Восемнадцать - четырнадцать (гет)

п/а: курсивом указаны реплики на французском.

Находясь на самом севере Франции близ города Кале было одно местечко, о котором если и вспоминали, то вскользь и то по веской на то причине. Невысокие нагорья дополнялись дивным пейзажем из лесов и маленьких озер, раскиданных то тут то там. Из одного озера вниз по склонам стекал небольшой ручей, который и стал причиной возникновения здесь маленького сиротского приюта близ монастыря. Времена года, сменяя друг друга, заставляли его обитателей основательно готовиться, и чем раньше, тем лучше. Дрова на зиму были уже давно заготовлены, поэтому персонал приюта мог себе позволить немного посвоевольничать. Однако такое отношение к работе распространялось не на всех. Был один человек, что работал не покладая рук и своего здоровья, надеясь получить в награду нечто куда более ценное, чем деньги.

Шипение сковород на кухне мог заглушить разве что грохот металлических кастрюль и веселая песенка, льющаяся из уст молодой девушки. Она, мелко нарезая лук, думала о том, чтобы как можно тоньше измельчить его, ведь дети на ее памяти на шибко жаловали наличие хоть какого-либо лука у себя в блюде. Ее коллега, старая брюзгливая женщина, напротив, ее мнения не разделяла и постоянно говорила девушке, что та в последнее время сильно их избаловала.

— Поторапливайся, Клэр, дети вот-вот вернутся из церкви!

— Хорошо, мадам! — девушка прервалась от пения, она резво смахнула лук в кастрюлю и немного скривилась, мимолетная судорога на какое-то мгновение прострелила ее кисть. — Почти готово!

Это был ее благодатный труд, на который она без всякого сомнения тратила свое время и силы. Клэр уже предвкушала, как ее будут благодарить эти маленькие юные сорванцы, и ей стало даже как-то совестно. Не пристало служительнице монастыря кичиться своей пользой, но все же Клэр любила эти моменты. Ее бескорыстная любовь к здешним детям и желание хотя бы накормить их до отвала не давали ей продыху, но она не жаловалась. Странная эмпатия связывала ее и этих сирот. Молитва скоро подойдет к концу, а это значило то, что время ужина было не за горами. Клэр, поднатужившись, взялась прихватками за ручки здоровенной медной кастрюли и с сиплым вздохом стянула ее с плиты. Руки у нее были сильные, и не просто так. Колоть дрова и стирать вещи приходилось на ее долю, хотя это было странным и даже необязательным, ведь технологический прогресс, а уж тем более магия позволяли не заморачиваться такими делами, однако у настоятельницы приюта было на этот счет свое мнение. Та считала, что такой труд и вера в Господа позволят разуму очистится, как и душе. Клэр никогда ее не понимала, но с готовностью приняла такие порядки. Пыхтя и отдуваясь, она толкнула дверь плечом и очутилась в небольшом обеденном помещении. Вид стройных рядов длинных столов и скамей каждый раз вызывал у Клэр странное ощущение болезненной ностальгии и сладкой печали. Ей казалось, что это место ей было знакомо, или же она бывала в похожем месте, но в другое время и при других обстоятельствах. Поставив на главенствующий стол кастрюлю, она отдышалась и посмотрела на свои руки. Рукава поварской рясы были закатаны по локоть, обнажая крепкие предплечья и шероховатые ладони — атрибуты, не подобающие юной леди. Клэр платком вытерла пот со лба и шумно выдохнула.

— Такс, ну и где эти сорванцы? — едва вопрос слетел с ее губ, как раздался низкий гулкий звон колокола. Для девушки, как и для всех присутствующих, это ознаменовало начала семи часов, то бишь время вечернего приема пищи. Вслед за звоном колокола Клэр услыхала веселый озорной шум за дверьми столовой приюта. Изголодавшие дети вовсю мчались прямо к ней и ее кастрюле. Клэр невольно хихикнула, представив, как мадам Сюви мчалась вслед за ними, тщетно пытаясь их остановить. Подобную картину она наблюдала уже не раз, и вряд ли детей можно было винить.

"А вот и они, — двустворчатая дверь в помещение распахнулась настежь, впуская внутрь оголтелую детвору, — ну, сейчас начнется".

Строгая дисциплина была непременным атрибутом этого приюта. Дети, лишившиеся родителей, нуждались в воспитании, которое взвалила на свои плечи настоятельница Софи и остальной коллектив. Клэр же была по своей сути мягкотелой, из-за чего у нее с настоятельницей порой случались сдержанные раздраженные перепалки. Не нужно было гадать, кого дети любили сильнее и с кем можно было покапризничать, юная Клэр с лихвой одаривала их заботой и сестринским теплом. Когда дети вбежали в обеденное помещение, они тут же увидели свою любимицу и радостно загалдели, махая руками. Она от такого, казалось бы, уже обыденного зрелища радостно улыбнулась и с многозначительным видом кивнула на кастрюлю. Она делала все возможное, чтобы обитатели приюта по достоинству оценили ее стряпню. Так было во всем, тот же в труху измельченный лук, даже хлеб, что был испечен позавчера, дышал жаром — Клэр заморочилась и подогрела его в печи. Зашедшая вслед за детворой мадам Сюви отдышалась и с раздражением в голосе прикрикнула на них, велев построиться.

— Ну, можно было обойтись и без этого, — пробурчала Клэр себе под нос, разливая ароматный суп по тарелкам. Каждый ребенок по одному подходил к ней и брал в руки нагретую от супа тарелку.

Очередь постепенно редела, пока от нее не остался лишь один человек. Клэр уже заранее знала, кого она накормит последней, ибо представшее перед ней зрелище она наблюдала не один раз. Подошедшая к ней девочка хлюпнула носом и стиснула ручками подол платьица.

— Ну и что на этот раз? — она обошла стол и присела на корточки перед ребенком. — Тебя опять задирали?

— Почему мальчишки такие дураки? — ответила ей девочка, утерев нос платком. — Я их ненавижу.

В любой компании, особенно детской, легко можно было найти белую ворону, человека, который отличался от привычной толпы. Такого человека инстинктивно старались опустить до "нормального" уровня и, разумеется, недоброжелательным способом. У Аннет была такая особенность, почти всегда сокрытая под поношенной косынкой. Зависть всегда была неотъемлемой чертой людской натуры. Глядя на мягкие, по солнечному золотистые волосы Аннет, чувство неполноценности просыпалось в детях снова и снова. Клэр мягко погладила ее по щеке.

— Ты просто подожди немного, и их отношение к тебе изменится, — она невольно хихикнула, представив их реакцию на такую красотку лет через десять, — твои волосы это твоя гордость.

— Я знаю, — Аннет поправила ткань на голове и косо глянула на ехидных мальчиков, — но это так обидно.

— Эй, — Клэр взъерошила свои волосы и подмигнула, — а мы ведь похожи. Смотри.

Она указала на свою макушку. Как и Аннет, она была наспех пострижена, из-за чего ее черные волосы торчали в разные стороны. Это, вкупе с ее повадками и силой, делало Клэр похожей на парня. Она с хитрецой глянула на мальчиков, и те поспешно отвели взгляды, при этом покраснев. Клэр хихикнула.

— Вот видишь? Даже несмотря на мою внешность, им неловко.

— Ты удивительная, — Аннет внезапно крепко ее обняла и столь же резко отстранилась, — расскажешь мне о себе побольше?

Девушка прикусила язык, ибо видела, каким взглядом ее окинула мадам Сюви. Негоже ей сближаться с детьми, это было едва ли не главным правилом. Клэр знала, что рано или поздно эти дети повзрослеют и покинут это место, и горечь расставания может смешаться с осознанием того, что им по жизни придется идти без родителей. Опасная смесь, не сулящая ничего хорошего, и Клэр это понимала. Понимала, и все-таки тайком баловала их, невольно привязывая к себе. Она мягко потрепала Аннет по щекам и сказала:

— Суп стынет, сейчас налью, а ты иди кушай.

Встав и выпрямившись, она окинула удовлетворенным взглядом детвору. Те уплетали ужин за обе щеки, весело переговариваясь и смеясь. Когда Аннет приняла свою тарелку супа, Клэр повернула голову и посмотрела на длинное вытянутое мозаичное окно. Изображенная на ней святая дева Мария сложила свои ладони в безмолвной молитве, то же сделала и Клэр. Сомкнув мозолистые ладони, она поднесла руки к лицу, закрыла глаза и склонила голову. Это было ее ритуалом, благодаря которому она могла очистить свои руки и свое сердце. Мало кто знал, насколько часто ей снились кошмары и насколько сильно ей хотелось порой сбежать — от этого места, от детей, от себя. Своей молитвой она обращалась не к Господу, а к самой себе, ища ответов на те вопросы, что нависли над ней на протяжении вот уже трех лет. К себе и к нему.

— Клэр, — раздался позади нее строгий голос монахини, — тебя Софи вызывает.

— Слушаюсь, — не переставая молиться ответила она.

* * *

Дойдя до двери, ведущей в кабинет настоятельницы, она трижды постучалась и, дождавшись ответа, вошла внутрь. Это помещение олицетворяло Софи настолько, насколько это возможно было в принципе. Никакой лишней мебели, никакого ненужного убранства, картин и прочего. Софи вела аскетичный образ жизни, держа при себе только то, что ей было действительно нужно. Клэр даже ей немного завидовала, ведь эта женщина отказывала себе во многом ради благого дела. Дописав предложение, она отложила перо и сняла очки. У нее было строгое, классически красивое лицо, не обремененное косметикой. Лишь морщинки у рта и переносице выдавали в ней ее возраст, так же как и руки. Глядя на них, Клэр тут же находила сходство с собой — как и у нее, руки Софи не знали отдыха. Обветренные и сухие, мозолистые и крепкие, они лежали на столешнице ладонями вниз. Клэр невольно сжалась, ибо эта поза была ей знакома не понаслышке. Настоятельница была зла.

— Вы меня звали? — само присутствие рядом с Софи всегда побуждало ее невольно напрячься. У той была необычная особенность вглядываться в человека, в саму его суть. Вот и сейчас Софи пристально всматривалась ей в лицо, после чего молвила.

— Разумеется, звала. Мадам Сюви сказала мне, что ты балуешь детей.

Клэр невольно сделала виноватое выражение лица. Разумеется, особой вины она не испытывала, но перед Софи ей стоило хотя бы немного казаться вовлеченной.

— Ох, это, — она почесала растрепанную макушку. — Ну-у-у, мне кажется, это понятное дело, нет?

— Понятное? Почему? — серые глаза Софи буравили не хуже сверла.

— Нравятся они мне, — ответила Клэр, и этот простой ответ вынудил Софи неожиданно улыбнуться. Сей момент был краток, так как настоятельница тут же вернула себе свое обычное выражение.

— Это вполне в вашем духе, Клэр Делю́н.

Девушка поморщилась. Она не любила свою фамилию, как и не любила ее сочетание с именем. Она не питала особых чувств к ночному небу, ирония ли, что рядом с монастырем, за лесом было широкое поле, на которое Клэр волей неволей выходила поиграть в мяч или просто сплести венки. Разумеется, не спросив разрешения у женщины напротив. И так получалось, что именно ночью под светом луны на этом поле к девушке снисходило умиротворение. Софи заметила ее реакцию, однако заострять на этом внимание не стала. Ее педантичный характер умел выделять из разговора только самое необходимое. Женщина вытащила из ящика стола объемную потрепанную тетрадь с графиком работы и открыла последнюю страницу.

— Мисс Делюн, ваше рвение к работе очень похвально, и я это ценю... за исключением некоторых моментов. Но даже у этого есть предел, — Софи провела сухим пальцем по табелю, — у вас практически нет выходных. Наши сестры тоже лежат душой за этот приют, но они регулярно выезжают в город. Вы же будто заперты здесь, уж не знаю, есть ли на то причины.

— Эм, мне совсем не в тягость, — Клэр виновато замахала руками под гнетом тяжелого взгляда настоятельницы, — тем более, что я неделю назад брала отгул. На целых три дня! Мне этого достаточно, правда!

— Хм, один отгул за два года, — Софи отвела взгляд, взяла в руки перо, и стала прокручивать его мозолистыми пальцами. — У вас со здоровьем все хорошо?

Клэр застыла. Вопрос явно был адресован ее физическому состоянию, и все же ей стало не по себе. За все время, что она пробыла здесь, мало кто интересовался подобным, Софи так и вовсе никогда. Девушка натужно улыбнулась и кивнула головой, стараясь убедить ее и себя.

— Разумеется, только спать иногда хочется, — она попыталась увести разговор в другое русло.

— Может быть, потому что кое-кто ночью не спит, а прокрадывается к детям и рассказывает страшилки? Вам напомнить о том, что из-за ваших рассказов Аннет однажды описалась?

"Упс, было дело" — Клэр прикусила язык. С ее появлением здесь авторитет Софи и монахинь был несколько пошатнут ее же выходками. Она порой удивлялась, как это ее еще не выкинули на мороз, но все обходилось лишь выговором. Софи устало вздохнула и сделала пару пометок в тетрадь.

— Дети любят вас, а вы любите их, и я не могу это игнорировать. Как бы я не старалась, я вряд ли смогу одарить их подобной лаской, как делаете это вы. Я всего лишь хочу, что бы вы не переусердствовали с этим. Дети весьма хрупкие создания, ранить их не составит труда, однако полученную рану не залечить никакими зельями и заклятьями. Помните об этом.

— Да, мадам, — Клэр коротко поклонилась ей, ставя в уме галочку, что отделалась лишь нагоняем.

— Ах, да, — Софи посмотрела на то, как девушка направилась к двери, — завтра и послезавтра у вас выходной. К детям, само собой, я вас не подпущу, так что найдите себе занятие.

Они снова всмотрелись друг другу в глаза. Так же было и тогда, когда Клэр, вся обессиленная и отчаявшаяся, постучалась в дверь приюта два года назад. Они обе не знали, чего ожидать друг от друга, особенно Софи, когда та увидела на пороге изнеможденную, бледную как привидение и голодную девушку. И все-таки она приютила ее. Клэр до сих пор гадала, что же сподвигло эту строгую монахиню открыть перед ней свои двери, и ей казалось, что то решение было продиктовано не только Библией. Как бы то ни было, Софи коротко ей кивнула и вернулась к своим записям.

— Хорошо, — недовольно протянула Клэр и вышла из кабинета.

* * *

Пусть ее начальница и придерживалась скромных взглядов на проведение досуга, это никак не сказывалось на гигиену. Здесь Софи решила немного дать волю, превращая обычное время для мытья в сказку. Котел работал от магии, поэтому горячая вода была круглый год. Сами душевые кабинки были сделаны как надо, не прибавляя Клэр и монашкам дополнительной работы по ремонту и уходу. Дети так и вовсе с нетерпением ждали каждой среды и воскресенья, чтобы вдоволь накупаться. Для них были пристроенные глубокие медные ванны, разнообразные мыла и соли. Сама же Клэр скромно довольствовалась душевой.

Струи горячей воды заволокли паром душевую кабинку, пока девушка с наслаждением смывала с себя пот тяжелой работы. Каждый поход в душ она ассоциировала не только с очищением тела, но и духа. Монашки порой с неодобрением посматривали на то, как Клэр порой в странном порыве врубала на полную катушку холодную воду и с упоением закаляла свое тело, пыхтя и ухая. Сейчас же ей хотелось не просто горячей воды, а кипятка — ее кожа взывала к этому, желая распариться и раскрыть поры. Клэр растирала себя жесткой мочалкой с мылом и напевала себе под нос простую незатейливую песенку. Вообще данная песня была колыбельной, которую она частенько напевала совсем юным детишкам, когда они не могла уснуть. Обдав себя ядреной водой, Клэр аж зашипела от наслаждения и прямо под лейкой с хрустом потянулась. Закрутив вентиль, она вошла в предбанник, где находилось большое зеркало, ныне запотевшее от пара. Проведя по нем ладонью, Клэр взглянула на себя в отражении.

"Избитая красота" — так однажды отозвалась о ней Сюви, странно ли, но это выражение до сих пор не выходило из ее головы. Клэр часто гадала, как человек мог быть и красивым и нет одновременно. Черты ее лица были безусловно притягательными, однако вечно уставшие глаза и обветренная кожа портили всю картину. Свое дело сделал и тяжелый каждодневный труд, постепенно стачивая хрупкую девичью фигуру, обтягивая ее рабочими мышцами. Клэр никогда ранее не помнила, когда у нее начал показываться пресс и крепкие бедра с икрами, быть может, потому что у нее не было ни сил, ни желания фиксировать свой прогресс. Не для этого она находилась здесь и впахивала с утра до ночи. Однако, всмотревшись в свое лицо, она скривилась. Частые ночные мигрени не покидали ее ни на миг, отчего черты лица приобрели болезненный вид. В моменты головной боли на лбу вздувались вены и наливали ее голову свинцовой тяжестью. Сказывалась какая-то страшная травма, от которой Клэр помнила себя всего лишь три года, и то первые несколько месяцев не иначе, как агонией назвать было нельзя. Она перевела взгляд на свою голову. Здешние монашки пусть и следили за собой, но не вдавались в крайности, и это отпечаталось и на ее внешности. Черные, коротко стриженные волосы после душа и полотенца топорщились в разные стороны, делая Клэр похожей на ежика. Ее взгляд остановился на макушке, где уже начали проявляться белые корни.

"Снова, да?" — подумала она с грустью и тяжело вздохнула. Пусть он и говорил ей, что ей очень идет быть брюнеткой, ей почему-то казалось, что постоянным перекрашиванием она отказывалась от самой себя. Повернувшись спиной к зеркалу, Клэр глянула из-за плеча, и ее настроение рухнуло, как и всегда. Ожогов и порезов она не боялась, но вот то, что у нее было сзади, заставляло каждый раз вздрагивать от судорог в икрах. Казалось немыслимым, что, а главное, как можно было так приложиться, чтобы заработать столь чудовищный шрам, буквально перемешавший кожу и мышцы девушки. Шрам был столь уродлив, что Клэр последней ходила мыться, ибо не желала, чтобы остальные монахини видели это безобразие. Разумеется, те знали о ее недуге, знали и молчали. Быть может, эта травма вкупе с мигренями и послужили причиной ее амнезии, по крайней мере, девушка хотела в это верить. Вытерев себя насухо, Клэр переоделась в чистое льняное платье и покрыла голову матерчатым платком.

Снаружи ее ждал прохладный вечер позднего лета. Так как приют с церковью находился близ лесной глуши, дышалось здесь легко и свободно. Запах хвои и опавшей листвы уже успел намертво впиться в ее ноздри, но Клэр не возражала. Она неторопливо шла в сторону монастыря к своим покоям, все напевая свою любимую колыбельную. Завтра у нее был выходной, однако Клэр понятия не имела, чем она хотела бы заняться. Вернее, знала и очень этого желала, но от нее мало что зависело, ей оставалось лишь ждать хоть какой-то весточки. Дойдя до дверей монастыря, она вошла внутрь и направилась в свою опочивальню. Комнатка уж точно не была в изобилии роскоши и мебели. Простенькая кровать, стол, стул, большое зеркало и шкаф — монахиням многого не требовалось. Конечно, Клэр как-то попыталась разговорить Софи приобрести в ее комнату чего-нибудь более... нормального, ведь она монахиней не была, за что получила от настоятельницы пронзительный и тяжелый взгляд, что говорил сам за себя. В этом месте ни для кого не было исключений. Клэр устало плюхнулась на кровать лицом вниз и расслабленно выдохнула.

— Вот и п'гошел еще один день, — она прикрыла глаза и с печалью прошептала, — еще один день без тебя.

Анри́. Тот, кто вытащил ее из глубин агонии, тот, кто был с ней рядом и заново учил ее быть человеком. Клэр не могла представить, что с ней было до того, как та потеряла память, однако она хорошо помнила то чувство, когда она была на перепутье. Нескончаемые муки терзали ее голову снова и снова, ужас и пустота были ее давними друзьями, пока она сквозь слезы не обрела нового друга. Клэр отчетливо помнила свой первый день, будучи в сознании. Ночь, лес, небольшой костер и человек, что сидел к ней в пол-оборота и что-то царапал на своей груди серебряным когтем. Слов она разобрать не могла, ибо к тому моменту не могла читать, писать и говорить. Тогда-то и случилось их первое знакомство. Человек показал на себя пальцем и молвил коротко: "Анри". И все. Ни фамилии, ни возраста, даже в глаза тот ей не удосужился посмотреть хотя бы раз. Это Клэр обижало. Она хотела знать своего спасителя, хотела видеть его, но тот всякий раз не давал ей этого. Анри с ней было тяжело, и она это прекрасно понимала. Она помнила то раздражение в его голосе, когда тот заставлял ее до посинения учить французский и английский, но странно ли — Клэр схватывала все на лету. Как пианист, давно не игравший на инструменте, клал пальцы на клавиши, так и Клэр смутно понимала, что нужно было делать. Первые полгода были адом и для нее и для него. Уже тогда Клэр поняла, что за ним кто-то гнался, кто-то искал, и явно не из хороших побуждений. Они оба постоянно прятались, постоянно кочевали с место на место. Вот только все то время Анри нес ее на руках, ибо парализованное тело девушки напрочь отказывалось слушаться. Анри, с другой стороны, это мало волновало. Каждый вечер он сгибал и разгибал ее отекшие ноги, массировал пальцы рук, делал массаж спины и шеи, и делал он это одной рукой, теплой и заботливой. Другая же — серебряная, холодная и когтистая — всегда была сокрыта тканью. Будто тот знал, какие эмоции она могла вызвать, и каждый раз попадал в точку. Клэр периодически видела один и тот же кошмар. В нем нечто горбатое, уродливое, крысоподобное пытается ее опорочить, и каждый раз сон заканчивается проблеском серебра — такого же, как и рука Анри. Когда же она смогла самостоятельно встать на ноги, они вместе бежали прочь, и спустя еще полгода он отправил ее сюда, в этот самый приют и сказал ждать.

"Это нечестно, — подумала Клэр, — от тебя так давно не было вестей..."

Что было ложью. Весть была, и совсем недавно. Она перевернулась на спину и сложила руки в молитве, как и тогда, в столовой. Клэр прекрасно знала, что Анри спас ее тогда отнюдь не просто так, что она была ему нужна, и от этого сожаление и скорбь ужалили ее прямиком в сердце. Она не справилась. Одно простое поручение от ее дорогого человека, и все пошло наперекосяк. Ей было дано ясное задание — выйти на Розарию Бэллс, разузнать у той о некой Эмбер Уоллис и адресе ее проживания, выкрасть у Бэллс Оборотное зелье. Все это она сделала, вот только теперь стены монастыря жгли ее не хуже раскаленного масла.

Она убила человека. Не должна была, но убила. Все шло, как и планировалось, по крайней мере, поначалу. Клэр познакомилась с ней, поехала к ней домой, дала Розарии ласкать себя, целовать, исследовать каждый дюйм ее тела, и это распаляло внутри нее не желание, но немыслимую ярость. Все это казалось Клэр неправильным, немыслимым, неслыханным. Тело девушки не должно было быть осквернено той женщиной, как бы Клэр не терпела. Странная сила одурманила Розарию, и Клэр почувствовала себя окрыленной. Попросить ту сесть и дать себя связать было так просто и незатейливо, что Бэллс не преминула это сделать. Движимая похотью, та до самого конца не понимала чувств Клэр. Вонь горящей плоти был столь резок и столь сладок, что ладонь Клэр, стиснувшая лицо жертвы, распалялось все пуще и жарче. Когда все было кончено, ей ничего не оставалось делать, как забрать с собой свою же отрезанную прядь волос, перелить оборотное зелье во флакон и выйти восвояси. Клэр помнила, как ее трясло, когда она мчалась прочь из Элингтона к указанному месту, прижимая к груди ее подарок Анри. Она знала, что тот будет в гневе и неспроста, но хотя бы так Клэр хотела быть ему полезной.

— П'гости меня, — она прикусила губу, стараясь подавить сожаление и стыд, — п'гости, Анри, молю тебя. Хотя бы ты не исчезай из моей жизни. Хотя бы ты...

Но он в очередной раз сделал это. Тот просто появлялся и уходил, все такой же отчаянный, все такой же обозленный на кого-то и все такой же несчастный. От того постоянно исходил запах боли, пустоты и крови, запах, что был Клэр знаком и который та силилась забыть, как и забыть свой повторяющийся кошмар. Ее тело принадлежало лишь ему — тому, кто скрывался в тени, гонимый, страшный и целеустремленный.

"Надеюсь, мой совершенный грех даст тебе сил, Анри, — Клэр повернулась на бок, ее глаза начали смыкаться, — хотя бы это будет значить, что я существую не зря..."

* * *

Лондон, серое хмурое утро, серые хмурые люди. Состояние хандры и апатии выбили жителей города из колеи, заставляя тех молча брести по своим делам, кто быстро, кто не торопясь. Пробки на проезжей части не добавляли настроению красок, хотя о каких красках шла речь — дожди и мерзкий туман стал назойливым гостем этого города уже вторую неделю. Дожди шли с перерывами, давая возможность жителям на время избавиться от лишней ноши в виде зонта. Радости это, конечно, не привносило, ибо у горожан была своя ноша, у кого-то тяжелее, у кого-то легче. Эти двое, тем не менее, шли по следу человека, чья ноша без преувеличений могла проломить мостовую Лондона и кануть на дно.

Оба человека прекрасно вписывались в окружающую атмосферу. Серое пальто, серая рубашка, невзрачный вид, безразличный взгляд — полная копия настроения окружающих людей. Вот только снующим обывателям было невдомек, что среди них таился тот, чья краска, льющаяся из сердца, могла затопить весь город своей непроглядной чернотой. Эти двое знали это, поэтому шли уверенно, быстро, чеканя шаг, синхронно поворачивая голову, всматриваясь в лица проходящих мимо жителей Лондона. След был еще свежим, а это означало то, что уйти далеко их цель не могла.

— Сорвался с крючка, поганец, — тихо процедил один из людей в сером, его лицо сморщилось от раздражения, — как же это достало.

— Перестань, Маркус, — вторил ему напарник, — мы уже близко.

— Генри, тебя устраивает быть ищейкой?

— А сам как думаешь? — на этот вопрос Маркус с досадой дернул головой. Разумеется, не устраивало, но длительные поиски дали свои плоды, а это значило, что совсем скоро от отправится домой, к своей жене и сыну.

Дойдя до одного из жилых кварталов, Генри и Маркус остановились. Глядя, как к ним шел точно такой же серый человек, те переглянулись и без лишних слов завернули за угол, как, впрочем, и третий человек. Улочка не была особо запоминающейся — узкая мощеная дорожка, небольшие балкончики где-то над их головами, запах выхлопа от машин да мусорных баков вдоль кирпичных стен, все такое же тяжелое небо цвета молока.

— За вами никто не следил? — третий украдкой выглянул в сторону бульвара. — Здесь его след теряется.

— Кирк, завязывай уже, — Маркус достал волшебную палочку и медленно прошелся вдоль закоулка. Ему явно осточертело бегать за маленьким поганцем, поэтому он хотел закончить со всем этим как можно скорее. — Кому вообще взбредет в голову за нами шпионить? Аврорам? Те и так под нашим каблуком.

— Не обращай внимания, — Генри легонько хмыкнул, так же доставая палочку, — наш товарищ просто бесится, что пропускает день рождения жены.

— А ты бы не бесился? — язвительно процедил тот. — Хотя кому я говорю, семьи-то у тебя нет.

Кирк, видя, как в очередной раз неудовольствие этих двух опять перерастало в перепалку, молча прошел мимо коллег и остановился около канализационного люка.

— Он здесь. Под нами, если быть точнее.

Они втроем окружили люк с палочками наготове. Со стороны это, вероятно, выглядело крайне забавно и глупо — трое взрослых мужчин с кусками дерева наизготове вокруг закрытого люка. По крайней мере, так это выглядело со стороны магла, что мог невзначай завернуть с бульвара в это крайне невзрачное место, однако для волшебников, а уж тем более, для людей в сером, ситуация была тревожной и крайне важной. Их цель постоянно ускользала от них, как кусок масла на раскаленной сковороде, вот только вместо масла мелкий паршивец оставлял после себя кровавый шлейф. Уже восемь их коллег канули в небытие, будучи выслеженными и убитыми. Ирония ли, охотник становился добычей, и чьей — зазнавшегося олуха, которому было дозволено слишком многое. Но сегодня этому наступит конец, крысу загнали в угол.

— Закончим поскорее, — Маркус мановением палочки откинул канализационный люк, — мне еще цветы жене покупать.

— Ага, а еще подставку под ноги, — на его слова Генри все же не удержался и прыснул, — а то твоя спина уже не выдерживает.

— Умолкли, оба, — Кирк, всмотревшись в черный провал, наколдовал магический свет, — потом будете гавкаться. Но Маркус прав, мы припозднились.

С этими словами он молча спустился вниз, в канализацию Лондона. Местечко не самое приятное, если не сказать, что совсем не приятное, но так было нужно. Оставшиеся ищейки последовали за Кирком, и вот уже трое стояли на каменной дорожке, окруженные тьмой, сыростью и вонью.

— Люмос, — раздались во мраке два голоса. Теперь уже трое освещали себе путь.

Пока они шли, свет от волшебных палочек разгонял темноту, услужливо показывая людям в сером довольно безрадостную картину. Чему тут можно было радоваться — плесени на каменных стенах, сточным водам от них побоку, периодически мелькавшим крысам то тут, то там? Одну крысу, все-таки, нужно было найти, и все трое прекрасно понимали, почему он выбрал именно это место. Скрывшись ото всех, при этом будучи совсем рядом, мелкий выродок неплохо подпортил ищейкам нервов, и это при том, что после его пропажи именно канализации были осмотрены в первую очередь. Шли они долго, сталкиваясь с развилками, на время разделяясь и встречаясь вновь. И каждый раз их недовольные лица без единого слова говорили одно и то же — не здесь, не там, пусто. Идя по широкому тоннелю, Кирк, шедший впереди, вдруг резко вскинул руку.

— Мы не одни, — от этих слов Маркус и Генри тут же вскинули палочки на уровни груди.

Тоннель, по которому они шли, плавно заворачивал влево, однако внимание троих привлекли блики света на стене где-то вдали. Источника света видно не было из-за стены, но что-то подсказывало, что их поиск прервали. Это могла быть их цель, а может, и не он вовсе.

— Гоменум Ревелио, — раздался тихий напряженный голос Кирка. Из палочки в его руке стремительно пронеслась невидимая и неосязаемая волна. Двое других тревожно всматривались в его лицо, дожидаясь сигнала, благо ждать долго не пришлось. Мурашки пробежали по руке колдующего, его глаза округлились.

— Двое. Будьте готовы, — с этими словами он опустил палочку и решительно двинулся по тоннелю дальше. Генри и Маркус отвели палочки в стороны так, чтобы их не было видно, но при этом давая возможность применить их в любую секунду.

С каждым шагом блики становились все ярче, шире и отчетливее, к тому же к троице быстро пришло понимание, что источником света послужило пламя. Они уже видели подобное, и не раз. Канализация никогда не пустовала, она привлекала внимание и давала сомнительное убежище тем, от кого открестился социум или тем, кому не сиделось снаружи. Наркоманы, бомжи и диггеры были постоянными гостями этих мест, здесь или же в других частях подземной паутины. Потолок задрожал — сверху проехал поезд, вынуждая ищеек напрячься пуще прежнего. Когда они завернули по тоннелю, то увидели подтверждение своих догадок. Двое заросших, потрепанных мужчин и обносках грели руки перед бочкой, из которой вырывалось пламя. Их лица казались книгой, что хранила в себе одну и ту же историю, безрадостную и сквозившую отчаянием. Оглавлением были их глаза — пустые, повидавшие ужас и безразличие, боль и бедность, эйфорию от очередной дозы и неминуемые последствия после. Для них мира уже не существовало, только это пламя, безысходность и отсутствие надежды, поэтому неудивительно, что те не обратили на людей в сером внимания.

— Будьте начеку, — Кирк медленно приблизился к наркоманам поближе, — мы не знаем, не скрывается ли под их личиной этот выродок?

— Как с языка снял, — раздался за спиной тревожный шепот.

Когда троица подошла совсем близко, один из обреченных повернул голову в их сторону. Ни удивления, ни злости, ни радости, на его лице не дрогнул ни один мускул. Тот просто смотрел на волшебников, в частности, на их волшебные палочки.

— Эт че? — спросил он так, для галочки. Вряд ли его волновали предметы в руках волшебников, как и то, зачем они были здесь. — Если вы без выпивки, проваливайте. Это наше место.

"Маглы" — одна короткая мысль пронеслась в головах тех, кто спустился вниз по следу. За долгие годы работы они могли безошибочно определить мельчайшие детали в реакции бедолаг, что были лишены такого чудесного дара. Так и сейчас, едва услышав наркомана, те переглянулись и коротко кивнули. Генри тут же развернулся спиной к бочке с палочкой наготове, Маркус же просчитывал, до какого времени ему придется накладывать заклинание Забвения на головы наркоманов. Дело нелюбимое, но необходимое.

— Мы вас не потревожим, — молвил Кирк, — всего лишь хотим узнать, не видели ли вы юношу лет семнадцати-восемнадцати? У него черные волосы и зигзагообразный шрам на лбу.

— Ага, видели, как же, — невесело усмехнулся один из маглов, все так же грея руки перед онем, — в гробу и белых тапочках. Идите куда шли. Нету здесь никого.

— Вы точно в этом уверены?

— Идите нахуй, говорю! — терпения у их собеседника не было, как и воли к жизни. — Че докопались? Глаза б мои вас не видели!

— Как пожелаете. Авада Кедавра!

Кирк дважды взмахнул палочкой, после чего последовала двойная зеленая вспышка. Послышался резкий свист, отразившийся эхом по стенам тоннеля, и два трупа грузно рухнули около бочки.

— Ну и зачем? — Маркус неодобрительно покосился на своего коллегу. — Ты ведь знаешь, могли бы обойтись Забвением.

— Почему же? — Кирк с отвращением повернул лицо одного из убитых носком ботинка. — Они нас видели, что уже не давало им права жить дальше. Плюс я выполнил его желание, теперь он больше нас не увидит. Да и потом, кто знает, что с ними сделал поганец, верно?

И все же он с досадой цокнул языком. Разумеется, ему хотелось, чтобы их заданиие обошлось без лишних жертв... или так он думал в начале их погони. Восемь убитых сотрудников, что бок о бок шли к лучшему будущему, навеки закрыли глаза, и все по его вине. Такое было непростительным, и это ожесточило остальных. Юнец зашел слишком далеко. Кирк поднял палочку и вновь произнес:

— Гоменум Ревелио, — теперь же никаких признаков присутствия кого-либо не было. Тоннель был пуст. — Идем дальше, мы и так потратили слишком много времени.

Сколько они шли, не ведал никто. Их погоня затянулась, и все трое прекрасно это понимали. Им нужен был хоть какой-то знак, пусть и незначительный, пусть и ничтожный. Чеканя шаг, Кирк чувствовал подступающее раздражение вкупе со рвотными спазмами. Канализацию нельзя было назвать его излюбленным местом, как и ее запах, что и подстегивало его ускорить шаг. Время все тянулось, а тоннели все не кончались. Остановившись на перекрестке, трое в сером немного перевели дух.

— Так, что дальше? — Маркус светил волшебной палочкой в одну сторону, в то время как Генри и Кирк в другие. — Опять разделимся? Мы тут застряли надолго.

— Черт, — один из них пнул кусок кирпича в сточные воды, — как же это достало. Ну почему ловить ублюдка послали именно нас?

— Хм?

Что-то случилось. Это не было объявлено или оговорено заранее, но что-то едва уловимое, незримое и неожиданное легло им на плечи. Этого не ощущалось физически, это нельзя было ощупать, попробовать на вкус или услышать. Этого не было наяву, но маленькое изменение все же свершилось. Тот сигнал, что эти трое так ждали, настал, но не так, как те желали. Столь похожие по одежде, походке и манере ведения боя, сейчас они синхронно подняли брови и недоуменно воззрились друг на друга.

— Кирк? Генри? — Маркус непонимающе проморгался. — Какого черта?

— Это я у тебя хочу спросить! — в один голос ответили ему коллеги.

— Не понимаю...

— Я... я тоже!

— Так, стоп! Надо все обдумать.

— К черту это, Кирк! Где мы?!

— В канализации, идиот, не видишь?

— Спасибо, теперь мне все стало та-а-ак понятно!

— Генри, прекрати!

— Иди к черту, Маркус!

— Погодите... Обливиейт?

— На всех нас? Да что же за...

— А я знаю?! С чего нам вдруг троим быть здесь?! Эфеб же...

— В жопу Эфеба!

— Посмей такое сказать еще раз, Маркус, и просто так ты не отделаешься!

— И все же это странно...

— В бездну это! Выбираемся отсюда!

— Да, ты прав, потом разберемся. Идем, Кирк, Генри.

— Хм?

— Что?

— Погоди! Где... где Генри?

Их сбивчивая перепалка, зародившаяся спонтанно от подступившего ужаса непонимания, прервалась так же нежданно-негаданно. Буквально минуту назад их было трое с едким страхом неведения на душе, теперь же Кирк и Маркус смотрели друг на друга в одиночестве. Третий выбыл, не оставив после себя ничего.

— Приготовься, — Маркус поднял палочку выше, стараясь наколдованным светом узреть хоть что-то дальше собственного носа. Скривившись от настолько нелепой тупости, он процедил, — Люмос Максима.

Маленький шарик света отделился от волшебной палочки волшебника и резко разросся в размерах, осветив мрак тоннеля канализации, разогнав тьму по углам и внеся ясность в их незавидное положение дел. Вместе со светом появилась и причина их непонимания, почему они были здесь. Вернее, не так. Они определенно должны были встретиться, должны были спуститься сюда, вести поиски, но нечто заботливо изъяло саму суть, причину их пребывания здесь. "Причина", одетая в черный грязный плащ с глубоким капюшоном, показалась лишь на миг, не дав даже подумать о том, что лучших ищеек Эфеба провели, причем не чарами Забвения, но нечто куда более зловещим. Раздался звон металла, оставивший жену Маркуса вдовой, а сына без отца. Кусок головы вместе с частью лица медленно сполз вниз, и пока убитый Маркус падал на землю, два мощнейших Оглушающих заклятья столкнулись на полпути. Золотистое зарево освещало тоннель, показывая Кирку лицо того, за кем велась охота.

— Ах ты! — Кирк резко оборвал связь и метнул в свою цель парализующее заклинание и всплеск огня. Убить цель он не мог, и это связывало его руки.

Если парализующее заклинание и было отклонено, то вот пламя пришлось цели прямо в лицо. Кирк ожидал воплей, но ответом стал лишь тихий шепот:

— Экспеллиармус, — красный луч выбил волшебную палочку из его рук, грустно булькнув, она отправилась на дно сточных вод. Тотчас когтистая лапа из сверкающего серебра схватила мужчину за горло и без всяких трудностей подняла над землей.

Кряхтя и давясь слюной, Кирк с абсолютно неведомым ему ужасом наблюдал, как фигура в черном потрепанном плаще мановениями палочки заматывала свое обожженное лицо наколдованными бинтами. Это продолжалось каких-то несколько секунд, но тот сумел разглядеть глаза своей добычи. Зеленые, мутные, пустые, в них не было ни жалости, ни раскаяния, ни проблеска света. Когда на них легли бинты, Гарри Поттер прошептал чары Эхолокации, и после этого заговорил:

— Уже десять. Могло бы быть одиннадцать, но ты мне пригодишься, — хватка серебряной руки усилилась. — Ну? Сколько еще псов вы на меня натравили?

Злость за то, что их одолел паршивый сопляк, вынудила задыхающегося Кирка нащупать языком пилюлю с ядом, прикрепленную к его зубу. Мера предосторожности на случай чрезвычайных ситуаций, гарантия того, что лишняя информация о его начальнике не просочится наружу. Скривив рот в усмешке, Кирк возжелал убить самого себя, чем дать такую возможность Гарри. Вот только...

— Обойдешься, — тот мановением палочки заморозил его челюсть, — как я и говорил, от тебя будет толк. Сомнаре. Вингардиум Левиоса.

Одно заклинание погрузило ищейку в сон, второе заставило спящего воспарить над головой добычи. Наступила тишина, которая, впрочем, не сулила ничего хорошего, да и длилась она недолго, ибо из-за поворота выползла огромная блестящая змея со вздутым животом — Генри послужил прекрасным кормом.

— Идем, Нагайна, — Гарри медленно двинулся по коридору, не удосужившись даже взглянуть на нее. Горелая кожа жгла и ныла, медленно сковывая тяжелой и сильной болью, вот только он знал, что это было лишь временным неудобством, не более. Таким же неудобством стало и последствие Отторжения, но Гарри приловчился и к этому. Играя наперегонки со своей утекающей памятью, тот на ходу вчитывался в послания самому себе, будучи живым холстом.

Его конечная цель могла бы вызвать недоумение, но Гарри знал, что маленький мешочек из потрепанной мешковины, что был тщательно спрятан за сгнившей решеткой канализации, был связующей нитью. Клэр сделала свое дело, хотя и дошла до убийства. Аккуратно взяв мешочек в руку, тот нащупал через ткань кусок пергамента и небольшой пузырек. После стольких месяцев бегства, безысходной ярости и терзающих его Слов, что были так "любезно" дарованы крестражем, Гарри все же сдвинулся с мертвой точки.

— Что ж, Эмбер, — его опаленные губы растянулись в легкой улыбке, — настало время полечить уже тебя.