Наследники Гекаты (гет)

Особенности национального ночлега в запаснике НИИЧАВО

— Может быть, проще вернуться на Гриммо? — предложил Поттер, услышав странное название — Изнакурнож. — Времени займет всего ничего и никакого беспокойства сотрудникам этого вашего... этого... как его...

— Изнакурнож это изба на куриных ногах — запасник института НИИЧАВО и памятник соловецкой старины, — пояснил Хунта. — Никакого особенного беспокойства не будет, а если прервать ваш визит возвращением на ночевку в Британию, боюсь, магистры неправильно поймут.

— Типа, мы не доверяем вам?

— И это тоже.

Поттер и Грейнджер переглянулись.

— Хорошо, мы остаемся, — кивнул Поттер, почувствовав, что Гермиона прониклась аргументами Хунты.

— Тогда мы сейчас трансгрессируем к входной двери запасника и я познакомлю вас со смотрительницей. Поужинать хотите?

— Лучше завтра утром позавтракать, — откровенно зевнул Гарри и удостоился тычка в бок от девушки.

— Трансгрессия это разновидность аппарации? — спросила она Кристобаля Хозевича.

— Это и есть аппарация, только название другое.

Хунта прихватил собеседников за рукава мантий и мир вокруг них на мгновение взвихрился и тут же снова прояснел.

...

— Смотрительницу зовут Горыныч Наина Киевна, — уронил Хунта, когда внешний мир прекратил дрожать от магического возмущения трансгрессией.

Хозяйке было, наверное, за сто. Она шла к ним, медленно опираясь на суковатую палку, волоча ноги в валенках с галошами. Лицо у нее было темно-коричневое; из сплошной массы морщин выдавался вперед и вниз нос, кривой и острый, как ятаган, а глаза были бледные, тусклые, словно бы закрытые бельмами.

— Здравствуйте, здравствуйте, внучкИ и внУчки, — произнесла она неожиданно звучным басом.

Одета была бабка в ватную безрукавку и черное суконное платье. Голова бабки поверх черного пухового платка, завязанного под подбородком, была покрыта веселенькой капроновой косынкой, заляпанной разноцветными изображениями Атомиума. На подбородке и под носом торчала редкая седая щетина.

— Позвольте вам представить… — начал Кристобаль Хозевич.

— А, не надо, — сказала старуха, пристально рассматривая Поттера. — Сама вижу. Гарри сын Поттеров. Одна тысяча девятьсот восьмидесятого, мужской, аглицкий, студент, был, не был, состоял, не состоял, будет, если не убудет, а будет тебе яхонтовый дальняя дорога, хлопоты бубновые, пиковый интерес. А бояться тебе человека красноглазого и змеемордого, а позолоти ручку, бриллиантовый...

Хунта раздраженно кашлянул.

Бабка осеклась, почесала нос и успокаивающе махнула ему рукой.

— Не серчай, Христо, увлеклась я. Заходите, гости дорогие, отдохнуть с дороги, поспать-переночевать, баушка Наина вам все приготовит. Дорогие гости Янусечки и для меня дорогие гости.

— Будет клянчить деньги — не давайте, — тихо предупредил Хунта Поттера.

Бабка, то ли услышала, то ли угадала, что сказал Кристобаль Хозевич, и тут же взвыла нечеловеческим голосом:

— Метлу в музей забрали, ступу не ремонтируют, членские взносы требуют бессчетными рубликами на ассигнации, и никакой на них управы нет, окаянных!

— Абуэля, мальдита сиа! — раздраженно прошипел Хунта.

Бабка обиженно хлюпнула носом и проворчала:

— То я ему Наина Киевна, а как не по нраву, то бабкой называет, да еще нечистого поминает к ночи, нерусь гишпанская...

— Что? — переспросил Кристобаль Хозевич, вновь обретая ледяное спокойствие, только глаза его посверкивали весьма недобро.

— Ладно, ладно, — забормотала старуха испуганно, — чего осерчал-то? Иди себе с миром, сделаю все, как надо, не обижу гостей янусовых.

— Прекрасно, — Хунта повернулся к Гарри и Гермионе, — отдыхайте, утром я вас заберу.

И растаял во взвихрившемся воздухе.

— Прогуляйтесь-ка, детушки, на сон грядущий, а я вам постелю в запаснике, — добросердечия в голосе смотрительницы явно поубавилось.

Старуха кряхтя и невнятно бормоча что-то себе под нос, похромала в избу.

Уже совсем стемнело и только огромная луна, выползшая на небо из-за раскидистого дуба, освещала двор.

Гарри и Гермиона с недоумением осматривались по сторонам.

— У них не нашлось места получше, чтобы устроить нас на ночь?

— Я думаю, что они хотят избежать любой огласки нашего пребывания здесь, — пожал плечами Поттер.

За углом избы кто-то чихнул и тренькнули струны.

— Кто тут? — немного напрягся Гарри.

Когда ночной гость неуверенно приблизился и лунный свет упал на его фигуру, Гарри и Гермиона одновременно воскликнули:

— Книззл!

— Жмыр!

Огромный черный с серыми разводами котище, стоящий перед ними на задних лапах, держал в передних довольно массивный струнный музыкальный инструмент.

— Ой, это у него арфа?

— Гусли! — рявкнул вдруг кот человеческим голосом.

— Разговаривает! — в восторге воскликнула девушка.

Кот опустил гусли на землю и освободившейся лапой горделиво расправил усы.

— Доброй ночи, люди добрые. Разговаривать-то оно что, разговаривать — оно дело нехитрое, вот петь или стихи читать это дело другое...

У Гермионы дух захватило от любопытства.

— А вы нам спеть можете или стихи почитать? А то у меня есть кот — книзл-полукровка, но он разговаривать не умеет, хотя и очень умный.

— Василий меня кличут, — сообщил кот, — а петь пока рано, бабка еще не уснула. Опять будет в меня валенками кидаться. Разве что потихоньку.

Василий несколько воровато оглянулся на крыльцо и вполголоса запел:

— Ой, бував я в тим садочку,

Та скажу вам всю правдочку:

Ото как

Копають мак!

— Мняэ-э-э! Не помню дальше! Есть еще такая болезнь — склероз, — сообщил он с самым сокрушенным видом. — Мняу-у-у!

Кот раздраженно повернулся к дубу, прислонил к нему гусли и почесал задней ногой за ухом.

— Труд, труд и труд, — сказал он. — Только труд!

Гермиона была сражена.

— Здорово, — только и смогла она прошептать, глядя на Василия влюбленными глазами.

Поттера кольнула ревность.

— Твой Живоглот тоже умный, — невпопад ляпнул он.

— Ась? — приставил Василий лапу к уху. — Живоглот? Не мой ли котенок там у вас обретается?

Гарри и Гермиона вытаращились на Василия.

— Да, да, да... жмыр Живоглот из шотладского помета, кажется, — задумчиво произнес Василий, почесывая усы. — Помню, помню, ох мамка у него бедовая была! Всего Джорджа Мадональда по-шотландски наизусть шпарила, хоть ночью разбуди! Только царапалась зверски, кошка драная. Мнэ-э... Но как глянет на меня глазищами своими оранжевыми, так всю злость у меня, как валерьянкой снимало. Ох, уж и драл я ее родимую... мнэ-э-э... в смысле, ухаживал пылко и неистово! Мня-а-у-у-у!

Кот оскалил пасть, словно млея от воспоминаний, еще раз хрипло мяукнул, раскланялся, подхватил подмышку свой неуклюжий инструмент и скрылся за стволом дуба.

— Куда же вы? — воскликнула Гермиона.

Ответом ей была тишина.

— Как интересно-о-о, — протянула она задумчиво.

— Пойдем в дом, — поежился озадаченный Гарри, — холодно тут у них.

Старуха, позевывая, махнула им рукой по коридору. Надо было понимать, что им постелено где-то там.

Гарри с Гермионой направились, было, в указанную сторону, но бабка остановила их.

— Ложитесь, голубки, ложитесь. Денежки вот только заплатите и ложитесь.

"Голубки" переглянулись. Гермиона начала облизывать губы, что не предвещало ничего хорошего, и Гарри решил вмешаться. Скандалить с бабкой и ночевать под дубом в компании с котом Василием — ему совсем не улыбалось.

— Сколько?

Старуха аж затряслась от предвкушения мзды. Подняв нос-ятаган к закопченному потолку, она приступила к подсчетам.

— За помещение положим рублик. За белье, а оно мое не казенное, еще полтинничек, то есть двое вас, стало быть еще целковый. А уж сколько от щедрот накинете, за беспокойство, значит, я уж и не знаю...

Гарри ничего не понял, но спорить не стал. Пошарив в кармане, он извлек на свет божий толстый золотой галеон.

— Этого хватит? От щедрот.

— Эх, соколик! — старуха выхватила из его руки монету и укусила ее (монету, конечно, а не руку).

Раздался пронзительный скрип.

— Не фальшивая, — потрясенно пробормотала старая карга, поспешно пряча галеон в карман.

Мелко семеня, она быстро удалилась и лишь на пороге своей комнатушки обернулась к гостям.

Гарри с удивлением рассмотрел блестящие дорожки на ее сморщенных щеках.

— Добрый молодец, и ты, девица красная... — тут она на мгновение остановилась, словно не в силах перейти последнюю черту чего для себя важного, а потом бесшабашно махнула рукой:

— Эх, где наша не пропадала! Можете цыкать!