлять об отдаленных последствиях потускнения Солнца. Совсем другое — воочию увидеть несомненные доказательства того, что планета остывает; тут большинство скептиков быстро меняют свою точку зрения.
Официальные биографии членов экипажа «Аве Марии» были переданы прессе еще на старте. Но теперь, когда смутные опасения постепенно материализуются и воплощаются в новую повседневную реальность, жажда знаний становится неутолимой, хотя раньше от этих фактов просто отмахивались как от несущественных. Сколько времени потребуется «Аве Марии», чтобы достигнуть системы Тау Кита? В чем заключается план действий после прибытия туда? И кем, собственно, был доктор Райланд Грейс, единственный выживший и их единственная надежда?
Фотографии, происхождение, резюме, научные работы, цифровой след в интернете, семья, друзья — поднимают всю возможную информацию. Те, кто его знал, приоткрывают завесу над тем, каким он был и как они сошлись.
«Немного неловкий парень, но славный. Интуиция на высоте. При выполнении заданий нередко превосходил ожидания», — сказал его преподаватель биохимии.
«Умный парень. В смысле, чертовски умный. И не просто умный, а, типа, интеллигентный. Мыслил нестандартно. Черт возьми, почему, вы думаете, его так долго держали в проекте?» — от анонимного сотрудника «Проекта «Аве Мария»».
«Он был веселым. С ним на уроках было интересно. Сейчас я очень люблю науку — ну, неудивительно, ведь я учусь на физика. О, и еще он обожал лис! У него на столе стояла очень милая статуэтка, которую мы считали… ну… чем-то вроде талисмана, защищающего от внезапных опросов», — рассказал бывший ученик.
Смесь фактов и анекдотов порождает робкую надежду. Многие находят утешение в том, что просто лучше понимают, кем он был — как будто взаправду могут рискнуть и доверить ему свою жизнь.
Вера набирает обороты.
С годами, по мере того как лето становится прохладнее, а зима — суровее, имя Райланда Грейса все чаще звучит в церквях, мечетях, святилищах, храмах, синагогах и во всевозможных общинах по всему миру, больших и малых. Ему молятся о безопасности, мудрости, крепком здоровье. Его образ встречается повсюду, — на граффити, молитвенных карточках, фресках, статуях, — изображение хитрой лисы рядом с ним распространяется как лесной пожар, став символом сообразительности и изобретательности. Его имя — в шепелявом шепоте маленького ребенка, читающего молитвы перед сном, и в сердцах тех, кто раньше ни во что не верил.
«Райланд Грейс, — говорят они. — Ты проделал такой долгий путь, но тебе еще многое предстоит. Защити нас. Спаси нас. Да пребудут с тобой мудрость и проницательность. Мы верим в тебя. Помни о нас. Спаси нас».
* * *
На расстоянии почти двенадцати световых лет от Земли Райланд Грейс вздрагивает и просыпается на борту «Аве Марии», а в голове у него эхом раздается собственное имя.
* * *
Впервые с момента выхода из комы он чувствует, что может остановиться, перевести дух и подумать, как быть дальше.
Конечно, на пути до Эрид предстоит еще масса дел, но теперь, когда с его плеч исчез груз вопросов «Кто я?» и «Что я здесь делаю?» и ответственности за выживание двух видов, у него появляется возможность обдумать все, что произошло и что еще произойдет.
Это свершилось. Решение было принято, и пути назад не существовало. Учитывая, что он совсем недавно вспомнил о том, как изначально струсил, — заявив Стратт, что скорее станет наблюдать за голодающей Землей, нежели пожертвует собственной жизнью, — ему стыдно, что он так долго тянул с решением спасти Рокки. Несмотря на то, что от дома его отделяли световые годы, казалось, что до Земли было рукой подать. С тех пор, как он очнулся на «Аве Марии», его жизнь представляла из себя сплошные эмоциональные качели. Все началось с осознания сути миссии и того, что он в одиночестве умрет посреди космоса; потом был Рокки, готовый поделиться астрофагами(1); и вот теперь он вернулся к тому, с чего начал — к смерти в космосе. По крайней мере, на этот раз он будет не одинок.
— Ладно, — изрекает он, хлопнув в ладоши. — Посмотрим, что у нас имеется.
Запасы еды. Сколько раз он ругал себя за то, что последние несколько месяцев напрасно тратил совершенно нормальную еду, съедая по три порции в день, хотя даже не был так уж голоден? Много. Очень много. Но он храбрился и ради себя, и ради Рокки. Друг несколько раз упоминал о возможности синтезировать пищу и необходимые витамины и минералы, когда они доберутся до Эрид, однако… Райланд не собирается питать напрасных надежд. Он уже однажды совершил эту ошибку.
Рокки держится подальше от горы упаковок с едой, но не уходит из отсека. Похоже, после воссоединения он, что называется, не намерен спускать с Райланда глаз. Это даже к лучшему, поскольку сам Райланд испытывает то же желание.
Рокки нервно щелкает клешнями:
— Ты открываешь еду, вопрос?
— Нет, просто сортирую. Нужно понять, на сколько хватит этого и сколько осталось жижи для коматозников.
— И таумеб(2).
Райланд кривится. Он попробовал их по предложению Рокки, и сказать, что они отвратительны — это значит ничего не сказать.
— И… таумеб. Но это последнее средство. Не хочу их есть без крайней необходимости.
— Люди такие странные, — недовольным тоном говорит Рокки. — Вкус не важен, если это помогает тебе выжить.
— Важен. И текстура тоже, — отвечает Райланд, стараясь не вспоминать ощущение слизистого комка в горле, и откладывает в сторону еще десять буррито про запас. — Можешь винить в этом нашу эволюцию, если хочешь.
— Да. Хочу. Буду винить эволюцию во всех человеческих недостатках, если это поможет Грейсу чувствовать себя лучше.
Райланд лишь закатывает глаза и продолжает подсчеты.
Он сам толком не понимает, что чувствует в последнее время. Надежду? Не то слово. Смирение? Тоже не то. Может быть, что-то среднее, и он просто... существует.
Прежде чем проложить курс к кораблю Рокки, он постоял в отсеке релаксации, глядя куда-то в пространство. Решение не возвращаться на Землю, а вместо этого спасти Рокки, казалось, было столь же неизбежным, как решение Стратт отправить его сюда. Чем больше он это обдумывал, тем сильнее бледнели мечты о приводнении в ледяных голубых водах Атлантического океана, о вертолетах, окружающих корабль, о том, как он (с хрупкими костями и почти полным отсутствием мышц) вылезет из люка, и его доставят на вертолете на какую-нибудь ближайшую базу. Об объяснении всего случившегося ученым по всему миру, о помощи с заселением Венеры таумебами. О том, чтобы, возможно, снова увидеть Стратт.
Эти мысли растворились, словно их и не было вовсе.
Внезапно, необъяснимо, его охватила уверенность, что решение вернуться за Рокки было правильным. Приняв его, он избавился от бремени страха. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, и в ушах прозвенело: «Все будет хорошо».
Вернувшись в настоящее, он моргает от яркого света флуоресцентных ламп.
— Ты что-то сказал? — бормочет он Рокки, который каким-то образом успел подобраться ближе.
— Только спросил, закончил ли ты. Грейс занимается расчетами, вопрос?
— А, нет, я думал… неважно. Стой, погоди, дай-ка я посмотрю.
Он отмахивается от мыслей, которые не имеют отношения к делу, и достает калькулятор.
На тонкой алюминиевой упаковке каждого продукта отпечатаны сокращенные сведения о пищевой ценности. Райланд не знает, почему так сделали; вероятно, на случай возникновения именно такой ситуации. Быть может, в другой реальности Яо, Илюхина и Дюбуа считали бы калории, чтобы выжить, и при этом продолжали бы работать над проблемой астрофагов(3).
Так или иначе… получать по 2000 калорий в день на протяжении почти четырех лет — это, в лучшем случае, несбыточная мечта. Он снижает это число до 1600 калорий и учитывает питательные вещества, указанные на пакетах с суспензией для коматозников.
Получается примерно три года и три месяца. Потенциально он может растянуть этот срок до трех с половиной лет, если будет практиковать периоды голодания.
И речь идет только о полете до Эрид. А ведь еще придется ждать, пока эридианцы синтезируют для него другие виды питательных веществ — если подобное вообще возможно. Рокки, похоже, железно уверен в осуществимости этого, но они просто не узнают ответ, пока не окажутся там.
И, будто недостаток калорий сам по себе не является проблемой, этот срок во-об-ще не учитывает будущую нехватку необходимых витаминов и минералов в его рационе. Хотя не исключено, что внутри слизистой оболочки таумеб могут содержаться какие-то полезные питательные вещества — придется провести несколько анализов, чтобы это выяснить. Но таумебы точно не покроют все его потребности.
Его охватывает страх.
— Насколько число плохое, вопрос? — как всегда проницательно спрашивает Рокки.
«Плохое», — чуть не отвечает он, однако сдерживается. Ему отчаянно хочется сохранять оптимизм — если не ради себя, то ради друга. Но реальность такова, какова она есть: это была самоубийственная миссия. Она не предполагала долгосрочного выживания. Он успешно выполнил свою задачу: «жуки», полные таумеб и данных, уже давно летят к Земле — он даже не должен был справиться с этой миссией, но тем не менее справился. Так что, может, ему просто стоит быть за это благодарным. Может, ему просто стоит…
В ушах резко звенит, и он морщится.
Он сделает это. Он будет храбрым ради Рокки, переживет эти четыре года или, по крайней мере, доставит его достаточно близко к Эрид, чтобы он смог связаться с родной планетой. Он вернет его домой. Но на плечи тяжким грузом ложится осознание: он просто не может обещать ничего большего.
Он прочищает горло.
— Не очень, — наконец сообщает он Рокки. — Но приемлемо. Мне придется внести довольно серьезные коррективы, однако... думаю, у меня получится, — это не совсем ложь, но произносить ее все равно неприятно.
— Хорошо-хорошо-хорошо! А что с необходимыми людям питательными веществами, вопрос?
Иногда Рокки пугающе сообразителен.
— Эм-м… да, с этим сложнее. Сначала мне нужно будет кое-что исследовать. Но дела могут пойти плохо, приятель. Я подробно расскажу тебе, с чем нам, вероятно, придется столкнуться.
— Понимаю. Что бы ни понадобилось, Рокки поможет.
И после этих слов Райланд, разумеется, чувствует себя еще большим придурком. Но он просто не может позволить надежде затмить его прагматизм.
Делает ли это его трусом? Возможно, но что в этом нового?
Будь то последняя миссия или нет, он доставит друга домой.
* * *
Они погружаются в рутину — и по необходимости, и чтобы не дать скуке взять верх. Райланд изучает вопросы питания и последствия его недостатка для человеческого организма. Кроме того, нужно следить за состоянием корабля, заниматься стиркой и находить время на то, чтобы должным образом зафиксировать свои выводы об астрофагах и таумебах в полноценном исследовании — и это не говоря уже о документировании инопланетной жизни. Райланд спрашивает Рокки, согласен ли тот на описание для потомков эридианской биологии, культуры и языка. Разумеется, Рокки эта идея приводит в полнейший восторг, и Райланд задается вопросом, смогут ли эридианцы создать еще один зонд, чтобы после его смерти отправить его исследования на Землю.
Как-то так проходят недели и месяцы.
Бывают хорошие дни. Бывают дни, когда они вдвоем решают проблемы и делают открытия, как это было, когда они разбирались с астрофагами, — и это никогда не приедается. Бывают дни, когда Рокки терпеливо пытается обучить его правильному эридианскому, а не тому скудному набору слов, которым они пользовались, когда время поджимало. Райланд быстро схватывает определенные существительные и фразы, которые переводятся практически дословно. Но потом они обнаруживают, что есть целый тональный диапазон, который он совершенно не слышит, а следовательно, не может и выучить. Рокки сравнил это скорее с акцентом, зачастую служащим основой для спряжений и в более формальных диалектах. Это означало использование гибридной версии эридианского — с правильной и неправильной грамматикой вперемешку.
— Не волнуйся, — говорил Рокки. — Эридианцы не будут против. Ради героя Грейса можно и нарушить правила грамматики.
Райланд только стискивал зубы и улыбался.
Бывают дни и похуже.
Он бы даже сказал, что бывают дни просто ужасные.
Даже сейчас из-за ограничения калорий он становится раздражительным, а по ночам, когда он пытается заснуть, у него урчит в животе. Хотя Райланд уверен, что у Рокки этот звук вызывает отвращение, друг тактично молчит, чем только усугубляет разочарование и пессимизм Райланда по поводу своего положения. Бывают дни, когда он чувствует себя бочкой с порохом, готовой рвануть от одной-единственной искры. Бывают дни, когда он так устает, что не в силах заставить себя ничего делать — разве что бесцельно пялиться в стену лаборатории из-под полуопущенных век, пока Рокки несколько раз не позовет его по имени и не вернет к реальности.
И — он ненавидит, просто ненавидит это признавать, но ему одиноко.
Он должен быть благодарен, что не умирает медленной смертью в одиночестве на другом конце галактики. Его пугает, сколь значим для него Рокки — значимее, чем большинство землян, которых он когда-либо знал. У него никогда не было таких отношений, такой глубокой привязанности, основанной на чем-то вроде странной общей травмы. Рокки разделяет его страсть к познанию и открытиям, не стесняется указывать Райланду на его промахи, но готов бросить все, чтобы помочь ему в чем бы то ни было.
Однако это не отменяет природной тоски по человеческому теплу, инстинктивного влечения к чему-то родному и знакомому. От этого он страдает до глубины души, а в сочетании с дефицитом калорий и ежедневным созерцанием одних и тех же стен… по-черепашьи медленное приближение неизбежного конца становится попросту мучительным.
Похоже, это также делает его склонным драматизировать, но дофамина у него в обрез.
Он не хочет, чтобы это всплыло. Вся эта ситуация — бомба замедленного действия. В большинстве случаев ему удается держать себя в руках и скрывать раздражение от Рокки. Однако есть причины, по которым план миссии предусматривал введение экипажа в кому на время долгого перелета до Тау Кита. Есть причины, по которым NASA включило изоляцию и ограниченное пространство в список опасностей космических полетов. Это изменения нейроэндокринных реакций на стресс, нарушение циркадных ритмов, угнетение иммунной системы — и так далее, и тому подобное.
Он старается изо всех сил, правда старается.
— Нет, смотри: вероятность проблем с сердцем меньше, чем вероятность обычного истощения. Мне приходится выбирать.
— Но если сердце не функционирует как положено, то страдают и все остальные системы. Нарушается работа почек. Плохо-плохо-плохо. Нужно бороться с помощью физической активности.
— Физическая активность поможет лишь в определенной степени, Рок. Электролиты тоже играют немалую роль.
— Понимаю. Но все равно надо это делать.
Именно в такие моменты он почти жалеет, что подарил другу ноутбук. Рокки, как губка, впитывает всю возможную информацию об анатомии землян, болезнях и всем, что может пойти не так, а потом читает Райланду лекции, как будто это он — эксперт по человеческой природе.
Он все понимает. Сейчас Рокки не может помочь ничем, кроме как вооружиться знаниями.
Но день не задался.
Водоочиститель вышел из строя, один из экспериментов, результатов которого он ждал несколько недель, полностью провалился, и он голоден.
Он проводит рукой по волосам, дернув за кончики.
— Ладно, в общем, я не хочу, — наконец говорит он.
— Не имеет значения, хочешь ли. Ты должен, — отвечает Рокки.
— Может быть я, человек, сам решу, что для меня лучше?
Рокки в своем шаре топает рукой:
— Глупый. Ведешь себя глупо. Если не занимаешься физической активностью, то спи.
— Нет. У меня сейчас есть дела.
— Грейс должен серьезно заботиться о своем организме!
— Я забочусь! — огрызается Райланд. — Это все, о чем я могу думать днями напролет! Я даже не должен был… — он впечатывает кулак в обшивку корабля. — Меня здесь вообще не должно быть, я не должен во всем этом разбираться. Я мог бы просто сдаться. Но нет, теперь я обязан попытаться, — он принимается нервно расхаживать взад-вперед. Рокки молча наблюдает за ним из своего шара. — Я был сменной деталью, и я выполнил свою задачу. Все. После успешного выполнения миссии я стал бесполезным. Обреченным на смерть. Мне все равно было не к кому возвращаться, так что это не имело значения, но я…
Он замолкает, осознав, что ему тяжело дышать. В ушах звенит — с каждым мгновением все громче. Звучит как… что-то слышанное им раньше, однако совершенно незнакомое. Он наклоняет голову, чтобы прислушаться, но очертания корабля вокруг плывут, и он оступается, почувствовав головокружение.
— Рок? Это ты? — заплетающимся языком спрашивает он, но не слышит ответа, потому что в голове гудит эхо, а периферию зрения заливает светом. Звук нарастает, пронизывая каждый дюйм его существа, добираясь до самой души. Он кажется… теплым. До боли родным. Почти мучительным в своей ласковости, неотъемлемой частью того, кто он есть, — но и чем-то существующим вовне. Его одновременно и душит, и убаюкивает, и он потерян в этом чувстве. Если бы только он мог расслышать, что пытается сказать ему звук, тогда бы он…
Он валится набок с ощущением, что глаза закатились куда-то под свод черепа.
А неизвестно сколько времени спустя — приходит в себя от того, что Рокки пронзительно вопит прямо над ним и пытается растолкать через стенку шара.
Он стонет и тут же скрючивается, хватаясь за грудь в том месте, где под ребрами заходится сердце. Кожа и мышцы ноют, будто их ковыряли тупым ножом.
— Грейс! — кричит Рокки. — Что случилось, вопрос? Больше не буду мешать, прости, не должен был ругаться…
Он наугад шарит одной рукой — вторая сжата на груди, и вонзенные в кожу ногти оставляют следы-полумесяцы, — в поисках ксенонита. Рука наталкивается на шар Рокки, и он прижимает к нему ладонь — отчаянно, лишь бы ощутить контакт.
— Я в норме. В норме. Только… секундочку, — сипит он. Ему требуется время, чтобы просто отдышаться, и боль, шум, свет — все постепенно отступает, оставляя его в полнейшей растерянности.
— Прости, — снова говорит Рокки голосом, полным напряжения и тревоги. — Знаю, что ты в стрессе. Знаю, что путь трудный. Постараюсь помочь Грейсу справиться с болезнью.
Он официально заслужил звание самого большого придурка во Вселенной.
— Нет, это я должен извиняться, — он делает паузу, а затем садится, вытирая холодный пот со лба. — Это было… не к месту. Я не должен был срываться на тебе. Знаю, ты просто пытаешься помочь.
— Пытаюсь помочь, — скорбно повторяет Рокки. — Будет лучше, когда доберемся до Эрид. Обещаю-обещаю-обещаю.
В горле встает комок, а перед глазами все расплывается.
— Мне так жаль, дружище, я… не должен был все это говорить. Я стараюсь, правда. И разберусь с этим. И... не оставлю тебя здесь одного. Я верну тебя домой.
— А потом? Вопрос? — подталкивает его Рокки.
Он открывает рот, но не знает, как ответить. В голове снова начинает звенеть, и его пробирает дрожь.
— А… а потом… Надо же познакомиться с Эдриан(4), верно? — он пытается говорить успокаивающе, но не уверен, что ему это удается.
— Познакомишься с Эдриан, — соглашается Рокки. — Эридианцы будут о тебе заботиться. Грейс будет любим.
— Ох, — выдыхает он, неосознанно снова потянувшись к сердцу.
Решено, на сегодня хватит. После всего произошедшего он не в настроении что-то еще делать.
Вернувшись в спальный отсек, он приводит себя в порядок, плеская в лицо холодной водой. Смотрится в маленькое зеркало, отмечая резкую линию челюсти и выпирающие даже под одеждой ключицы. Со вздохом снимает рубашку, поворачиваясь, чтобы бросить ее в угол к куче грязного белья.
Он оборачивается обратно и...
Вздрагивает от неожиданности.
— Что за…
У него на груди, прямо над сердцем, прорезана тонкая кроваво-алая дуга.
— Какого… — шепчет он, подойдя ближе к зеркалу и коснувшись ее пальцем.
Рана выглядит свежей, но из нее не сочится кровь. Кожа вокруг — болезненно чувствительная, но признаков воспаления нет.
Как такое возможно? Он почти уверен, что, падая в обморок, ни обо что не ударился — ни обо что способное оставить такую рану. Он проверяет рубашку, которую только что снял, — на изнанке нет пятен крови.
Он прищуривается, глядя в зеркало: угол изгиба дуги кажется до жути знакомым. Он видел именно такой угол сотни раз — и в своей родной Солнечной системе, и вокруг Тау Кита в инфракрасном диапазоне.
Это... Ну, это похоже на... линию Петровой(5).
Он вздрагивает от усталости и холодного воздуха и легонько проводит пальцем вдоль дуги.
И внезапно слышит это. Эхо. То, что ему пытался передать звон в ушах.
«Вспомни о нас. Услышь нас. Прояви к нам милосердие. Мы уповаем на тебя».
* * *
Он думает, что, возможно, наконец-то сходит с ума.
Просто все эти... космические ненормальности наконец-то дают о себе знать. А может, дело в таумебах, которых он добавляет в свой рацион каждые несколько дней. Инопланетные микроорганизмы меняют химический состав его мозга. Или у него дефицит каких-то питательных веществ, который он пока не выявил.
Он не знает, как еще это объяснить.
Он не говорит об этом Рокки. Не знает, как. И Рокки все равно ничего не сможет с этим поделать. Райланд обрабатывает рану антисептической мазью и заклеивает пластырем, но даже через несколько дней она выглядит такой же свежей и кроваво-алой, как и в тот момент, когда он впервые ее заметил.
Так что он аккуратно запихивает растущее беспокойство подальше и поглубже, под все прочие проблемы, требующие его внимания.
Рутина по-прежнему помогает, но каждый следующий простой в работе становится все сложнее вынести. Он ловит себя на том, что вспоминает о последних годах, месяцах и днях на Земле. Это логично; когда он очнулся, то не мог ничего вспомнить, а позднее, когда все встало на свои места, они все еще решали проблему азотоустойчивых таумеб.
Оглядываясь назад, он не может поверить, что был настолько глуп и не понимал своей важности для проекта. Ну… отчасти понимал. Он знал, что был ведущим экспертом по биологии астрофагов, Стратт сама ему это говорила. Но настолько незаменимым, чтобы все накопленные знания стали для него билетом в один конец до Тау Кита? После всей этой работы, бессонных ночей, долгих, очень долгих часов, проведенных в лабораториях, после того, как он постоянно таскался за Стратт по бесконечной череде совещаний, после стольких лет жизни… у него осталось всего несколько месяцев, прежде чем он умрет от голода, общего недоедания или всего сразу, а его полезность исчерпана.
В голове снова звенит. Он стискивает зубы и игнорирует это.
— Если мыслить глобально, — бормочет он в ладони, пытаясь найти в ситуации хоть что-то положительное, — ты и твой инопланетный друг, по сути, спасли обе планеты. Надеюсь. Это же героизм уровня Супермена.
Но он все равно умрет.
Он вздыхает.
Он отмечает прошедшие недели по тому, сколько еды у него осталось, и по тому, как слабеет его тело. Одежда становится велика. Он все больше спит. Болят десны. Болят кости.
Все это время Рокки ходит за ним по пятам, как беспокойная курица-наседка, спрашивая, как он себя чувствует, уговаривая поесть, предлагая отдохнуть или пытаясь отвлечь его всевозможными фактами об Эрид.
Райланд ворчит, но, по правде говоря, ему это не претит.
Когда он слишком слаб, чтобы подняться с постели, они много разговаривают.
— Но зачем праздновать день рождения, вопрос? Это просто день, — спрашивает Рокки.
— Ну, — Райланд пытается сесть немного прямее. — Дело больше в том, чтобы выразить, как мы рады, что этот человек существует. Так что каждые триста шестьдесят пять дней мы устраиваем в его честь небольшую вечеринку или дарим подарки. Хотя не все его празднуют, особенно по мере того, как становятся старше. Иногда это действительно просто день.
— Хм. Понимаю. Мы так делаем, но только когда добиваемся больших успехов. Когда заканчиваем обучение или когда находим пару. Большая вечеринка на много эридских дней. Празднуем достижения друг друга.
— Мне нравится. Очень круто. Логично, что для вас дни рождения не столь важны. Когда тебе, скажем, триста лет, они уже могут основательно надоесть.
— Когда мы прилетим, будет самый большой праздник. Самый грандиозный в истории Эрид. Придет много-много-много эридианцев! Будут чествовать спасение планеты героями Грейсом и Рокки!
Райланд ласково улыбается ему:
— Звучит здорово. Жду не дождусь.
Вот бы это увидеть. Он отчаянно хочет остаться и стать частью всего этого. Но с каждым прожитым днем и каждым потерянным фунтом одолевающие его сомнения становятся только сильнее.
Звон возвращается. Это происходит все чаще. Иногда он замечает, что полностью выпал из реальности, пока прислушивался. Там есть... слова. Кажется. Он не может ничего разобрать, как бы ни напрягал слух. Но помимо этого он чувствует… намерение. Эмоцию. Направленную на него. Как он это определяет, он понятия не имеет. Иногда она настолько сильна, что он забывает обо всех недомоганиях, болячках и даже о голоде. Ощущение отпускает через несколько минут или, самое большее, через час, и ему почему-то становится немного легче, а алая дуга над сердцем пульсирует в такт биению.
Рокки эти приступы он пока еще может выдавать за последствия недоедания. Когда они случаются, Рокки терпеливо сидит рядом и ждет, пока все закончится, иногда слегка толкая его, чтобы вернуть в сознание, если его дыхание сбивается с ритма.
И, конечно же, в довершение ко всему, его посещают галлюцинации.
Утром, когда он увидел это в первый раз, он очень, очень аккуратно чистил зубы. Несмотря на всю его осторожность, когда он сплевывает, раковину пятнают брызги крови. Он кривится, смывая кровь в слив, а когда снова смотрит в зеркало, то видит в отражении рядом с собой маленькое существо с пушистым хвостом, обернутым вокруг аккуратных лапок. И оно пытливо смотрит на него.
Он с воплем подпрыгивает на три фута и оборачивается, ища лису, которая каким-то образом пробралась на борт космического корабля кучу лет назад и показалась только сейчас.
Но там ничего нет.
— Грейс в порядке, вопрос? — окликает его Рокки из коридора.
— А... да! — отвечает Райланд, обшаривая взглядом каждый угол, но быстро понимая, что ему померещилось. — Ногу ушиб.
Рокки издает раздраженное ворчание.
— Грейс, будь осторожен.
— Был и буду, — говорит он, протирая глаза. Просто потрясающе. Плюс один симптом.
В следующие несколько раз он вздрагивает, когда замечает вспышку рыжего или ряд оскаленных в зевке зубов рядом со своим отражением в зеркале, стеклянной мензурке или на черном экране. И это тоже странно. Он не видит лису в своем физическом пространстве. Она появляется только в отражающих поверхностях и наблюдает со спокойным любопытством, которое должно бы тревожить, но не тревожит. И кажется, что она на самом деле… ничего и не хочет, кроме как стоять на страже рядом с его отражением.
Однажды в лаборатории что-то пробуждает в нем воспоминания о Земле еще до начала Проекта: тем теплым весенним днем он улучил минутку между занятиями и лежал на залитой солнцем лужайке у здания факультета естественных наук. Все, о чем он может думать в эти мгновения — что больше никогда не почувствует запах свежескошенной травы. От этого становится так тяжело, будто он снова борется с чрезмерной центробежной силой, неспособный даже пошевелиться. А потом… его руки быстро и мягко касается мех. Он вскидывает взгляд, видит отражающую поверхность, — на сей раз это толстая панель из плексигласа, — и лису, которая чешет ухо задней лапой и виляет хвостом, а потом садится нормально и ухмыляется ему.
Он просто не знает, как это понимать. Но это вытаскивает его из уныния.
Быстрый поиск с ноутбука подсказывает, что, возможно, виновата нехватка витамина B12 (это также может объяснить онемение в пальцах и недавно появившиеся трудности с координацией движений). А может, дело в каких-нибудь других недостающих витаминах или минералах.
Он не знает, и на данный момент ему уже практически все равно. Неизбежное маячит на горизонте, словно молчаливый часовой, и медленно приближается. Он чувствует себя достаточно смелым, чтобы принять это, но слишком напуган, чтобы признаться в этом вслух. Вместо этого он корчится в постели, сотрясаемый мышечными спазмами, и гадает, когда же все это наконец закончится. Линия Петровой над сердцем горит как раскаленное клеймо, а в ушах звучит бессловесный гулкий хор.
Редкие моменты ясности ума и силы означают предстоящую проверку систем «Аве Марии». Он многое подготовил заранее, пока еще был в состоянии это делать, и с частью оборудования может помочь Рокки, но и только. Рокки категорически против того, чтобы Райланд переутомлялся, и предпочитает вариант, при котором тот просто остается в постели и не рискует. Райланд возражает: если из-за того, что он не проведет диагностику, у них выйдет из строя рециркулятор кислорода, проблема будет куда серьезнее и неотложнее.
День выдается сносный. Он чувствует себя вполне отдохнувшим, так что они решают сделать полный обход корабля. Он передвигается медленно и осторожно, как и обещал Рокки. Пока все системы в норме, курс выдержан, запасы топлива в порядке. Он отложил проверку главного системного узла, так что этим нужно заняться. Есть один сложный участок на лестнице, но если он будет спускаться не торопясь, то должен…
Левую икроножную мышцу сводит судорогой так внезапно и сильно, что нога подгибается, и, не успев ничего осознать, он уже падает на пол.
У него перехватывает дыхание, но хуже всего — безумно острая боль в левом боку, в том месте, куда пришелся удар. Он отчаянно пытается глотнуть воздуха, но легче не становится даже спустя несколько долгих секунд. Каждый раз, когда он предпринимает попытку вдохнуть, острая боль усиливается, мешая это сделать. Его сотрясает кашель, и он видит, как несколько капель крови падают на чистый белый пол рядом.
О. О нет.
Возможно, у него проколото легкое из-за удара грудной клеткой. Такое падение, когда кости давно не получали кальция, — худшее из всех возможных сочетаний.
Он старается набрать в грудь побольше воздуха, чтобы позвать Рокки, но это приводит лишь к усилению кашля и кровотечения.
Рокки наверняка слышал, как он упал. Но что он может сделать? Снова выбраться из своего ксенонитового шара и оттащить его в медблок? А что потом? Медицинский робот не способен проводить сложные операции. Имеющиеся на борту средства не слишком-то подходят для устранения внутренних повреждений.
Понимание обрушивается на него ледяной волной.
Он не думал, что все будет так. Он считал, что у него будет больше времени. Они уже близко, ближе, чем он смел надеяться, — до Эрид осталось всего несколько месяцев. Но… это хорошо. Это значит, что Рокки доберется туда без особых проблем. На подлете пошлет своей планете сигнал. Таумебы уже готовы к запуску в линию Петровой Терции(6).
Он сделал то, что должен был сделать. Он выполнил возложенную на него задачу. Ему суждено было умереть — и просто повезло прожить еще немного.
Как по сигналу, он слышит эхо звона в ушах, которое постепенно нарастает, становясь громче и отчетливее, чем когда-либо прежде. В промежутках между собственными всхрипами он может разобрать несколько слов, которые выделяются из какофонии:
«Даруй нам свою милость. Услышь нас. Мы верим. Мы верим».
Он качает головой, стряхивая слезы, неудержимо текущие по вискам.
— Все… кончено, — выдыхает он. — Сделал все, что мог. Не знаю, что еще… Не знаю…
«Мы верим в тебя. Спаси нас милостью своей».
— Грейс.
Он вздрагивает, зажмурившись от невыносимой боли. Он не понимает, чего хотят голоса. Он отдал все. «Жуки» летят на Землю, неся в себе все необходимые для спасения Солнца знания, которыми он обладал. Теперь ему остается только…
— Грейс.
Он замирает, и тишину нарушает только его собственное свистящее дыхание. Ему знаком этот голос.
— Райланд.
С трудом повернув голову, он смотрит на Еву Стратт.
Склонившись над его измученным телом, она взирает на него с тем же невозмутимым выражением лица, с которым проводила утренние брифинги.
— А, — хрипит он. — Вы здесь, чтобы сопроводить меня на тот свет?
Она мягко улыбается ему:
— Наоборот.
И тут он краем глаза замечает рыжую лисицу. Она игриво шныряет вокруг серверов и силовых кабелей, — зрелище поразительное и неуместное, — и на этот раз находится не в отражении. Кажется, она понимает, что Райланд ее заметил; подбегает к нему, безуспешно царапает пол передними лапами, а затем делает пару оборотов на одном месте и сворачивается клубочком у его бедра.
Что ж, если смотреть на это как на предсмертную галлюцинацию — выглядит немного странно, но неплохо. Определенно могло быть и хуже.
— Это не предсмертная галлюцинация, — говорит Стратт своим фирменным тоном констатации очевидного.
— Ага, — отвечает Райланд, и каждый звук дается ему с огромным трудом, как жим лежа двухсотфунтовой штанги. — И как вы... это поняли?
— Вы не умираете.
Он лающе смеется — так, что брызги крови окропляют все в радиусе пяти дюймов.
— Если только вы каким-то образом не телепортировались сюда, чтобы в одиночку меня прооперировать, то я почти уверен… что это конец.
— Хм, — она меняет позу, наклоняясь к нему чуть ближе. — Так быстро сдаетесь. Где же ваша вера?
Ему крайне не нравится, к чему идет этот разговор. Легкие будто сжимают в тисках, с каждой секундой все сильнее и сильнее.
— Верю… в науку. Наука утверждает, что… дело плохо.
— А как насчет веры в себя?
Алая линия Петровой над его сердцем вспыхивает, обжигая проколотое легкое. Одного этого ощущения почти хватает, чтобы прикончить его здесь и сейчас.
— Райланд, — снова произносит Стратт неторопливо, но и не так сдержанно, как до этого.
Он словно в бреду наблюдает, как она поднимает руку и медленно кладет ладонь ему на щеку.
Его глаза закатываются, и он неосознанно сильнее прижимается лицом к ее руке. Галлюцинация или нет, это ощущается как первый за многие годы человеческий контакт — он даже не осознавал, насколько все плохо, насколько он изголодался, как сильно скучал по простому прикосновению. Это сразу же напоминает о том, что он не столько забыл, сколько задвинул на второй план. По этой причине он и многие другие отдали Проекту годы жизни. По этой причине они с Рокки продолжали упорствовать вопреки бесчисленным неудачам, вопреки тому, что оба едва не погибли, — и не успокоились, пока твердо не убедились, что их решения работают.
Смысл — в самой жизни.
Как бы далеко он ни был от дома, он все равно связан с человечеством.
— Да, — мягко отвечает Стратт.
Это пронизывает его насквозь, лишая того немногого, что у него осталось, — простого представления о том, что значит быть понятым. Быть любимым. Нести сквозь суровый и беспощадный космос нечто столь драгоценное и уникальное — свою собственную человечность.
Звон в ушах стихает, становясь скорее статическим гулом, утешением, связью, которую не под силу разорвать никакому расстоянию.
— Неужели это так трудно? — спрашивает она. — Позволить себе такую доброту?
Да. Это непроторенный путь.
— Думал, может быть… вы одобрите, что я… наконец-то последовал плану миссии, — выдавливает он из себя, едва успевая осознать все происходящее.
— Чтобы сделать что? Умереть? — она слегка пожимает плечами. Он отчаянно надеется, что это движение не разорвет контакт — кажется, он один и удерживает его здесь, в этом мгновении. Но ладонь остается лежать на его впалой щеке. — Умереть было бы легко. Пистолет Яо все еще на борту, не так ли? Было бы гораздо быстрее пойти этим путем, чем вот так чахнуть.
— Должен был остаться. Ради Рокки.
— Вы бы что-нибудь придумали, я уверена. В конце концов, вы двое справились с проблемой астрофагов.
Он стонет, зажмурившись. От боли кружится голова.
— Ладно. Все равно… трус. Вы это… хотели услышать?
Она долго молчит, и он заставляет себя открыть глаза и встретиться с ней взглядом.
— Райланд, — говорит она. — Вам больше нечего делать. Только жить.
Он испускает дрожащий выдох.
Мысль об этом пугала. Неизвестных факторов было слишком много. Несомненно, что ситуация ухудшится, прежде чем станет лучше — если вообще станет.
— Я боюсь, — признается он так тихо, что едва слышит собственный голос.
Она не упрекает его, как он ожидал, но медленно убирает руку от его лица. Прежде чем он успевает запротестовать, она кладет ладонь ему на грудь, прямо поверх сердца и кроваво-алой дуги.
— Вы не будете одиноки, — говорит она.
Нет. Конечно, нет. У него есть Рокки. У него есть…
Тишину заполняет негромкое гудение, голоса сплетаются в причудливый узор, полный уверенности и надежды.
У него есть… человечество.
Каким-то образом.
Он не понимает. Но, с другой стороны, его мировоззрение также кардинально изменилось, когда он встретил настоящего инопланетянина на космическом корабле в двенадцати световых годах от Земли.
Бесполезно противостоять чистой силе воли — столь же бесполезно, как встать посреди бурной реки и просить поток обогнуть его. Он может только присоединиться к течению. Принять его. Набраться смелости и поверить в себя так же, как, кажется, в него верят другие.
Это, безусловно, лучше, чем неверие.
— Итак, — говорит Стратт с едва заметной улыбкой на губах, — что вы будете делать дальше?
* * *
Он приходит в себя на полу главного системного узла.
На нем ни пятнышка крови. Он не видит ни Стратт, ни лису. Он без труда делает глубокий вдох.
Алая дуга у него на груди тихо пульсирует в такт сердцебиению, согревая, а не причиняя жгучую боль.
Он поднимается на ноги и начинает обход.
Закончив, он взбирается обратно по лестнице, и его встречает Рокки, который делает вид, что не ждал с нетерпением его возвращения.
— Грейс! — щебечет он с явным облегчением, стоит Райланду появиться. — Все хорошо, вопрос?
Он набирает в легкие драгоценного очищенного воздуха и медленно выдыхает.
— Да, приятель. Все в порядке. А у тебя что?
— Хорошо-хорошо. Все идет гладко. Осталось немного.
Райланд утвердительно кивает:
— Ты прав. Осталось немного, — впервые с начала полета он позволяет себе почувствовать легкое предвкушение. — Есть планы на вечер?
Рокки слегка покачивается, и Райланд расценивает это как кивок.
— Нужно изучить на ноутбуке конструкции для создания земной среды на Эрид. Ты поможешь, вопрос?
— Обязательно, — говорит он, легонько постукивая костяшками пальцев по ксенониту. — Я буду здесь.
1) Астрофаги — одноклеточные существа, обитающие в космосе и способные накапливать в себе огромное количество энергии. При неограниченном размножении представляют угрозу обитаемым планетам звездных систем, способны заражать другие звездные системы. Могут использоваться как крайне мощный источник энергии.
2) Таумеба — одноклеточный организм с планеты Тау Кита е. Способен питаться астрофагами и тем самым поддерживать их численность на постоянном уровне.
3) Проблема астрофагов (она же проблема Петровой) — потускнение звезды вследствие неконтролируемого увеличения популяции астрофагов в ее системе.
4) Эдриан — пара Рокки.
5) Линия Петровой — траектория, по которой астрофаги движутся от звезды к планете, которую используют для размножения, и обратно.
6) Терция — планета системы 40 Эридана, которую астрофаги используют для размножения.
Номинация: Истина в деталях (Мегалиты)
Конкурс в самом разгаре — успейте проголосовать!
(голосование на странице конкурса)
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу