Восемнадцать - четырнадцать (гет)

Время шло, давая возможность людской мысли воплощаться наяву. Четыре Основателя воочию наблюдали за тем, как их мечта обрастала стенами, как территория расширялась, как возводились башенки и шпили, окна и двери, как развешивались гобелены, как коридоры, прежде мрачные и темные, стали светлыми и теплыми от люстр и факелов. Как скелет обтягивался мышцами, так и Хогвартс наполнялся содержимым, становясь все более гостеприимным. Пока что он пустовал, если не считать безвольных гомункулов, что день ото дня трудились во имя своего хозяина и его воли. Каждый из Основателей уже давно с головой ушел в свои дела, лишь изредка наведываясь в эти земли. Тем не менее, двое из них по итогу решили остаться, ибо первая ни на шаг не отходила от вскопанных гряд и леса, второго же постигло откровение.

Пока Годрик искал людей, Кандида лелеяло свое чадо под сердцем, а Пенни возилась с теплицами и Эфебом, Салазар коротал свои дни глубоко под землей. Это место стало для него священным, личным, тайным. Если раньше он с охотой делился своими идеями касаемо Тайной комнаты, то теперь она стала его клеткой, в которую он себя же и заточил. Был ли снаружи день или ночь, тот не ведал, да и незачем. Все, что ему нужно, было под рукой — чистые свитки, перья, чернила, древние фолианты, написанные от руки, зачарованные предметы, здесь же находилась и его спальня. Глаза Салазара давно привыкли к зеленоватому свечению канделябров, а тело — к сырости, что сделало его неотличимым от змеи. Его амбиции и несгибаемая воля привели его сюда, и теперь Слизерин пожинал плоды своих усилий.

Он сидел за высоким столом, стиснув голову руками. Прежде блюститель чистоты, ныне все его наработки были разбросаны по полу, исписанные вдоль и поперек и ненужные. Книги отброшены в сторону с вырванными страницами, фиалы с разнообразными зельями сверкали разбитым стеклом то тут, то там, но виновник сего беспорядка будто плевал на это. Как и на то, что ему первому удалось вывести василиска, чье яйцо покоилось на книжной полке. Не это Салазара довело до безумия, отнюдь не это. С тех самых пор, как был положен первый камень в фундамент Хогвартса, его все сильнее и сильнее отрывало от реальности текущее состояние. Он начал видеть то, чего не мог в принципе, и посему страшился и гневался. Скудный завтрак на столе не вызывал у него ничего, кроме страха и любопытства, и Салазар косо посмотрел на тарелку. Кусок хлеба, порезанное яблоко и ячменная каша — у Пенни было мало времени на кулинарные изыски. Взгляд Слизерина остановился на яблоке, перед его взором все поплыло, и он увидел сразу две картины — яблоню, на котором это яблоко зрело, а так же себя самого, отправлявшего последний кусочек фрукта в рот.

— Опять... — он зажмурился и устало протер веки.

Раньше он бы испугался и сиюминутно рассказал своим друзьям, однако Салазар понимал их, как никто другой. У каждого из них своя ноша на плечах, и тревожить их лишний раз он не намеревался. Была и другая причина его молчания — любопытство, подкрепленное жаждой знаний. Тот сразу понял, что он видел, что за видения вклинивались в его голову. Он бросил взгляд на яйцо на полке. Чуть нахмурившись, в его голове вспыхнули картины, которые он в живую не увидит никогда — огромная смертоносная змея, бросившая вызов ярко-алой птице, тень могущественного волшебника и худенький мальчик в круглых очках со смутно знакомым мечом в руке.

— Это не те знания, что я искал... ох.

Слабость его тела вкупе с голодом изводили его, как и новая информация, дарованная ему судьбой. Салазар Слизерин стал видеть прошлое и будущее, никогда не желая этого. Одну деталь все же он никак упустить не мог — раз за разом в его снах он видел очертания людей, которых он никогда не видел, они сквозь сновидения смотрели на него, будто чего-то ожидая. Восемнадцать человек пронизывали его взглядом, неся на своих плечах тайну, которую он хотел разгадать. Тайну, которая его в конечном итоге и уничтожит. Медальон на его шее чуть нагрелся и засветился ровным светом — его друзья вернулись в замок, а это значило, что время шло к ужину. Салазар прикоснулся к медальону и устало выдохнул.

— Нет, я... я не должен на это отвлекаться. Школа... вот, что важно.

Кое-как встав с кресла, он покачнулся, перед его глазами все поплыло, и очередное видение вспыхнуло в его сознании. Кровь. Много крови — его, Годрика, Кандиды, Пенелопы. Она ручьем растекалась по каменному полу под аккомпанемент сухому истеричному хохоту. Этот голос был ему не знаком, но смутные сомнения все же посетили его голову, как и чувство безжалостного, иррационального страха. Больше всего на свете Салазар боялся увидеть смерть своих дорогих друзей. Этот страх всегда был при нем, заставлял двигаться вперед, побуждал отсрочить неизбежное. Он давно прознал о темнейшем из волшебных искусств, что зародилось во Франции. Некто очернил любовь прекрасного создания и на ее основе создал чудовищное проклятье под названием крестраж. Одно это слово резало слух, потому Салазар напрочь отмел эту идею, это же стало доводить его до легкого, но постоянного отчаяния.

— Кандида, я пытаюсь... ты права, но все же...

Его тихий сбивчивый шепот на время отодвинул страх в сторону, вместо этого его терзали сомнения. Его давняя подруга говорила о вечности памяти, что их Хогвартс станет их бессмертным памятником... однако он хотел большего. Не из жажды власти, но из чувства неизведанного. Как назло, его видения не давали ему подсказки, они лишь дразнили его.

— Память... память...

Кое-какая идея забрезжила в его мыслях — такая же безумная, как и он сам. Салазар и сам не верил тому, о чем стал размышлять, это казалось лишь больной фантазией, и каждый раз его больная фантазия оборачивалась истиной. Сейчас же его волновал Хогвартс, его друзья и то, что его ждало впереди. То, чего ни он, ни остальные Основатели даже и подумать не могли. Стрелки часов неумолимо приближали этот момент, отсчитывая последние дни тех, кого он любил и ценил больше всего.

* * *

Большой зал был скудно освещен, лишь небольшое количество свеч парило над головами четырех человек, что сидели за длинным столом и неторопливо ужинали. Спокойная тишина и поздний закат даровали ощущение умиротворения и спокойствия. Годрик вовсю уплетал за обе щеки стряпню Пенни, в мыслях благодаря судьбу за то, что она стала его подругой. Только она могла из обычных продуктов сотворить нечто такое, отчего его невозможно было оттащить от тарелки. Собственно, скорость его поглощения компенсировалась объемом — Пенни прекрасно знала потребности Годрика, ибо тот не пропускал и дня с мечом в руке. На этот раз она постаралась на славу, та зажарила уток, потушила картофель и репу, испекла ржаной хлеб и нарезала свежей зелени. Годрик первым подхватил идею Пенни нанять домовых эльфов, дабы те готовили для детей все то, что они вне стен школы попробовать не смогли бы. Усердные занятия должны поощряться хотя бы так.

Кандида ела медленно, на ее лице то и дело проступало болезненное выражение. Она находилась на седьмом месяце, и ее второе чадо изводило ее даже хуже, чем Елена когда-то. Женщина осунулась, казалась нездоровой, и лишь ее твердый взгляд и сила духа оставались неизменными. Для нее Пенни сварила легкую похлебку из овощей и капусты, дабы не перенапрягать желудок, за что Кандида периодически с теплотой посматривала на свою подругу. Пусть они и занимались разными делами, тяготели к разным наукам и имели разное представление о мире, они обе вкалывали умственно и физически. На руках Пенелопы прибавилось ссадин и мозолей — подготовить целый лес для практических занятий было делом более, чем серьезным.

Сама же Пенни вяло ковыряла ложкой свой же ужин. Такое поведение никак не вписывалось в ее характер. Прежде она и Годрик уминали еду так, что порой становилось страшно. Нет, что-то явно случилось с ней, пока находилась в этих стенах. Пенни то и дело хмурилась, бралась за ложку и откладывала ее обратно, она посматривала на окно и что-то тихонько себе нашептывала. Ее мучали сомнения, но вовсе не из-за Хогвартса, но из-за того, кто помогал его строить. Пешка Салазара вышла из-под контроля, обрела свою волю, и оставалось лишь гадать, в какой момент тот все поймет. Пока что этот момент не настал, и Пенни страшилась.

Салазар практически ничего не ел, только потихоньку попивал воду с таким видом, будто больше всего на свете он желал в ней утопиться. Его мысли были глубоко под землей, там, где властвовала его Тайная комната. Быть может, было даже хорошо, что его друзья изредка его навещали, дав ему возможность проводить свои исследования, однако сейчас эта благосклонность привела к его нынешнему состоянию. Он исподлобья посмотрел на своих друзей. Из всей четверки только Годрик оставался таким же бодрым и сильным, и ему стало завидно. Нет, не по-плохому завидно, но по-дружески. Салазар знал, что его друг уродился богатырем, раз в раннем детстве тот гнул подковы руками. Он застал момент, когда жители его деревни попросили того унять буйного быка, и Годрик это сделал. Тот схватил его за рога и рывком буквально вбил скотину в землю. Неугомонная сила била в нем ключом, распирала его грудь и сподвигала на безрассудные, но отважные поступки. Неудивительно, что Годрик взял себе льва в качестве герба. Заметив на себе взгляд, он удивленно приподнял кустистые брови.

— Слушай, я понимаю, почему Кандида в таком состоянии, — Годрик отставил тарелку в сторону и сыто выдохнул, — но ты-то чего? Небось опять все время проторчал в своей комнате?

— Что? — Салазар вздрогнул, вернувшись с небес на землю. — А, да. Просто не выспался, не могу уснуть.

Дело было вовсе не в этом. Он не хотел засыпать, ибо раз за разом видел в своих снах ту самую толпу людей. Те явно чего-то ждали от него, и пусть у них не было лиц, Салазар ощущал на себе их нетерпение.

— Мозги на череп давят, да? — Годрик ухмыльнулся и разом осушил кубок с медовухой. Слизерин внезапно ощутил резкий прилив раздражения, что прежде с ним никогда не случалось. Он знал своего друга и его излюбленную манеру подшучивать над ним. Теперь же его шутка обернулась неприятной пощечиной.

— Тебе этого не понять... — он сжал ручку ложки и вперился взглядом в столешницу. Незнакомое, подлое и мерзкое чувство злости затопило его сердце. Чувство, которое он никогда бы и на пушечный выстрел не подпустил к себе. Годрик его друг, его товарищ, его опора, и все же что-то происходило с Салазаром. Быть может, зависть к нему все-таки не была доброй.

— Ох, куда уж мне.

— Я не об этом!

Слизерин резко вскочил с места и пробуравил Годрика испепеляющим взглядом, отчего тот опешил. Тяжело дыша, Салазар понял, что ненароком сорвался на него, и чувство стыда вынудило его уставиться в пол. Он не должен был так поступать, и от такого осознания он схватился за голову.

— Прости, я... — Слизерин поднял голову и увидел, как Годрик и Кандида смотрели на него с тревогой и сочувствием. Он не мог им сказать правду, ну никак не мог. — Я пойду прогуляюсь.

Не став дожидаться ответа, Салазар быстрым шагом направился прочь из зала, всеми силами стараясь унять сожаление в своем сердце. Его же выходка только подхватила тот страх, что он нес с собой по пятам. Его друзья должны, обязаны жить, и он сделает все ради этого.

— Совсем себя измотал, — Годрик переглянулся с Кандидой, у которой на лице застыло то же выражение, что и у него. — Дида, можешь с ним потом поговорить? Не думаю, что я смогу до него достучаться. Хм? Пенни, а с тобой что не так?

Та не обратила внимания на внезапный крик Салазара и на его уход. Как и у него, ее думы находились вне этих стен и обращены были к одному конкретному созданию. К тому, кто очень рано познал чувство, из-за которого ей было совестно. Эфеб в нее влюбился. Не нужно было быть гением, в песчаном теле гомункула теплился пока еще детский разум, который рос и зрел слишком уж быстро, и эта скорость пробудила в нем романтический интерес. Пенни ощущала себя его матерью, и тот тоже так думал, так что ее все устраивало. Но не теперь. Отложив ложку, она повернулась к своим друзьям.

— Слушайте, — она с сомнением перевела взгляд с Годрика на Кандиду, — а правильно мы поступили, позволив ему создать гомункулов?

— О чем ты? — Кандида нахмурилась.

— Просто... когда Хогвартс будет отстроен, что с ними потом будет? Нам ведь нужны будут люди, обслуживающие замок. Я думала, что он их уничтожит, ибо внутри них его сила, но сейчас не уверена.

— Думаешь, стоит попросить его оставить их? — Годрик посмотрел на выход из зала. — Не думаю, что он согласится. Для него они лишь инструмент.

— Не забывай, что мы рано или поздно уйдем из этого мира, — Кандида лишь покачала головой, — и со смертью Салазара гомункулы исчезнут. Этого не изменить. А почему ты спрашиваешь?

Голубые глаза Кандиды встретились с карими Пенелопы. Давние подруги, они никогда ничего не утаивали друг от друга. Всегда вместе и до конца, вот только... Пенни отвела взгляд, впервые кое-что умолчав. Она боялась, и вовсе не Кандиду. Страх за Эфеба начал ее изводить. Что будет, когда тот узнает, что его уничтожат? Остальным гомункулам будет наплевать, но вот он особенный. Пенни прикусила губу, вспомнив их первый разговор в теплице. Эфеб обратил внимание на бабочку. Его роль в этом мире схожа с ее. Разменный материал. Инструмент.

"Я не позволю Салазару стереть его, — она отложила ложку и встала из-за стола, — что же касается Эфеба... будет лучше, если я не стану затрагивать подобную тему. Он не готов".

— Кто куда, а я в теплицу, — она неловко улыбнулась, видя, как Кандида все еще пристально за ней наблюдала, — бадьян уже созрел, так что пора добывать из него экстракт.

Она направилась к двери прямо как Салазар, ощущая на своей спине взгляды ее друзей. У нее тоже хранились тайны, недоступные остальным, и Пенни в сердцах поблагодарила богов за то, что Дида не уродилась с даром легилименции. Хотя ее проницательность с лихвой компенсировала такое упущение.

— Что думаешь? — Годрик с сомнением покосился на свою подругу. — Что-то они темнят. Неужели...

— Хм?

— Пока нас не было в Хогвартсе она и Салазар... ну...

Кандида внимательно всмотрелась в его лицо и задрожала от смеха — явление сродни северному сиянию. Такое же редкое и чарующее, ее мелодичный смех эхом отскакивал от стен зала.

— Ох, Годрик, ты воистину благословлен, — она утерла с глаз слезы, — но нет, тут что-то другое. Что-то, чего я объяснить не могу, это меня и смущает.

* * *

Она подвела себя. Пока Пенни направлялась в теплицу, мысли, столь ей незнакомые, стали потихоньку подтачивать ее непоколебимый характер. Она давно отбросила себя как жену и мать, ее прошлое не дало ей реализовать себя как женщину. Работа и тяжкий труд стали ее хлебом, ее смыслом существования до недавних пор. Пенни посмотрела вдаль и увидела уже полностью отстроенную теплицу. Внутри нее ее дожидался "человек", столь сильно привязанный к ней, что она боялась разрывать эти узы, пусть и знала, что это неизбежно. Эфеб не заслуживал такой участи, и если бы Пенни был дан шанс лишить его самосознания еще в зародыше, она бы не преминула этим воспользоваться... так она думала. Всякий раз, когда она видела его лицо, то подобные мысли уходили прочь. Эфеб должен жить. Когда она подошла к двери теплицы и схватилась за ручку, то почувствовала, как ее сердце бешено заколотилось в ее груди. Пенни не хотела его отпускать, но страшилась его любви, как не страшилась ни одного дракона. С этими летающими ящерицами она могла управиться, с сознательным гомункулом — нет.

"Успокойся, — она глубоко вздохнула, — просто будь собой. Помни, Хогвартс на первом месте".

Она вошла внутрь, кожей ощутив привычную духоту и влагу воздуха. Ее родное место, ее вотчина и гордость. По периметру теплицы располагались горшки с саженцами, посередине же шли длинные сплошные ряды, заполненные землей и удобрениями. Пенни осталась в своем духе, так что источниками освещения послужили маленькие феи с клубками света в руках. Хитрые и тщеславные, феям прельстила просьба Пенелопы помогать в ее деле, с чем те охотно справлялись. В теплице было тихо, если не считать трепета стрекозиных крылышек фей, да возни в углу теплицы. Пенни сняла с себя одежду, оставшись лишь в легком укороченном кафтане, она повязала волосы косынкой и нацепила на руки перчатки из плотной кожи. Работы предстояло немало, ряды сами себя не посадят, но едва женщина потянулась к мешку с семенами, как из высоких зарослей выглянул ее помощник и источник головной боли. Эфеб стал практически неотличим от человека. Коротко постриженный и в рабочей униформе, тот походил на изнуренного работой крестьянина, однако его лиловые глаза так и искрили беззаботностью и энергией. Он с радостью воскликнул и метнулся в сторону отдельно стоявшего горшка.

— Пенни! — Эфеб подбежал к ней с горшком в руке. — Смотри! Смотри!

Дав тому волю, она разрешила ему взять на выбор один из саженцев и вырастить из него что-либо только для себя. Гомункул мог выбрать что угодно, и потому Пенелопе стало любопытно, что же из этого вышло. В горшке расцвела прекрасная белая лилия, чистая и незапятнанная. Женщина перевела взгляд с нее на Эфеба и вмиг поняла, почему именно цветок. Они оба походили друг на друга.

— Он расцвел! — гомункул возликовал, видя, как легкая улыбка коснулась ее губ.

— Хорошая работа, — Пенни внимательно осмотрела цветок, стараясь не обращать внимания на его взгляды, — теперь не забудь его поливать, а то завянет.

— Завянет... — улыбка Эфеба чуть дрогнула, он поставил горшок на стол и с некоторой печалью посмотрел на нее. — Пенни, ты ведь тоже когда-нибудь завянешь?

Она застыла, скованная своим страхом. Он все-таки дошел до этой темы, как бы она не хотела того. Видя, в какой тревоге он пребывал, она виновата улыбнулась и кивнула, стараясь выбирать слова для ответа.

— Надеюсь, это произойдет, когда я стану старухой, но да, ты прав, — и провалилась. Взгляд Эфеба вмиг стал печальным и растерянным.

— Я... я не хочу этого!

— Понимаю, тебе больно от этой мысли, но такова людская природа, — Пенни достала семена и стала неторопливо прохаживаться вдоль ряда, помещая зерна в удобренную землю, Эфеб же шел рядом. — Мы рождаемся, ходим под этим небом отведенное нам время, а затем возвращаемся в небытие. Каждый день кто-то рождается, кто-то умирает, и это относится ко всему живому.

— Значит... я тоже когда-нибудь умру? — Эфеб остановился, Пенелопа тоже, и их взгляды встретились. Сомневаться больше не было смысла, ибо та поняла, что он и так уже все понял, поэтому откладывать на потом столь печальную новость не стала.

— Да... когда придет твое время, ты тоже, — она отвернулась от него и сделала вид, что ковыряется в земле, лишь бы не видеть его шокированного лица.

Пенни никогда не задумывалась о смерти. Даже когда она узнала, что ее мужа зарубили в военном походе, она горевала, в сердце же приняла этот факт очень легко и просто. Люди в ее время отправлялись на тот свет очень быстро и незатейливо, малейшая простуда могла послужить причиной. Да и потом, время, отведенное ей, было слишком ценным, чтобы задумываться о смерти. Пенни до идеи Кандиды жила сегодняшним днем, да и после отстройки Хогвартса она знала, что смерть скоро постучит к ней в двери. Пусть не от старости, но от лап мантикоры или дракона, пусть не от их лап, но от того, как она извела свое тело ядами. И лишь с появлением в ее жизни Эфеба все изменилось. Тот стал для нее постоянным напоминанием о том, что жизнь — стоящая штука. Пенни оперлась руками об ограждение ряда и склонила голову, позволив капелькам пота падать на деревянный пол.

"И что же я творю? — внезапно та поняла, насколько ничтожной она оказалась в этом мире. Молва о ее силе, что витала в умах жителей Британии, была лишь мимолетной иллюзией, что развеется, когда она испустит последний вздох. — Хогвартс, друзья, работа... чертов навоз. Хах! Угораздило же меня..."

Она почувствовала, как вместе с потом на пол закапали ее слезы. Внезапное чувство никчемности пробрало ее насквозь, и она поспешно вытерла лицо, размазав по нему землю. Никогда ранее она не завидовала Кандиде так, как сейчас, и не ее гениальности. У той был живой муж и ребенок, а также еще один на подходе. А что она? Зарылась в землю как крот. От тяжких дум Пенни отвлек дрожащий голос позади.

— Я люблю тебя.

Резко обернувшись, она во все глаза уставилась на Эфеба. Весь его вид говорил о том, что тот имел в виду далеко не дружескую любовь. Он не смел смотреть ей в глаза, охваченный смущением и страхом, его руки сжали ткань штанов, плечи слегка подрагивали. Собрав всю свою смелость воедино, теперь Эфеб с мучением ждал ответа, тогда как Пенни почувствовала, как сердце бешено заколотилось в груди.

— Ч... то?

— Ох, прости, я... я не должен был этого говорить! Что же я наделал?! — тот вскинул голову со страдальческим выражением лица. Он явно пожалел о своем откровении. — Просто... просто...

Не успев ничего сказать, он ощутил, как его прижали к себе и обняли. Страх и сожаление в его сердце стали постепенно отступать, будто Эфеб находился в объятьях матери. Пенни и стала ему матерью, ибо никому из Основателей не было до него дела. И все же его любовь к ней вышла за пределы чувств ребенка к родителю. Тот понял, насколько тяжело быть человеком, как трудно нести на себе груз столь немыслимых эмоций. Эфеб обмяк и уткнулся лицом в плечо Пенелопы.

— Я не хочу быть один. Я же вижу, как остальные подобные мне не владеют своей волей, так почему я оказался особенным?

— У всего есть причина, — Пенни мягко гладила его по спине, ее тихий голос был для Эфеба сродни бальзаму на душу, — и ты не одинок. Я буду с тобой до самого конца. Да, мы не вечны, да, горе утраты рано или поздно раздавит наши сердца, но это пройдет. Всегда проходит.

— Спасибо тебе... за все, — он отстранился и все же посмотрел ей в глаза. Его любимая стояла перед ним с легкой улыбкой на устах, и Эфеб понял, что та не восприняла его признание всерьез. Странно ли, но он был этому даже благодарен, потому что Пенни была для него светилом на ясном небе, поэтому оставить все как есть казалось наиболее логичным вариантом. Однако тяжкий груз исчез с его плеч, дав Эфебу возможность любить Пенелопу в открытую, пусть и без взаимности. — Кстати, я пересадил мандрагор, и вот что странно. Их крик меня не убил.

Пусть он и зрел с ошеломляющей скоростью, одной детали Эфеб заметить так и не сумел. Его последняя фраза практически никак не повлияла на выражение лица Пенелопы, и тот подумал, что, вероятно, так и должно быть. Он ведь гомункул, он не живой. Пенни мигом пришла в себя, скрывая внутри то, чего не хотела показывать никому — ни друзьям, ни Эфебу.

— Тогда в следующий раз раз дам тебе задание посложнее, — она ободряюще хлопнула его по плечу и кивнула на пустые горшки. — Не расслабляйся, у нас много работы!

И пока ее помощник с радостью вернулся к работе, пока он поливал цветы, засеивал ряды и удобрял навозом, Пенелопа смотрела на него с одной очень четкой мыслью. Мыслью о том, что этот наивный ребенок в теле гомункула стал опаснее своего хозяина, как и остальных Основателей. Он постиг разум, осознание и любовь. То, что в нем зрело, не укладывалось у нее в голове, но если ранее она колебалась, то сейчас сомнений не было. Он заслуживал жить, даже если ей придется пойти против Салазара.

"Эфеба нужно спасти".

* * *

Находясь в своей Тайной комнате, Салазар Слизерин дошел-таки до точки невозврата. Его страх, амбиции и уникальный дар подвели его к завершению тяжких дум. Он посмотрел на кусок пергамента на столе, на котором значились имена восемнадцати человек с датами их рождения. Уникальные, особенные, неповторимые. Те, кто наведывались в его сны, ждали и требовали ответа, и Салазар, наконец, нашел то, чего они искали. Он нашел правду. Дрожащим пальцем он указал на свечу на его письменном столе. Огонек свечи вспыхнул, и сама свеча начала плавиться так, будто ее многократно ускорили. Воск растекся по подсвечнику и закапал на лакированное дерево стола.

— Наш мир... помнит все... — Салазар едва не задохнулся от тайного откровения, мановением воли он заставил воск проделать весь путь обратно, и спустя пару мгновений свеча вернулась в исходное состояние. — Вот почему пророки видят будущее! Они заглядывают в память мира и видят то, что еще не записано!

Все же он не выдержал и захохотал. Люди оказались правы на его счет, он безумец и всегда им был, однако Слизерина это не волновало. К чему обращать внимание на блеяние власти не имущих, когда в его руках оказалась настолько могучая сила. Сила, способная влиять на само мироздание, на людские судьбы, на прошлое, настоящее и будущее. Он покосился на кусок пергамента. Те, кто смогут принять в себя память мира, те, кому удастся возвыситься. Салазар осекся и прижал руку ко рту.

— Нет... я не позволю этим знаниям свести мня с ума... или уже?

Он понял, что каждая душа являлась своего рода записью судьбы этого мира. Каждый человек, совершая, мысля и чувствуя, оставлял себя в памяти мира, таким образом и складывалась судьба. Хорошие ли, плохие, все поступки человека, сама его суть рано или поздно даровала свои плоды, спелые или гнилые. Кузнец, годами без устали ковавший сталь, мог бы выковать лучший меч, что на долгие годы оставит в умах людей воспоминания. Куртизантка, раздвигавшая ноги перед первым встречным, закончит свою жизнь очерненной и опороченной, так и не познав счастья материнства. И все же что кузнеца, что куртизантку в конечном итоге ждет одна и та же судьба — смерть. Мир помнил все и держал смертных в своих владениях со своими правилами, однако задумка Салазара заключалась в том, чтобы вычеркнуть себя из памяти мира, сделав себя бессмертным. Если мир забудет его, то такая концепция, как смерть, исчезнет из его судьбы.

— Их... их так много...

Слизерин подошел к столу и схватил заветный пергамент. Выпученные глаза пробежались по списку имен и остановились на одном, таком знакомом и скором. Кривые губы растянулись в усмешке.

— Если я смогу объединить мысли и чувства людей из памяти мира... и поместить их в кого-либо из них... Бог. Я... я смогу сделать себя, нет, всех нас бессмертными. Да! ДА!

Он победоносно возликовал. Вот то, к чему он стремился. Возможность нести знамя мудрости вечно, вести волшебников за собой к лучшему светлому будущему. Салазар твердо решил, что не будет в его власти войн, болезней, страданий. Только сила — чистая и неуемная. Превосходство волшебства надо всем остальным, и помогут ему в этом люди из его сновидений. Не просто так они снились Слизерину, не просто так он открыл в себе пророческие силы и возможность сотворить Бога. Он оказался благословлен.

— Наши знания не канут в небытие. Я не дам своей жизни погаснуть! Я не дам ИХ жизням погаснуть!

Он положил пергамент на стол и направился к выходу. Уже давно он запечатал дверь змеиным языком, ибо изначальная задумка касаемо Тайной комнаты осталась далеко позади. Ныне это была его личная лаборатория, и она останется таковой. Ни одно знание не выйдет отсюда без его ведома, и это также касалось списка имен на исписанном пергаменте. Восемнадцать душ, что уже были в этом мире, или же будут.

1. Эсхил, 440 г. до н.э.

2. Аодхан, 113 г.

3. Гхатоткача, 265 г.

4. Пурнаварман, 398 г.

5. Филимер, 543 г.

6. Дионисса, 895 г.

7. Димитрий Когтевран, 998 г.

8. Мехмед Аль-Халим, 1099 г.

9. Си Чжан, 1232 г.

10. Ким Сан Ми, 1344 г.

11. Адриан Нганну, 1503 г.

12. Вильгельмина Роузфилд, 1700 г.

13. Ариана Дамблдор, 1885 г.

14. Гарри Поттер, 1980 г.

15. Шерил Лавгуд, 1981 г.

16. Дион МакКорвин, 2051 г.

17. Мацушита Хинао, 2096 г.

18. Рхас Тал-Корр, 2134 г.