Секрет И (гет)

Минерва села в кресло и погрузилась в воспоминания.

* * *

До самого начала решающего поединка Гарри Поттера и Тёмного Лорда в картине мира Минервы МакГонагалл (да и всех защитников замка) всё было просто и ясно:

Дамблдор — это Добро и Свет, Великий Человек, "на Правое Дело он поднял волшебные народы, тра-та-та, та-та-та он нас вдохновил". Навсегда сохраним о нём светлую память.

Волдеморт — это Зло и Тьма. Таким вырос, ну что ж, бывает. Уничтожим или умрём.

Сторонники Волдеморта — разные бывают. Если победим, разберёмся с каждым индивидуально (ведь одно дело Беллатриса, а другое — Стен Шампайк).

И, собственно, Снейп… При мысли о нём от ненависти темнело в глазах… Просто убить его казалось слишком мало, его хотелось собственноручно разорвать на части, а то, что останется, скормить собакам. Жаль, что «светлой стороне» так действовать не полагается, но можно же хоть помечтать…

Когда Гарри Поттер бросил в лицо Тёмному Лорду сенсационную правду о его якобы самом верном слуге, присутствующие были слишком заняты ожиданием исхода поединка, и были не в том состоянии, чтобы воспринять эти слова всерьёз. Впустить в свою голову ТАКУЮ правду в тот момент было невозможно, и многие вообще решили, что Гарри просто хотел подразнить и разозлить безносого маньяка.

ЭТО просто не могло быть правдой. Снейп — верный и стойкий сторонник Дамблдора? Убил своего директора по его же просьбе? Да ещё любовь какая-то великая… Конечно, Гарри пошутил. Ну, то есть, в тот момент было не до шуток, просто он применил такой коварный приём, чтобы сбить с Волдеморта спесь, и чтобы заставить его нервничать, вот и всё. Если Гарри победит, они расспросят его. Потом. А если победит Том Риддл, всё это уже будет неважно.

После поражения Тёмного Лорда начался пир и всеобщая эйфория, а последующие несколько дней обитатели Хогвартса были слишком заняты, чтобы всерьёз размышлять о загадочной сущности бывшего директора. Похороны, раненые, визиты авроров, разборы завалов, ремонт всего, что ремонту подлежало, восстановление защиты замка (мало ли, кому из непойманных Пожирателей что в голову взбредёт?). К вечеру все с трудом добирались до своих спальных мест и падали без сил. Если не считать дня похорон, всем было не до сантиментов, да и вообще не до разговоров. Если у кого время от времени и мелькала мысль «Надо бы всё-таки спросить Гарри, что он имел в виду», то тут же, снабженная биркой «подумаю об этом завтра» благополучно забывалась.

Через неделю самые неотложные дела были переделаны, и оставалось всего-то навсего восстановить весь замок. Но для этого нужно было финансирование, а для него, в свою очередь, решать вопросы о новом попечительском совете, о новом директоре и т.д. И только потом можно было приступать к серьёзным восстановительным работам.

В те дни большинство волшебников разъехались по домам, и в замке оставались только профессора и те студенты-старшекурсники, которым некуда было идти, или те, которым не хотелось возвращаться домой. После всего пережитого многие чувствовали себя слишком потерянными и неприкаянными, и инстинктивно боялись друг с другом расстаться. Под предлогом «что-то же можно сделать и без денег», они находили себе посильную работу: Невилл, Луна и иногда Джинни помогали Помоне Спраут восстанавливать теплицы, а остальные старались найти и починить всё, что возможно было исправить с помощью магии. Работы хватало, с едой было напряжённо — идеальные условия для того, чтобы не думать о посторонних вещах весь день, а вечером без сил проваливаться в сон. Так прошла ещё неделя.

А в середине мая грянул гром.

После того, как Гарри Поттер произнёс свою знаменитую пламенную речь в Визенгамоте в защиту Северуса Снейпа, отголоски сенсации долетали до Хогвартса, но без подробностей они не вызвали особого интереса. Из-за послевоенного хаоса газеты в первое время выходили нерегулярно, а уж доставлялись вообще из рук вон плохо. Поттер после суда возвращался в Хогвартс, пробыл пару дней, дежуря около постели Гермионы и практически ни с кем больше не общаясь. Потом мадам Помфри разрешила Гермионе покинуть больничную палату, и в тот же день Гарри исчез, оставив записку, чтобы его не искали.

И вот настал тот день, когда совы принесли, наконец, тот самый номер «Ежедневного пророка». На первой странице было краткое официальное заявление Кингсли Шеклболта о полном оправдании двойного агента, а потом на трёх страницах шла речь Поттера, описание воспоминаний Снейпа и комментарии ошарашенных зрителей.

Газета была одна на всех, поэтому как-то так получилось, что читать её вслух поручили Луне Лавгут. В абсолютной тишине девушка начала читать своим тихим и мелодичным голосом. Выбор чтеца оказался удачным: Луна смогла дочитать всё до конца. Кроме неё, пожалуй, не справился бы никто.

Что они все тогда испытали? Удивление? Какое там удивление… Их состояние напоминало шок от неожиданной встречи с несущимся навстречу паровозом.

Не хотели узнавать правду? А придётся... Вот вам правда, получите — распишитесь. А ещё — он мёртв. Не перед кем каяться. И ничего уже не меняет тот факт, что он сам согласился на это пойти …

В Большом Зале стояла тишина. Не такая, когда просто нет шума, а густая, тягучая, страшная. И лица были такие похожие. Белые, застывшие, опрокинутые. Только Хагрид и мисс Грейнджер сидели, закрыв руками лицо.

Секунды тянулись, все сидели неподвижно, не произнося ни звука. Потом Хагрид поднялся из-за стола и все посмотрели на него. Он тоже был бледен, и его густая борода была мокрой от слёз. Он обвёл глазами присутствующих и растерянно спросил:

— Как же так? Как_ мы_ будем_ с этим_ жить?

Никто не мог в ответ произнести ни слова. И вдруг раздался тихий и ровный голос Гермионы Грейнджер:

— А давайте мы спросим об этом. У Дамблдора.

Минерва посмотрела на девушку. После битвы она видела её всего несколько раз, и то мельком. Краем уха она слышала, что Гермионы был нервный срыв и она даже успела несколько раз попасть в больничное крыло, да и сейчас выглядела она очень плохо: какая-то тусклая, поникшая, раздавленная. В который уже раз у Минервы мелькнула мысль, что надо всё-таки найти время и попытаться поговорить с девушкой и понять, что с ней творится. Но сейчас Гермиона высказала, пожалуй, дельную мысль. Все вышли из ступора и направились к выходу из Большого Зала, а потом, постепенно ускоряясь, почти бегом промчались по коридорам и лестницам, стремясь поскорее попасть в директорский кабинет.

Горгулью на входе ещё не починили, и вся толпа ввалилась внутрь.

— Профессор Дамблдор! Альбус! Сэр! — на все лады раздавались обращённые к спящему на портрете директору взволнованные голоса.

Альбус вздрогнул и открыл глаза:

— Доброе утро, дорогие мои. Что так взволновало вас и привело ко мне в столь ранний час?

Все взгляды обратились к МакГонаголл, как бы предоставляя ей слово.

— Альбус, что это? Это правда? — тихо спросила Минерва, подняв перед портретом «Ежедневный пророк». — Ты действительно сам приказал Снейпу убить тебя, чтобы он смог стать директором и защищать школу?

Нарисованный директор закашлялся и отвёл глаза:

— Минерва… и вы, друзья мои! Я понимаю ваши чувства, вам пришлось… сильно попереживать. Но поймите, это был очень изящный… выход из ситуации. Кстати, все прекрасно справились с теми ролями, которые я им отвёл в своих планах. И мы же победили, Лорда Волдеморта больше нет, разве это не стоило некоторых… излишне эмоциональных переживаний?

— Излишне эмоциональных? Ты о чём, Альбус?

— Ну, вы же все считали, что я был бодр и полон сил, когда Северус убил меня. Конечно, вы были несколько… расстроены.

— Расстроены, значит?.. Нет, Альбус, это не называется «расстроены». Мы были просто раздавлены! Мерлин мой, а Снейп!.. Мы же все презирали его, ненавидели так, что в глазах темнело, и он во всём вот этом жил? А мы всё это против него творили… Да ты садист! Ты хоть подумал, как нам жить теперь, когда его больше нет, и нам даже «прости» сказать некому?!!

— О, прошу тебя, Минерва, не драматизируй так, — поморщился директор. — Ты же любишь шахматы? Значит, должна понять красоту комбинации. А я не садист, я просто гениальный стратег. А действия, просчитанные гением, они… имеют последствия. И потом, я не планировал, что вы это узнаете, я надеялся, что Северус унесёт это с собой в могилу, и вы не будете тратить силы на бесполезные сожаления. Пожалуй, это единственный момент, который не сработал по моему плану. Мне очень жаль, что так вышло, — чародей на портрете задумчиво поправил колокольчик в своей бороде. — Может, поэтому Северус и избегает здесь встреч со мной. Я, кажется, видел всех, кто погиб в битве за Хогвартс, кроме него. Видимо, ему самому неловко, и не хочется объяснять, почему он нарушил нашу договорённость.

— Неловко, говоришь… Или он больше видеть тебя не хочет?.. Альбус! — Минерва в ужасе всматривалась в такое знакомое лицо. — Ты, что… Ты хотел, чтобы он даже после смерти считался предателем? После всего, что он для тебя сделал?.. И для Победы… И для всех нас… За что ты его так?..

— Да не «за что», а «для чего»! Согласись, это было бы для всех лучше. У вас сейчас и так тяжёлое время, вам надо восстанавливать разрушенное, оплакивать погибших, думать о будущем, устанавливать новые правила жизни. Зачем вам сейчас ещё чувство вины? В чём вы вините себя? Вы же ничего не знали, а знали бы — так и действовали бы по-другому, значит, совесть ваша должна быть чиста. А теперь вы будете грызть себя за несуществующую вину, что совершенно напрасно, и даже вредно. Вот сейчас вы бы уже давно делом занимались, а не стояли бы тут, задавая ненужные вопросы. И всё равно вы со временем поймёте, что я был прав.

— Сэр, вы вообще не планировал обелить его имя? — очень тихо спросил стоявший в позади всех Невилл Лонгботтом.

— Я принял кое-какие меры, — нехотя признался портрет. — В случае нашей победы, через десять лет в Министерстве и в «Ежедневном пророке» появились бы доказательства его невиновности. К тому времени всё бы уже быльём поросло, никто бы не стал рвать на себе волосы от стыда вместо того, чтобы заниматься делами.

— Через десять лет, значит? Когда для большинства из нас это уже не имело бы особого значения. Зато сейчас бы мы не тратили силы на ерунду, типа мук совести и прочих сожалений. А если бы профессор Снейп выжил, то гнить бы ему в Азкабане? Таков был ваш план?

— Если бы он выжил и не догадался бы быстро сбежать, то увы, да. Но у Северуса было мало шансов на выживание, да я и не думаю, что он бы особенно к этому стремился. У него же была несчастная любовь, которая давно умерла, здесь после войны осталась прорва недоброжелателей с обеих сторон, так что умер — и… как говорят магглы, царствие ему небесное. А родственников у него не было, так что никто бы не страдал от того, что после него осталась бы такая память. Ради общего блага было бы лучше, если бы мой план сработал и здесь.

Невилл содрогнулся и лицо его на мгновение исказилось:

— Ясно. Спасибо, что объяснили. Прощайте, господин директор, — он развернулся и вышел вон. Студенты — Гермиона Грейнджер, Луна Лавгут, Симус Финиганн, Дин Томас, Рон Уизли и остальные — молча вышли следом за ним, не глядя на портрет.

Учителя тоже, бочком-бочком один за другим выходили следом, а Минерва продолжала стоять, пытаясь взять себя в руки и найти хоть какое-то оправдание тому, что услышала.

— Учись быть директором, Минерва, — мягко сказал портрет Альбуса. — Теперь ты понимаешь, почему я не хотел становиться министром магии? Политика — дело грязное, и такие комбинации пришлось бы разыгрывать много-много раз. Задвинув чувство справедливости, сострадания. Только сухой расчёт: «Было — Стало — Цена вопроса». Сейчас, после войны, в волшебном мире всё очень нестабильно, и ещё долго будет таким. Стоит ли рисковать таким хрупким равновесием ради посмертной репутации одного бездетного волшебника?

МакГонналалл кивнула и пошла к выходу из кабинета. У двери она обернулась:

— Прости, Альбус. Надеюсь, я никогда не доживу до того, чтобы согласиться с тобой.

В тот же день никому ничего не сказав, Хогвартс покинула Гермиона Грейнджер. Вечером к Минерве подошёл с докладом Рон Уизли и, как раз в этот момент, перед ними появился патронус от пьяного Поттера, объявивший, что Гермиона с ним на Гриммо, 12, и что они не хотят никого видеть.

* * *

Обитатели Хогвартса и без того были сильно подавлены, но, после прочтения статьи из «Пророка» и разговора с портретом Дамблдора, они почувствовали себя потерявшими важнейшую точку опоры. В один момент они лишились веры в Прекрасного-и-Мудрого-Наставника-и-Учителя, а, главное, в честных-справедливых-самих-себя. Спасибо, хоть Волдеморт не оказался Рыцарем Света. В результате они погрузились в какую-то коллективную депрессию. Они перестали следить за собой, вставали не раньше полудня, съедали безвкусный завтрак, потом слонялись по замку и лениво что-нибудь ремонтировали, в основном безо всякой системы, по принципу «кто что сам найдёт и захочет починить». А по вечерам… После ужина и до поздней ночи встретить в коридорах замка кого-то трезвого стало практически невозможно. Преподаватели в основном запирались у себя и напивались в одиночестве, не желая ни с кем делиться своими переживаниями. Студенты собирались небольшими группами, разговаривали, спорили, ссорились, дрались, обнимались, мирились и проливали слёзы друг у друга на плече. Какими путями тогда в замок попадало такое количество огневиски, Минерва так никогда и не узнала, но факт оставался фактом: студенты тоже пили. И много.

Пили за погибших, которые снились им в кошмарах каждую ночь.

За выживших, которым теперь непонятно, как жить дальше.

За Гарри, который, заперся в своём доме (почему-то вместе с Гермионой), и заявил, что будет жить, как ему вздумается, а, если захочет, то и вообще сдохнет. Сразу после Победы они бы ужасно удивились такому повороту, но теперь это никому не казалось странным. А ещё они понимали, что помочь Гарри ничем не могут.

Но, какие бы мысли не донимали тогдашних обитателей Хогвартса, ничто не могло сравниться с жутким коктейлем из злости, вины, стыда и отчаяния, которые накатывали на них, стоило им только подумать о Северусе Снейпе.

Минерва МакГоннагалл в этом безобразии не участвовала, но чувствовала себя не лучше. Сразу после завтрака она обходила замок, смотрела, что изменилось со вчерашнего дня, отдавала парочку формальных распоряжений, иногда сама приводила в порядок какое-нибудь учебное пособие или небольшое повреждение в каком-нибудь классе, а потом запиралась в своих апартаментах, писала по нескольку писем в различные департаменты Министерства, иногда вела переговоры по каминной связи. По вечерам она или неподвижно сидела, глядя в одну точку и предаваясь своим мыслям, или покидала замок и перемещалась куда-нибудь в безлюдный уголок Шотландии, чтобы бездумно бродить там до самой темноты. Поздно ночью она возвращалась в спальню, выпивала пару стаканов виски или порцию зелья Сна-без-сновидений, и только после этого ей удавалось хоть ненадолго погрузиться в сон.

В конце концов она решила, что так жить нельзя и надо что-то делать, пока все восстановители Хогвартса не превратились в депрессивную команду алкоголиков.

Очередным субботним утром она обвела взглядом всех собравшихся на завтрак.

— Дорогие коллеги и студенты! Прошу каждого из вас после завтрака не покидать Большой Зал. Когда все будут готовы, я сделаю объявление. Кстати, настоятельно рекомендую каждому завершить свой завтрак одной-двумя чашками крепкого кофе.

Двадцать пар глаз различной степени мутности уставились на директрису, которая твёрдо сжала губы и невозмутимо приступила к завтраку. Через полчаса все выглядели гораздо лучше и были готовы воспринимать информацию. Минерва поднялась на возвышение, дождалась тишины и начала свою речь:

— Итак, уважаемые коллеги, у меня для вас три новости.

Во-первых, наше Министерство решило увековечить память нашего погибшего директора Северуса Снейпа и установить ему памятник над символической могилой в Хогсмиде на специальном участке кладбища. Церемония открытия будет сегодня в полдень. У нас есть достаточно времени, чтобы привести себя в порядок и прибыть на место.

Во-вторых, я предлагаю сегодня же, после церемонии, устроить, наконец, нормальные поминки, где каждый, кто захочет, может что-нибудь сказать в память о профессоре. Все вы знаете, что у нас сейчас трудности с финансированием, поэтому всё спиртное приносим с собой, хлеб и овощи возьмём на нашей кухне, а в качестве мяса будут маггловские консервы из кабинета директора. Я думаю, он бы не обиделся.

И последнее. Сегодня можете сидеть на поминках, кто сколько пожелает, но с завтрашнего дня и до конца восстановительных работ в Хогвартсе будет действовать сухой закон. Я всё понимаю: и что вы чувствуете, и что вы думаете, и как вам тяжело, уж поверьте мне, я тоже человек. Но. Я против установления традиций ежевечернего пьянства среди педагогов и студентов. Если Министерство в ближайшее время выделит нам средства, мы закончим ремонт и примем учеников первого сентября. И я не могу взять на себя ответственность принимать учеников в школе, где постоянно пьют и учителя и старшекурсники. Поэтому, с завтрашнего дня устанавливается следующий порядок: с воскресенья до вечера пятницы никто спиртное не пьёт. Совсем. Пятница после работы и вся суббота — целиком в вашем распоряжении, хотите — идите в Хогсмит, хотите — идите, куда хотите, но чтобы в замке никто не пил. В воскресенье можно отдыхать как угодно, но не пить, независимо от того, где вы находитесь, а вечером все должны возвращаться в Хогвартс. Если кто нарушает эти правила, он уходит. Кстати, я умею определять, что пил, а кто нет, мне не нужно для этого каждого лично обнюхивать, поэтому не пытайтесь меня обмануть. Если кому-то мои условия кажутся неприемлемыми, я никого насильно не держу. Если со мной не согласны все или большинство, я готова сложить с себя полномочия, и пускай Министерство ищет другого директора, я не держусь любой ценой за своё место. У меня всё.

Профессора и ученики стояли тихо, не глядя друг на друга. Первым отреагировал, как ни странно, Хагрид:

— Я согласен с директором МакГоннагалл. Пора уже заканчивать. Мёртвым от этого всего ни жарко, ни холодно, а мы, если хотим, чтобы дети здесь снова учились, должны себя в руки взять.

После этого все разом заговорили и, к удивлению Минервы, в итоге выразили своё полное согласие.

— Ну, что же, я рада это слышать, — сказала она. — А сейчас предлагаю разойтись по своим комнатам, привести себя в порядок и отправиться на церемонию.