Восемнадцать - четырнадцать (гет)

Первый день осени окрасился золотом и багрянцем опавших листьев. Здесь, на этом месте, где ранее не ступала нога человека, покоилось масштабное строение из корпусов, подземелий, башен и пристроек. Темно-серый кирпич придавал этому строению величественность и неприступность, и так и было. Толстые стены, уединенное расположение и мощные охранные чары сделали это место могучим оплотом, но не войск, а знаний. Четыре человека вознамерились взять знамена в свои руки и провести молодые умы вперед, помочь юным волшебникам и волшебницам встать на ноги, отточить свои искусства и построить новое общество. Эти самые знамена уже висели на стенах Большого зала, там, где в этот момент находились Основатели. Их волнение можно было увидеть, услышать и почувствовать, ибо сегодня начинался новый виток в истории магии.

Золотой лев на алом фоне. Серебряная змея на зеленом. Черно-белый барсук на желтом. Бронзовый орел на голубом. Четыре дома, четыре факультета, что уже готовы принять в свои объятья тех, кто этого достоин. Старая потрепанная шляпа, заколдованная Основателями, станет проводником и судьей, зеркалом души и финальным вердиктом. Владельцы знамен стояли во главе Большого зала и явно нервничали, и причиной этому послужила некая незавершенность. Нет, стены замка стояли непоколебимо, каждый закоулок Хогвартса был готов и ждал своего часа. Дело в том, что не хватало одного Основателя. Годрик Гриффиндор, Кандида Когтевран и Пенелопа Пуффендуй терпеливо дожидались своего друга и сооснователя, так же как и его марионетки. Ставшие стройными рядами и колоннами, гомункулы из тины и могущественной крови безучастно смотрели куда-то вперед, не в силах что-либо увидеть. Но и среди них был тот, кто выбивался из этих рядов. Эфеб, молодой и наивный гомункул, лишь чудом постигший самосознания, не отрывал взгляд от своей любимой. В его голове билась мысль, что после открытия школы он посвятит всю свою "жизнь" ей, и только ей, и оттого его грудь распирало предвкушение и радость.

— Ну, вот и все, — Годрик с гордостью окинул взором убранство Большого зала, — получилось. Осталось только разместить скамьи и столы для факультетов.

— Поверить не могу... все получилось! — Пенни на радостях бросилась его обнимать, участливо избавив Кандиду от своих крепких объятий. Женщина находилась на грани родов, вот-вот готовясь дать миру новую жизнь, и оттого Дида чувствовала себя неважно. Ирония ли, одна из самых могущественных ведьм сдалась перед своим телом. Кандида неотрывно держала ладони на своем большом животе и то и дело тяжело вздыхала.

— Где Салазар? — она с неудовольствием нахмурилась, почувствовав, как Димитрий стал больно толкаться внутри утробы. — Он уже должен быть здесь. Все корил Пенни за опоздания, как сейчас помню наш первый визит в эти края, а теперь и сам этим заразился.

— Небось, опять зарылся в свои книжки и позабыл об открытии, — Годрик усмехнулся с изрядной долей нервозности. Отсутствие его друга тревожило и его. — Не удивлюсь, если он в своих потугах забывает сходить в отхожее место.

— Годрик! — воскликнула Пенни с укором. — Ну нельзя же так! Впрочем, да, — она кинула косой взгляд на Эфеба, запоздало поняв, что тот неотрывно пялился на нее, посему пригрозила ему кулаком. Эфеб покорно отвел взгляд, — уж о сегодняшнем дне он мог бы вспомнить... вот и он.

Действительно, после слов Пенелопы массивные двери Большого зала неторопливо распахнулись, пропуская внутрь четвертого. Едва троица взглянула на него, то поняла, что что-то было не так. Они все прекрасно знали его педантичность и излишнее внимание к своему внешнему виду. Салазар никогда бы и не подошел к грязной или помятой одежде, кичась своим чистоплюйством. Собственно, для Пенни это было лишним поводом его подразнить, вымазавшись в земле. Однако зрелище, представшее перед ними, оказалось пугающим, нет, страшным. Салазар обезумел. Двигаясь шаркающей походкой в их направлении, он покачивался из стороны в сторону, выпученные глаза смотрели куда-то под ноги, великолепная изумрудная мантия оказалась мятой и засаленной. Губы не переставая что-то шептали, что-то, что не предназначалось для лишних ушей, равно как и для ошеломленной троицы. Дойдя до середины зала, Слизерин остановился и стал странно дергаться.

— Салазар? — Годрик встревожился не на шутку, ибо впервые видел своего друга в таком состоянии. — Что с тобой?! Ты в порядке?!

— Нет-нет, Годрик, мой старый друг, все хорошо, — сухие губы растянулись в полоумной улыбке. Слизерин походил на человека, которого огрели по голове, его взгляд заметался по сторонам и с видимым усилием остановился на собеседнике. — Правда, я... послушайте, я так больше не могу. Не могу! НЕ МОГУ!

Еще одним разительным отличием от прежнего Салазара заключалось в том, что ранее тот практически никогда не кричал. Единственными исключениями были споры с Годриком, но это отдельный случай. Во всех остальных моментах он держал себя в руках... до недавнего времени. Слизерин едва не сорвал себе связки, и этим сильно напугал Пенни. Она хотела было подойти к нему, и даже сделала пару шагов в его сторону, но тот метнул взгляд в ее сторону, и та остановилась. Что-то явно было не так.

— О чем ты? Да на тебе лица нет! — ее сердце сжалось, видя, до какого состояния тот себя довел. — Ты заболел?!

— Да... я болен, — Салазар охотно закивал, — как и вы все, как и человечество.

По всем признакам это походило на бредни сумасшедшего, однако Кандида, видя состояние своего друга, имела свое мнение. Она окинула его взглядом свысока, воочию наблюдая то, к чему она старалась быть не причастной. Ее вечные споры со Слизерином касаемо аспектов магии были ох как не зря. С одной стороны, волшебник обладал могучей силой и гибкостью владения магией как таковой. С другой же — сама суть магии опасна для неподготовленного ума. Силясь заплыть все дальше и дальше от берега, плывущий терял шансы вернуться обратно. Именно поэтому Кандида не рвалась к горизонту, но старалась коснуться дланью дна, ибо в любой момент могла оттолкнуться и всплыть. Она отдавала себе отчет, что некоторые открытия в области магии стоит либо держать в тайне, либо вообще не затрагивать это. Салазар этого не понимал, и теперь его разум оказался раздроблен. Что конкретно он такого открыл, Кандида не имела даже малейшего желания узнать. Она осуждающе нахмурила брови.

— Я же говорила тебе! Перестань толкать себя за пределы своих возможностей! — она и не заметила, как невольно повысила голос. Видеть своего друга в таком состоянии ей было больно.

— Ты не понимаешь! — он резко повернул голову в ее сторону, да так, что хрустнули шейные позвонки. — Я... я не хочу закончить все так! Наш Хогвартс, наше творение! Я хочу видеть, как замок станет маяком, ведущим юных волшебников!

— Как и мы, — Годрик, как и Пенелопа, норовил было подойти к нему и хорошенько встряхнуть за плечи, но Салазар вскинул руку, призывая остановиться.

— Нет, нет, нет! — он яростно замотал головой. — Годрик, я... я не хочу это терять. Я не хочу терять вас! Мы же... мы же в конце концов умрем.

— Успокойся, Салазар! — Кандида вмиг увидела в его выпученных глазах страх, но не людской, а звериный. Палочка из вишни покоилась на ее поясе, и женщина поняла, что ее давний друг находился на пограничье, посему взмолилась, чтобы тот сделал шаг в их сторону, а не от них. Ей не хотелось вступать с ним в дуэль и подвергать Димитрия опасности. Пенни это тоже поняла, поэтому она шагнула в сторону и встала между ними.

— Дида, я... я пытался, — Салазар увидел, как его друзья смотрели на него, он собрал всю свою волю и остатки былого разума воедино и виновато сделал шаг назад. — Снова и снова я успокаивал себя, тешил мыслями о том, что память о нас будет вечной, но... как же ты? Как же Елена? А Димитрий?!

— К чему ты клонишь? — Годрик непонимающе уставился на него.

— Я... нашел способ жить вечно, — восторженно ответил Слизерин, уже предвкушая бурную радость своих друзей, и потому опешив, когда ее не последовало. — По-настоящему вечно! Только представьте — мы вчетвером станем вечными хранителями знаний в Хогвартсе! Сколько возможностей нам будет дано!

Повисла тишина. Салазар дышал тяжело и поверхностно, не в силах удержать в себе бурю эмоций. Он ощущал радость, восторг, смятение и недоумение. Прямо перед ним стояли три человека, с которыми он провел бок о бок много лет, которых он знал и, как ему казалось, знали его. Однако тяжелое молчание послужила их ответом. Ранее Годрик, Кандида и Пенелопа смотрели на него с сочувствием и тревогой за его состоянием, теперь же с нескрываемым и резким как нож осуждением. Те никогда не думали о том, как продлить свою жизнь, и такое непонимание с их стороны начало Салазара изводить. Он жаждал ответа, хоть какого, благо ждать ему пришлось недолго. Кандида первая нарушила молчание и ознаменовала начало катастрофы.

— Нет, Салазар, — она устало выдохнула и покачала головой. — Нет. Ни в коем случае. Ни я, ни Годрик с Пенни, мы не согласимся на такое.

— Но почему?! — крик Слизерина был подобен реву раненого зверя. Он нутром ощутил неслыханное доселе предательство с их стороны. Он-то думал, что они его поймут, поддержат, подхватят эту идею, также как и он подхватил идею о Хогвартсе.

— Потому что нам отведена роль в этом мире, — сказала Пенни, — и так уж вышло, что наша роль подошла к концу. Так было до нас, так будет и после. Знаю, твоя идея благородна, однако она принесет больше вреда, чем пользы. Люди не вечны. Мы умрем, и ты тоже. Кончай со своим бредом и возвращайся. Стань прежним Салазаром.

— Бре... бредом?! — тот почувствовал, как стал задыхаться, в его глазах потемнело. — Да как ты... И вас это устраивает?! — взревел он во всю мощь, чувствуя, как как к его глазам подступили жгучие слезы. — Нет... нет, я не согласен! Вы поймете... вы все поймете!

— Мы это понимаем! — теперь уже настала очередь Кандиды кричать. — Я от начала и до самого конца была против твоей затеи с гомункулами! Ты всегда был мудр, куда мудрее нас всех, вот только твоя жажда амбиций затмила твой рассудок!

— Да к черту этих гомункулов!

Салазар размашисто махнул рукой, ознаменовав начало того, что ни в одном учебнике по истории магии никогда не напишут. Один за одним, гомункулы стали рассыпаться сухой тиной, кровь же, что даровала им возможность существовать, стала тонкой струйкой стекаться к Слизерину. Его давние друзья так и не поняли его благородной идеи, стало быть, ему придется подавить их своей волей. Волей, что текла его же кровью в жилах гомункулов. Пенни охватила паника, она встретилась взглядом с Эфебом, и ее сердце рухнуло. Пока безвольные рабы осыпались на каменный пол тем, что от них осталось, Эфеб неотрывно смотрел на свою любимую, и в его глазах читалась обида и желчь от предательства. Его любимая знала, что так и произойдет, знала, что его уничтожат, и все же лгала ему, давала ложную надежду. Пенни отчаянно замотала головой и закричала:

— Постой! Прекрати! Зачем ты это делаешь?!

— Зачем?! — Слизерин с ненавистью пробуравил ее взглядом. — Да затем, что они лишь инструмент, дура! Ты с самого начала видела, как я их создавал, знала, с какой целью! Как и вы двое! — он перекинул свой взгляд на Годрика с Кандидой. — Почему вы делаете из меня злодея?!

Вердикт, однако, был уже вынесен. Что Годрик, что Кандида, они оба поняли, что их друга больше не существовало. Одержимый своими амбициями, Салазар все же шагнул от них прочь, и кому, как не им его останавливать. Могучая рука Гриффиндора сжимала меч, палочка из вишни была направлена Слизерину в грудь. Лев и орел приготовились к атаке, пока змея, видя это, побледнела.

— Что вы... делаете? — с его уст сорвался ядовитый шепот, заглушаемый лишь осыпающейся тиной и уже не струйкой, но ручьем из крови, что стала вливаться в Салазара. — Вы направили на меня оружие. На меня! Да я же... ПОЧЕМУ?!

— Прошу тебя, — Пенни металась из стороны в сторону, она смотрела то на яростного Слизерина, то на Эфеба, по щекам которого текли слезы, — прошу, прошу, прошу, остановись! И вы двое! Опустите, мать вашу, оружие! Вы что творите?! Вы всерьез решились поубивать друг друга?! САЛАЗАР, ОБЪЯСНИСЬ!!!

— Я ПРОСТО ХОЧУ, ЧТОБЫ МЫ ЖИЛИ! — тот завизжал, чувствуя несправедливость в своем сердце, и решительные взгляды Годрика и Кандиды. — ХОЧУ, ЧТОБЫ МЫ ВИДЕЛИ БУДУЩЕЕ НАШЕЙ ШКОЛЫ!!! А ВЫ РАЗВЕ НЕТ?! НАПРАВИЛИ НА МЕНЯ ОРУЖИЕ ТОЛЬКО ИЗ-ЗА ТОГО?!

— Закрой рот и слушай, — Кандида стиснула рукоять палочки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Дело не в твоем стремлении, а в том, кто ты. Нас четверых считают опасными из-за нашей силы. Силы, недоступной простым волшебникам. Мы с Годриком закрывали глаза на твои познания лишь потому, что знали, что в случае, когда ты оступишься, мы тебя остановим. Ибо если не мы, то никто не сможет. Прости, но наше решение окончательное, если только ты не прекратишь изводить себя.

— То есть вы... вы сговорились за моей спиной? — Салазар не верил своим ушам. — Наблюдали за мной, как за подопытной крысой? Гадали, как далеко я зайду, чтобы... убить?

И сей миг настал. В то время, как сердце Слизерина чернело и наливалось злобой, второе сердце не отставало. И если Салазар был взрослым мужчиной, то вот сердце второго оказалось куда моложе, наивнее, чище. Все гомункулы уже успели рассыпаться тиной, все, кроме одного. Он стоял посреди останков своих собратьев, на виду своей любимой, смотрел в спину своего создателя, и чувствовал, как начал меняться. Он обрел самосознание и познакомился с Пенелопой — событие, что стало его судьбой и его проклятьем под названием любовь. Любовь изменила его, сделала жаждущим жизни не ради себя, но ради нее. Она же знала, кем он был. Ирония ли, но тогда в теплице Пенелопа Пуффендуй повстречала не одну бабочку, но две. Теперь на его треснутую душу вылили черные краски из лжи, обиды и ненависти, пальцем написав на ней:

"Когда придет твое время, ты тоже..."

Ты тоже...

Тоже...

Его создали, чтобы потом стереть. Раб без воли, как и те, чья тина рассыпалась у его ног. Вот только он остался стоять на ногах. У каждого своя роль в этом мире, так поведала ему женщина, которую он любил, и которая знала о его предназначении. Кровь, что стекалась к Салазару, внезапно изменила свое направление, и теперь тело Эфеба впитывала этот дар быстро и жадно, как фермер пил воду в изнывающую жару. С каждой впитанной каплей те амбиции, коими гордился его хозяин, стали его, те силы, за которые боялись хозяина, стали его. Теперь хозяина можно было не бояться, ибо Эфеб имел право жить. А вот они нет. А зачем?

— Вы.

— Нет, Эфеб, солнце, не надо...

— Все.

— Посмотри на меня!

— Просто.

— Я тебе не лгала! Клянусь тебе!

— Отвратительны.

— КЛЯНУСЬ!

Все почернело и исчезло с поля зрения чудовища. Крики, всполохи заклинаний, летящие на его лицо капли крови — все это казалось таким неважным. Эфеб наконец-то стал полноценным. Не только любовью, дружбой, состраданием и храбростью славен человек. Человек есть мерзость, гниль и падаль. Ни у одного существа не находилось в мозгу и сердце столько злобы, жажды крови, лжи, ущербности, зависти и ненависти, но теперь Эфеб принял это без остатка. Он как будто со стороны слышал свой истеричный хохот, ибо отныне и впредь он сорвался с поводка. Ему не было дела то того, что делали его руки, он чувствовал лишь, что на какой-то миг он схватил какую-то рукоять с чем-то сверкающим и острым, как он пронзил кого-то этим даром, как горестно взвыла падаль, что была когда-то его хозяином. Эфебу было хорошо, он чувствовал, как обида и последующая жажда крови окрылили его, дали такие силы, на какие не способна ни любовь, ни жертва. Рукояти в его руке уже не было, но на смену пришло нечто острое. Кинжал? Осколок стекла? Какая разница? Чем бы это ни было, оно послужило Эфебу хорошую службу, дав ему возможность снова и снова наносить колотые раны ублюдку. Перед невидящим взором промелькнул чей-то силуэт, и Эфеб игриво принял эту игру. Его кулак непринужденно и очень легко прошел сквозь одежду, плоть и кости, после чего вышел наружу. Столько силы, столько силы... Но странно — нечто коснулось его лица. Нечто мягкое, теплое и удивительно нежное, чего не могло быть. Эфеб ведь знал, что этим ощущениям не хватало мозолистости и шероховатости... и он их ощутил.

— Что?

Сердце из тины и крови Слизерина пропустило пару ударов, зрение вернулось к обезумевшему гомункулу, и лучше бы Эфеб навеки остался слепым. Карие пустые глаза встретились с лиловыми, ладонь медленно соскользнула с его лица, и он обнаружил свою любовь, свою мать, свою надежду. Пенелопа Пуффендуй обмякла и повисла на руке Эфеба, будучи пробитой кулаком насквозь. Ни слов прощания, ни мольб, ни ярости в ее глазах, лишь еще теплый труп с хлеставшей из раны кровью. Мимолетное прикосновение стало прощальным подарком и напоминанием, ставшим для Эфеба причиной влачить свое бренное существование дальше.

— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

Он рухнул с телом на пол и обнял свою любимую. Голова Пенни была задрана кверху, но ее глаза уже не смогли лицезреть всего великолепия потолка Большого зала. Мозолистые руки шлепнулись на пол, руки, не знавшие покоя и отдыха. Теперь же Пенелопа могла отдохнуть, пусть и легла она спать так скоро и жестоко. Остальные Основатели были раскиданы по залу — Годрик с разрубленной шеей, Кандида даже на пороге смерти сжимала свой проколотый живот, то, что осталось от Салазара, валялось под его же гобеленом. Эфеб стиснул Пенни в объятьях и зарыдал.

— Нет-нет-нет, прошу тебя, я тебя прощаю, я все тебе прощу, пожалуйста, не надо, я... что я натворил... прошу... не оставляй меня одного...

— Думаю, этого достаточно, Гарри.

Два зрителя смотрели на то, как в чудовищной агонии корчился раздавленный горем гомункул. И правда, этого достаточно. Основатели мертвы, школа отстроена, Гарри получил ответ. Он повернул голову и посмотрел на этого же гомункула, что решил вместе с ним лицезреть свою самую страшную ошибку. Ни тени глумления не было на его лице, лишь печаль и целеустремленность. Кто знал, сколько раз Эфеб возвращался сюда и наблюдал со стороны свой приступ ярости, повлекший за собой целую вереницу событий. Гарри закрыл глаза.

— Ясно. Отвратительно.