Два сапога пара (гет)

Когда ничего не произошло и на второй, и на третий день, Гермиона с замирающим сердцем наложила на себя диагностические чары и разочарованно вздохнула. Ничего! Опять ничего! Это просто задержка, возможно, из-за нервного перенапряжения. И действительно, на четвёртый день цикл возобновился и следующие несколько месяцев проходил идеально по расписанию.

— Мерлин, какая красивая у нас будет девочка, — шептал Рон, лаская Гермиону, а она всё чаще ловила себя на мысли, что начинает бояться ночей, её стали пугать и ласки Рона, и его мечты о дочке, такой же красивой, как его жена. Как сказать ему, что у Гермионы что-то не так, что она не может забеременеть и у них не родятся дети? Это разобьёт ему сердце. А вдруг он вообще её бросит?

Чем чаще Рон упоминал будущих детей, тем больше нервничала Гермиона. Тайком от мужа она наведалась в клинику, прошла все необходимые обследования — и снова ничего, она была абсолютно здорова. Но почему же не получалось забеременеть? А может, дело не в ней, а в Роне? Но как ему сказать? Как убедить тоже пройти обследование? Несколько раз Гермиона почти решалась рассказать всё мужу и... в последний момент малодушничала и молчала.

Однажды утром она встала с кровати и, почувствовав тошноту, едва успела добежать до ванной. Неужели... Но диагностика снова показала, что надежды не оправдались. Гермиона вышла из ванной совсем поникшая, взглянула на постель и вздрогнула: Рон не спал. Повернувшись на бок и подперев рукой голову, он пристально смотрел на жену. Гермиона проглотила комок в горле и постаралась принять беззаботный вид, но вопрос Рона придавил плечи каменной плитой:

— Что происходит, Гермиона?

Пробормотав что-то невнятное, она начала одеваться. К счастью, Рон больше ничего не спрашивал и тоже быстро оделся: Молли уже звала домочадцев завтракать.

За столом Гермиона сидела как на иголках: совсем некстати Молли тоже завела разговор о детях. Флёр лукаво улыбнулась, переглянувшись с Биллом, и невозмутимо принялась за завтрак. А Гермиона низко опустила голову, снова чувствуя тошноту и боясь выйти из-за стола — Рон и его семья могли принять её недомогание за долгожданную беременность, а она не хотела давать им ложную надежду.

С трудом запихнув в рот пару ложек каши, Гермиона всё же поднялась:

— Простите, я уже опаздываю.

Она вылетела из дома, делая вид, что не слышит оклика Рона. Скорее, скорее, подальше отсюда, от мужа, от подозрительного взгляда Молли, которой, похоже, хотелось что-то спросить, но у Гермионы не было никакого желания отвечать и вообще разговаривать с кем бы то ни было.

Устроившись в укромном уголке читального зала городской библиотеки, Гермиона в который раз принялась штудировать книги и справочники по акушерству и гинекологии, выискивая причины своего бесплодия. Да, в клинике её убеждали, что всё с ней в порядке, но она в этом сомневалась и, как одержимая, часами листала страницы и вчитывалась в мудрёные медицинские термины.

— Я так и знала, что найду тебя здесь!

Гермиона подскочила, сердце оборвалось и заколотилось так, что в груди стало больно: у стола, заваленного кучей книг, журналов и энциклопедий, стояла Флёр. Ткнув наманикюренным пальчиком в журнал, раскрытый на странице со статьёй о женском бесплодии, она протянула:

— А Рон знает?

Отрицательно помотав головой, Гермиона торопливо закрыла журнал. Флёр уселась на соседний стул и безапелляционно заявила:

— Так скажи ему!

— Не могу, — Гермиона съёжилась, обхватив себя руками за плечи, — он меня возненавидит. Он так хочет ребёнка.

— А почему ты думаешь, что проблема в тебе? — помолчав, спросила Флёр. — Может, это он не может иметь детей? — И, видя, что Гермиона молчит, словно бы даже и не удивилась. — А, так ты тоже об этом думала, да?

Гермиона так же молча кивнула.

— Вот что, — решительно сказал Флёр и поднялась, — давай-ка вставай и марш к нему, поговори и выясни всё раз и навсегда. Ты на себя в зеркало когда смотрела? Как привидение стала, худющая, прозрачная, в гроб себя переживаниями загонишь.

Не обращая внимания на слабое сопротивление, Флёр потащила Гермиону домой.

* * *

Рон давно заметил, что с Гермионой что-то не так. Она стала бледной, уставшей, дёрганной. Сначала он во всем винил её слишком нервную работу: она не раз возвращалась домой в слезах. Потом в его дурную голову пришло, что она могла ему изменять и оттого сильно переживать. Хорошо хоть, Гарри быстро вправил ему мозги, едва услышал такую глупость. И наконец, он всерьёз забеспокоился: кажется, Гермиона заболела. Она похудела и стала выглядеть хуже. Но не это было самое страшное — она зачастила ходить по больницам и читать медицинские книжки! Сама Гермиона наверняка думала, что он ничего не знает. Но когда живёшь с человеком уже пять лет и знаешь его лучше, чем самого себя, начинаешь многое замечать…

Так что Рон был твёрдо уверен: Гермиона заболела. Вот только она отказывалась искренне разговаривать с ним! Говорила, что ничего не происходит… Ага, как же! У неё же всё на лице написано.

Рон уже совершенно не знал, что делать, и просто пытался делать вид, что всё в порядке; любил Гермиону, ласкал её и успокаивал разговорами про детей — ей точно должно было стать лучше от разговоров про их будущую дочь!

Он знал твёрдо: Гермиона хотела детей так же, как и он. Они сошлись не сразу после битвы за Хогвартс, как случилось у Гарри и Джинни. Гермиона доучивалась, а Рон рискнул и пошёл в аврорат. С авроратом у него в конце концов не сложилось, но эти два года, проведённые на службе, были тяжёлыми и для него, и для Гермионы. Их отношения почти не прошли проверку на прочность: они виделись от силы пару раз в месяц и часто ругались; Рон из-за службы стал подозрительным и агрессивным, сказывалось постоянное общение с преступниками, и его раздражало всепрощение Гермионы, готовой защищать каждого захудалого бандита. Когда он не выдержал, ушёл из аврората и начал работать в магазине Джорджа, стало намного лучше. Они с Гермионой съехались, и вместе стало легче справляться со всеми проблемами. У других людей быт разрушил отношения, но их он сблизил. Они поженились в две тысячи первом и с этих пор оба были готовы к детям.

Но вот уже четыре года Гермиона не могла забеременеть. Рон старался не переживать об этом: догадывался, что спешка в таких делах только навредит. И всё равно не мог не думать — почему же у них ничего не получается? Закралась даже в голову неприятная мысль: вдруг с ним что-то не так? Вдруг это он… бракованный какой-то. Гермиона ведь его бросит. Она очень хочет детей!

Рон бы загнался… но тут Гермиона заболела, и стало как-то не до того.

То, что Рон загрузился, стало заметно и окружающим. И вот в одно утро Рона выхватил после завтрака — все Уизли собрались в Норе — Билл и позвал прогуляться и поболтать.

Знал Рон эти его "поболтать"! В прошлый раз старший брат так с ним говорил, когда Рон совсем озверел от работы в аврорате и Билл решил, что это его долг — поставить на место мозги младшему брату, чтобы тот бросил службу.

— Ну что, Рон, как у вас с Гермионой дела? — спросил Билл, когда они отошли от Норы на достаточное расстояние, чтобы их никто не подслушал.

— Да вроде нормально…

— А по-моему, что-то у вас не так. Вон Гермиона ходит грустная и бледная… Обижаешь её?

Рон и не сомневался: все Уизли, если что, будут на стороне Гермионы, а не его.

— Издеваешься?

— Ладно-ладно, Ронни. Знаю, что не обижаешь. А всё-таки?..

Рон помолчал немного, размышляя, стоит ли посвящать Билла в их проблемы, потом махнул рукой: сам же спросил!

— Кажется, она заболела. Только говорить отказывается!

— Заболела, говоришь? — задумчиво сказал Билл. — Почему тогда, интересно, она всегда так напрягается, когда слышит о ребёнке? Мама сегодня снова завела разговор о детях, так я думал, бедная Гермиона в обморок от переживаний упадёт.

Гермиона переживала… из-за ребёнка?

Теперь, когда Билл сказал об этом, Рон стал вспоминать. И чем больше он вспоминал, тем больше осознавал, что происходило с Гермионой. Так это что, выходит, она так извелась из-за детей?!

— Ох ты же Мерлин, — вырвалось у Рона, — ну я и дурак!

— Не то слово, — покачал головой Билл. — Вы уже сколько пытаетесь завести детей, лет пять?

Особым тактом никто из Уизли не отличался. Рон вздохнул:

— Типа того.

— Тебе бы поговорить с ней, Рон, — серьёзно сказал Билл. — И подумай, хорошенько подумай, что ты ей скажешь.

— Ты думаешь… думаешь, она не сможет иметь детей?

— Я ничего не думаю, Рон. Поговори с Гермионой. Только не ляпни чего-то, о чём пожалеешь, ладно?

Раньше бы Рон обиделся — и за кого Билл его принимает?! Но теперь Рон знал себя гораздо лучше и понимал, что брат прав — он мог ляпнуть что-то, о чём будет жалеть.

Теперь он был твёрдо настроен поговорить с Гермионой.

* * *

Дорога до Норы показалась Гермионе бесконечным кошмаром. Она едва переставляла ноги, цепляясь за Флёр, чтобы не упасть. Умом она понимала, что это глупо — так паниковать, но ничего не могла с собой поделать. Больше всего она боялась прямо сейчас столкнуться лицом к лицу с Молли — миссис Уизли была проницательной женщиной и умела делать правильные выводы.

Однако Гермионе повезло — в Норе было на редкость тихо, похоже, многочисленное семейство разлетелось по своим делам, Рона тоже не было, и Гермиона со вздохом облегчения села на диван в гостиной: тяжёлый разговор откладывался, по крайней мере, на время.

Флёр тем временем отправилась на кухню, погремела чайником, вернулась с двумя дымящимися чашками и бесцеремонно вручила одну Гермионе, а сама, взяв вторую, села напротив, изящно закинув ногу на ногу.

— Пей! — велела она тоном, не терпящим возражений. — На тебе лица нет, Гермиона. Ты думаешь, ты одна такая умная, прячешься по углам и страдаешь?

— Флёр, пожалуйста, — тихо, почти умоляюще прошептала Гермиона, сделав крошечный глоток. Горячая жидкость обожгла язык, но внутри всё равно оставался ледяной ком. — Ты не понимаешь. Уизли… они другие. Для них семья — это всё. Молли родила семерых. Джинни… у Джинни и Гарри тоже всё получилось, они такие счастливые. А я… я так их подвела. Я подвела Рона. Если я скажу ему, это его убьёт.

Флёр фыркнула, со стуком поставила свою чашку на журнальный столик и, гневно сверкнув синими глазами, воскликнула:

— О, Мерлин, эти ваши драмы! Никого ты не подвела и ничто Рона не убьёт, понятно? Посмотри на меня!

Гермиона нехотя подняла голову.

— Ты думаешь, чистокровные маги — это фабрики по производству младенцев? — Флёр горько усмехнулась и поправила идеальный локон. — Когда мы с Биллом поженились, я целый год не могла забеременеть. Целый год, Гермиона! У вейл вообще очень капризная магия крови, она плохо приживается с человеческой. Я ревела по ночам в подушку, пока Билл спал, думала, что проклята, что я плохая жена. Даже хотела улететь обратно во Францию, чтобы не позорить его перед Молли.

Гермиона округлила глаза, напрочь забыв про свой чай. Идеальная, уверенная в себе Флёр, которая никогда ни в чём не сомневалась, — и такие страхи?

— И… что ты сделала? — севшим голосом спросила она.

— Я устроила Биллу грандиозный скандал из-за какой-то немытой тарелки, разрыдалась, наговорила ему кучу глупостей про то, какая я несчастная и бесплодная, и попыталась собрать чемодан. — Флёр снова фыркнула. — А Билл… Билл просто отобрал у меня чемодан, схватил в охапку и сказал, что женился на мне, а не на моих будущих детях. И что если у нас никого не будет, мы усыновим маленького гоблина или будем жить вдвоём на пляже в Ракушке. И знаешь что? Как только я перестала изводить себя переживаниями, через девять месяцев родилась Мари-Виктуар.

— Рон не Билл, — Гермиона грустно вздохнула, — он такой ранимый. И потом, у вас детей не было всего год. Год — это не четыре, у нас с Роном всё намного хуже.

— Ну что за глупости? — возмутилась Флёр. — Рональд — упрямый баран, но он любит тебя до беспамятства, это видят все, кроме тебя! Гермиона, хватит вариться в этом в одиночку, сейчас вернётся твой муж, и вы поговорите как нормальные взрослые люди, которые прошли войну, а не как перепуганные первокурсники.

Гермиона ничего не успела сказать — дверь Норы открылась, послышались торопливые шаги и на пороге гостиной появился Рон. Сердце Гермионы ухнуло куда-то в пятки. Флёр ободряюще приобняла её за плечи, шепнула: "Не бойся, скажи ему" и выпорхнула из гостиной, по дороге певуче поздоровавшись с деверем.

Рон буркнул в ответ что-то невнятное. Он вообще выглядел странно: запыхавшийся, со встрёпанными рыжими волосами, в куртке нараспашку, с решительно выдвинутым подбородком и с... паникой в глазах?

Гермиона медленно поставила на стол чашку, глубоко вздохнула и открыла было рот, но Рон опередил её.

— Гермиона, — выпалил он, едва переведя дух, — я идиот, знаю, но я люблю тебя!

* * *

Билл похлопал брата по плечу и ушёл в сад, а Рон так и остался стоять посреди пустой тропинки. В голове шумело, будто от хорошей порции сливочного пива, только вот весело не было ни капли. Слова брата долетали до сознания с каким-то запозданием, но когда наконец дошли, Рона будто ледяной водой окатило.

"Вы уже сколько пытаетесь, года четыре?"

Рон зажмурился. Какой же он кретин. Ну какой же непроходимый, слепой идиот! Сложил, называется, два плюс два, а получил пять. Гермиона бледная, Гермиона плачет, Гермиона корпит над медицинскими книжками… А он решил, что она больна, и, чтобы отвлечь и поддержать её, каждый божий вечер талдычил про то, какая красивая у них будет дочка! Да он же собственноручно загонял её в угол! Каждое его слово для неё наверняка звучало как приговор, как упрёк в том, что она не справляется.

Рон резко развернулся и чуть ли не бегом бросился обратно к дому. Сердце колотилось где-то в горле, от волны запоздалого панического страха перехватывало дыхание. Хоть бы Гермиона уже была дома. Впрочем, если она ещё не пришла, он помчится к ней на работу, но они должны сегодня же всё выяснить!

А что, если Билл прав? Что, если у них действительно не может быть детей? От этой мысли внутри всё болезненно сжалось. Но следом пришла другая, куда более страшная. Рон вспомнил, как Гермиона в последнее время замирала под его ласками, как прятала глаза, как под всякими предлогами уходила на кухню. Она ведь думает… Мерлин, она ведь думает, что для него важна только глупая картинка идеальной семьи! Думает, что если у них ничего не получается, то она ему и не нужна, что он развернётся и уйдёт. Она, его Гермиона, ради него бросила вызов здравому смыслу, торчала в палатке посреди леса, терпела его дурацкий характер, а сейчас сидит где-то, забившись в угол, и боится, что он её бросит?!

Рон прибавил ходу. Ботинки скользили по влажной траве, куртка распахнулась от ветра, но он не обращал внимания — ему было жизненно необходимо увидеть её прямо сейчас, схватить за плечи, встряхнуть хорошенько и выбить из её умной, но вечно перегруженной головы эти кошмарные мысли.

Он взлетел на крыльцо Норы, тяжело дыша и едва не запутавшись в собственных ногах, рванул на себя тяжёлую деревянную дверь, шумно ввалился в прихожую и... увидел её мантию. Сердце совершило какой-то сумасшедший кульбит. Гермиона дома! Теперь главное — не накосячить, сказать всё правильно, прямо сейчас, пока запал не прошёл и он снова не струсил под её взглядом.

Едва заметив прошедшую мимо Флёр и буркнув невнятно ответное приветствие, Рон уставился на Гермиону — Мерлин, какая же она у него красивая! — и выпалил, не давая себе ни секунды на колебания:

— Гермиона, я идиот, знаю, но я люблю тебя!

* * *

Гермиона замерла. Она смотрела на запыхавшегося Рона, на его растрёпанные рыжие волосы, видела панику в его глазах и совершенно не понимала, что происходит.

— Рон… — тихо протянула она, нервно комкая ткань юбки. — Что ты такое говоришь? При чём тут это?

Рон порывисто шагнул к ней и буквально упал на колени прямо у дивана, накрыв своими горячими ладонями её ледяные пальцы.

— При том! — он заглянул ей прямо в глаза, и от его отчаянного взгляда у Гермионы защемило сердце. — Я всё понял, Гермиона. Билл мне сказал… То есть нет, я сам дурак, я должен был раньше заметить! Ты ходишь как тень, похудела... постоянно копаешься в этих медицинских справочниках…

Гермиона почувствовала, как внутри всё сковал ледяной ужас. Билл сказал... Флёр проболталась? Или Билл сам догадался? А если догадался, то как? Видел её в библиотеке? Впрочем, уже всё равно — Рон знает, что она бесплодна, и сейчас начнётся то, чего она так боялась: жалость, разочарование, а потом...

— Рон, пусти, пожалуйста, — мёртвым, бесцветным голосом попросила она, пытаясь высвободить руки. — Не надо. Я знаю, что ты хочешь сказать. Ты имеешь полное право…

— Какое право, Гермиона?! — Рон сжал её ладони чуть крепче, не давая отстраниться. — Ты почему мне ничего не говорила? Почему молчала? Ты думала, я слепой? Да я каждую ночь с ума сходил! Видел же, что тебе плохо, что ты угасаешь, что ты от моих ласк сжимаешься, будто я бью тебя! Я думал… Мерлин, я думал, ты умираешь! Что ты подцепила какую-то неизлечимую магловскую болячку и поэтому тайно ходишь по больницам, а мне сказать боишься!

Гермиона оторопела.

— Что?.. — переспросила она, глупо моргая. — Какую болячку, Рон? Ты… ты думал, я умираю?

— Да! — рявкнул он, покраснев. — А что я должен был думать? Ты как будто спряталась от меня, на вопросы не отвечаешь, из ванной выходишь заплаканная, кашу эту несчастную в себя запихнуть не можешь! Я думал, у тебя рак или ещё какая-то дрянь, Гарри что-то такое рассказывал, а ты… ты просто решила сожрать себя изнутри в одиночку! И я, кретин, ещё лез к тебе со своими разговорами про дочку… Думал, это тебя поддержит, напомнит, ради чего нужно бороться, а тебе, получается, совсем худо было от этого!

Гермиона вздрагивала от слов Рона, как от ударов, но с каждой секундой ледяной панцирь вокруг её сердца всё больше трескался.

— Рон… — у Гермионы задрожали губы. — Какой же ты… Господи, какой же ты дурак! Я не умираю!

— А что тогда?! — воскликнул он, вглядываясь в её лицо с безумной надеждой. — Что с тобой происходит, Гермиона? Скажи мне наконец правду, умоляю!

И будто плотину прорвало. Четыре года ожидания, диагностические чары в ванной, которые загорались проклятым серым цветом, шепотки за спиной и укоризненные, как ей казалось, взгляды Молли — всё это вырвалось наружу одним сплошным рыданием.

— Да потому что я бесплодна, Рон! — закричала она сквозь слёзы. — Врачи говорят, что я абсолютно здорова, но у нас четыре года ничего не получается! Четыре года! Я перерыла все книги, искала скрытые проклятия, проверяла совместимость магии… Ничего! Но что-то должно быть, Рон! Потому что из-за этого у нас никогда не будет детей! И я… я так боялась сказать тебе… Ты так мечтаешь о дочке… Я думала, если ты узнаешь, что я не могу родить, то… то просто возненавидишь меня! И уйдёшь!

Гермиона закрыла лицо руками и отчаянно разрыдалась. Всё, она сказала это, озвучила самый страшный свой кошмар, и теперь мир вокруг прямо сейчас разлетался на мелкие осколки.

Воцарилась тишина; Рон не двигался, так и сидел на коленях, замерев, словно его поразило петрификусом. Секунда, две, три… Каждая тянулась как вечность.

"Вот и всё, — думала Гермиона в полузабытьи отчаяния. — Сейчас он поднимется и уйдёт".

Но вместо этого Рон издал какой-то странный звук — то ли смешок, то ли вздох облегчения, — бережно, но настойчиво отнял её ладони от лица и заставил посмотреть на себя.

— Ты дура, Грейнджер, — тихо, с нескрываемой нежностью сказал он, не обращая внимания, что сам плачет. — Какая же ты у меня дура, хоть и самая умная волшебница в мире.

Гермиона шмыгнула носом, растерянно глядя на него сквозь пелену слёз.

— С чего… ну с чего ты взяла, что проблема в тебе? — Рон осторожно большими пальцами вытер мокрые дорожки на её щеках. — И с чего ты взяла, что я уйду? Ты вообще соображаешь, что говоришь?

— Но… но дети… — пролепетала она.

— Да к чёрту детей, если ради них ты загоняешь себя в гроб! — почти сердито перебил Рон. — Я женился на тебе, Гермиона. На тебе! Не на твоей способности родить мне команду по квиддичу, не на перспективе иметь в будущем многодетную семью, а на лохматой девчонке, которая натравила на меня чёртовых птиц на шестом курсе и наорала в палатке в лесу Дин! Если у нас не будет детей, значит, не будет. Значит, будем жить вдвоём. Будем путешествовать, заведём десяток Живоглотов, я не знаю! Но ты… как ты могла подумать, что я тебя брошу?

Гермиона смотрела на него, и лёд внутри неё стремительно таял, уступая место оглушительному теплу.

— И вообще… — Рон вдруг отвёл взгляд, густо покраснел и неловко почесал затылок. — Если хочешь знать… я сам извёлся. Я ведь тоже думал об этом. Все эти четыре года… Я думал, это я бракованный. Ну, знаешь, думал, у всех моих братьев всё нормально, а я какой-то недоделанный. И тоже боялся тебе сказать, потому что ты… ты ведь так хочешь ребёнка. Думал, узнаешь, что я такой никчёмный, и уйдёшь к какому-нибудь умному министерскому волшебнику…

Гермиона ахнула, от удивления даже перестав плакать.

— Рональд Уизли! — воскликнула она, и в её голосе впервые за много месяцев прорезались знакомые звонкие нотки, от которых у Рона на душе мгновенно стало легче. — Ты… ты тоже так думал?!

— Ага, — Рон слабо улыбнулся. — Получается, мы два сапога пара. Два идиота, которые четыре года мучили друг друга вместо того, чтобы просто сесть и поговорить.

* * *

Гермиона шмыгнула носом, с плеч будто свалилась огромная гранитная плита. Снедавшее её последние месяцы напряжение наконец отпустило, и она буквально сползла с дивана на ковёр, уткнувшись лбом в плечо мужа. Рон тут же подхватил её, крепко прижал к себе и, потянув висевший на подлокотнике старый шерстяной плед, укутал их обоих.

— Значит, мы оба… два сапога пара, — тихо и на удивление спокойно повторила Гермиона сипловатым от слёз голосом. — Рон, если бы ты знал, как мне было страшно.

— Расскажи, — попросил он, уткнувшись подбородком в её макушку и ласково поглаживая по спине. — Пожалуйста, Гермиона, расскажи всё. Я хочу знать.

— Помнишь… несколько месяцев назад, когда у меня была задержка? — Она заставила себя поднять голову и посмотрела на него. — На второй день я наложила на себя диагностические чары. Знаешь, эти медицинские, которыми целители в Мунго пользуются для определения беременности. Палочка должна была загореться золотистым светом. Я так молилась, Рон… А палочка так и осталась серой. И внутри как будто всё выгорело. А на четвёртый день всё возобновилось. А ты… ты в ту же ночь обнял меня и стал шептать, какая у нас будет красивая девочка.

Рон судорожно вздохнул.

— Мерлин… — глухо вырвалось у него. — А я думал, ты улыбаешься. Ты ведь улыбнулась тогда.

— Это была самая фальшивая улыбка в моей жизни, — призналась Гермиона. — Мне хотелось закричать, закрыть уши, сбежать. Твои слова напомнили мне о моей неполноценности. А потом меня начало тошнить по утрам. Каждое утро, стоило только открыть глаза. Я убегала в ванную, а диагностика снова и снова показывала пустоту. Я думала, что схожу с ума.

— Погоди, — Рон слегка отстранился, заглядывая ей в лицо, — но если чары ничего не показывали, почему тебя тошнило? Я из-за этого и решил, что ты серьёзно заболела.

— Это психосоматика, Рон, — вздохнула Гермиона. — Я читала, маглы много пишут об этом. Когда человеческий мозг находится в состоянии запредельного стресса, тело начинает выдавать реальные физические симптомы. Мой организм просто сбоил от ужаса. Я так боялась твоего взгляда. Вот как сегодня утром… Ты лежал и так пристально смотрел на меня. У меня кровь в жилах застыла. Я была уверена, что ты сейчас скажешь: "Гермиона, я всё знаю, уходи".

Рон уставился на неё в полнейшем изумлении, а потом хлопнул себя ладонью по лбу.

— Да я вообще смотреть на тебя боялся! — воскликнул он. — Я лежал и думал: так, Рон, она бледная, как привидение, её тошнит, но она скрывает это от меня, и если я сейчас начну расспрашивать, она замкнётся ещё сильнее, надо вести себя естественно. Я спросил тогда, что происходит, а сам чуть язык не откусил от страха, что ты мне сейчас выложишь какой-нибудь смертельный диагноз!

Гермиона удивлённо моргнула, а потом, не выдержав, тихо, впервые за много месяцев, рассмеялась.

— О Мерлин… Мы действительно два идиота.

— Это точно, — Рон улыбнулся и взял её за руку. — Но, Гермиона… то, что я говорил про дочку. Это не потому, что мне нужен ребёнок любой ценой. Да, я хочу детей. Но я хочу их с тобой, понимаешь? Если бы мне сказали, что для этого нужно выбрать другую женщину, я бы послал этого человека к дракклам. Мне никто не нужен, кроме тебя.

Гермиона прижалась щекой к его тёплой ладони, устыдившись, что могла в нём сомневаться. Рон бывал вспыльчивым или невнимательным, но его верность и любовь всегда были неизменными.

— Я знаю, Рон, теперь знаю, — тихо сказала она. — Но почему ты думал, что дело в тебе?

Рон помрачнел, перевёл взгляд на уютно потрескивавший в камине огонь.

— Ну а как не думать? — неохотно протянул он. — У Билла — Мари-Виктуар, Флёр снова беременна. У Гарри с Джинни тоже всё нормально, Гарри светится, как люмос. У Перси, у Джорджа… Все Уизли плодовитые, у мамы семеро. А я? Я всегда был тем, кто замыкает список — донашивал чужую мантию, палочку, даже фамильяр и тот достался мне от Перси. И когда у нас год за годом ничего не получалось, я стал думать: ну конечно, Рон, магия природы решила на тебе отдохнуть, ты бракованный. И я дико боялся, что ты это поймёшь. Ты ведь у нас умная, наверняка в будущем станешь министром. Зачем тебе муж, который даже нормальную семью дать не может? Я думал, ты уйдёшь к кому-то, кто… ну, кто лучше меня.

Гермиона почувствовала, как к горлу снова подкатывает комок, обхватила его лицо ладонями и заставила смотреть только на себя.

— Рональд Уизли, послушай меня очень внимательно, — твёрдо сказала она. — Ты не замыкаешь список и никогда не смей так думать! Ты лучший мужчина, которого я знаю, добрый и надёжный, ты защищал меня тогда, когда весь мир рушился. Мне не нужен никакой министерский волшебник, только ты, и если магия решила, что мы пока должны быть вдвоём, значит, мы будем вдвоём. Слышишь?

— Слышу, — тихо ответил он и мягко поцеловал её в губы.

Этот поцелуй словно вернул их на много месяцев назад, к тем временам, когда они были просто Роном и Гермионой, которые всегда, несмотря ни на что, прикрывали друг другу спину.

* * *

Они так и сидели на ковре под старым пледом, тесно прижавшись друг к другу, когда снаружи раздался характерный негромкий хлопок аппарации, а следом — шорох шагов на крыльце.

Гермиона вздрогнула и инстинктивно попыталась подняться, но Рон не отпустил, лишь крепче сжал её пальцы, безмолвно напоминая: мы больше не прячемся.

Входная дверь распахнулась, потом со стуком закрылась, и в гостиную заглянула Молли. На ходу развязывая ленты тёплой шали, она весело заговорила:

— Ну и ветрище на улице, Мерлин упаси! Артур задерживается в Министерстве, а я заскочила к Кингсли, забрала... — Молли осеклась на полуслове и нахмурилась: Рон и Гермиона сидели прямо на полу, оба с красными заплаканными глазами, растрёпанные. Испуганно всплеснув руками, Молли бросилась к ним.

— Пресветлый Мерлин, что случилось?! Вы... вы поругались? Гермиона, девочка, на тебе лица нет! Рон, ты что натворил?!

— Мам, успокойся, — Рон тяжело вздохнул, — мы не ругались, сядь, пожалуйста.

— Да что происходит? — Молли растерянно опустилась на край дивана, тревожно переводя взгляд с одного на другого. — Не пугайте меня так. С Гарри что-то? С Джинни?

— Нет, мам, с ними всё в порядке, — Рон сглотнул комок и прямо, без увёрток посмотрел на мать, — это у нас. Мы... мы должны тебе кое-что сказать. И очень просим тебя выслушать и больше никогда, слышишь, никогда не заводить этот разговор за семейным столом.

Гермиона почувствовала, как сердце снова заколотилось, но теперь рядом было надёжное плечо Рона.

— Мам, мы с Гермионой уже четыре года пытаемся завести ребёнка, — твёрдо, без дрожи в голосе произнёс Рон. — И у нас ничего не получается. Вообще ничего. Гермиона проверилась, она здорова. Я... я тоже собираюсь провериться. И нам очень, очень тяжело, когда ты или кто-то ещё начинает за завтраком рассуждать о наших будущих детях. Гермиона из-за этого извелась вся, боялась к столу выходить. Пожалуйста, мам, перестань об этом говорить.

В звенящей тишине гостиной стало слышно, как в камине с тихим треском рассыпался прогоревший уголёк.

Гермиона зажмурилась, готовая к любой реакции: к причитаниям, слезам, вороху советов или к той самой удушающей жалости, которой она так боялась все эти годы. Но Молли молчала; открыв глаза, Гермиона увидела, что она просто сидит, опустив голову и ссутулившись.

— Ох, — наконец тихо, почти беззвучно выдохнула Молли, мягко коснулась ладонью макушки Рона, а второй рукой погладила Гермиону по плечу. — Какие же вы ещё глупые дети... Ну какие же глупые.

В уголках глаз миссис Уизли заблестели слёзы.

— Мама? — растерянно позвал Рон.

— Вы думали, я стану вас упрекать? Или любить меньше? — Молли покачала головой и сгребла их обоих в объятия. — Глупые... Изводить себя четыре года, молчать, прятаться. Гермиона, девочка моя, ну неужели ты думала, что ты мне нужна только ради внуков? Да я же вижу, как мой сын рядом с тобой расцвёл, как он мужчиной стал, как у него глаза горят, когда он на тебя смотрит!

Гермиона виновато шмыгнула носом, чувствуя, как последние капли застарелого страха окончательно испаряются. Молли отстранилась и серьёзно посмотрела на сына:

— И то, что ты про себя как про бракованного думал, Рональд, это вообще глупость несусветная. И у нас с Артуром первые три года ничего не получалось. Три года! Я тогда тоже выла, все углы в Норе слезами омыла, думала — всё, не судьба. И мы тогда решили жить друг для друга, а будет милость Мерлина, то и дети появятся. И появились же! Сначала Билл, потом Чарли и остальные. Перестаньте изводить себя, начните просто жить в покое и радости, и ребёнок придёт...

Гермиона внимательно слушала, улавливая в словах Молли то, о чём читала в магловских справочниках — сверхстресс блокировал саму возможность зарождения жизни.

— Прости нас, мам, — тихо сказал Рон. — Ну... что не говорили.

— Это вы меня простите, — Молли горько вздохнула и крепче обняла их. — Я ведь, старая дура, всё кудахчу, всё нянчиться хочу, не замечаю, как своими расспросами вам на живое наступаю. Больше ни слова, обещаю. Ни от меня, ни от девчонок — я Джинни и Флёр лично рот закрою, если хоть заикнутся. Вы — семья. Сами по себе, вдвоём — вы уже целая вселенная. Запомните это.

Гермиона впервые за четыре года почувствовала себя в Норе по-настоящему дома, ожидания огромного клана Уизли больше не давили ей на грудь каменной плитой — своими словами Молли разбила эту плиту вдребезги.

* * *

Вечером, отказавшись от ужина, они закрылись в своей комнате, но теперь всё было уже по-другому: никакой удушающей тишины, натянутых улыбок и страха заглянуть друг другу в глаза — усевшись плечом к плечу на кровати, они просто наслаждались ощущением лёгкости и свободы. Рон хитро улыбнулся и вытащил из кармана небольшой свёрток:

— Мама сказала, чтобы я тебя покормил.

В свёртке оказались сэндвичи с беконом. Гермиона вдруг почувствовала, что проголодалась, хотя буквально пару минут назад без сожаления отказалась от приглашения за стол, потому что не было аппетита.

— Ну что, Грейнджер-Уизли, — Рон протянул ей один бутерброд, а второй принялся уплетать сам, — как будем теперь строить нашу семейную жизнь?

Гермиона не взяла сэндвич, а откусила большой кусок прямо из рук Рона, призвала свою сумку и вытащила из неё толстую магловскую книгу.

— Вот, смотри, что я придумала. У маглов есть целая наука, которая занимается именно нашей проблемой, — она показала Рону обложку с названием книги — "Основы репродуктологии". — И у них есть процедура... она называется ЭКО — экстракорпоральное оплодотворение.

Рон проглотил сэндвич и озадаченно нахмурился.

— Экстра... чего? Гермиона, переведи на человеческий. Маглы научились делать то, перед чем пасуют наши целители?

— Именно, — кивнула она со знакомым Рону фанатичным огоньком в глазах, по которому он безумно соскучился. — Если говорить очень просто, магловские врачи берут клетки у женщины и у мужчины, соединяют их в специальной лабораторной чашке под микроскопом, а потом, когда зарождается жизнь, возвращают обратно маме. Всё происходит в стерильных условиях, под строжайшим контролем и без капли волшебства.

— То есть... — Рон уставился на страницу со схемами и графиками, совершенно для него непонятными. — Они делают это в стеклянной посуде? Напрямую? — Он почесал затылок. — Мерлин, маглы просто психи... ну... в хорошем смысле. И ты хочешь, чтобы мы...

— Я хочу попробовать, Рон, — Гермиона накрыла его ладонь своей. — Давай сходим в магловскую клинику. Только придётся сдать анализы — магловские, без палочек и заклинаний, подписать множество бумаг и пройти кучу осмотров. Это долго, конечно, к тому же иногда, я читала, требуется несколько попыток. Это... может быть тяжело.

Рон посмотрел на неё. Впервые за долгое время на щеках Гермионы заиграл лёгкий румянец, а из глаз исчезла затравленность, она снова стала его Гермионой — готовой бороться и побеждать.

— Гермиона, — Рон поцеловал её ладошку, — я же сказал, я готов на всё. Хочешь в магловскую больницу? Пойдём в магловскую больницу. Нужны бумажки? Заполним любые бумажки. Если магловские профессора знают, как нам помочь, я согласен хоть в чашку, хоть в пробирку. Главное, что мы делаем это вместе. Больше никаких тайн, ладно?

— Никаких тайн, — прошептала она и покрепче прижалась к нему.

* * *

Следующие несколько месяцев пролетели в хлопотах: Рон терпеливо ходил из одного врачебного кабинета в другой и мужественно выдерживал все нужные манипуляции, забавно жмурясь при виде обычного шприца; Гермиона старательно расписывала в блокноте даты приёмов и предварительную подготовку к процедуре, назначенную на осень.

Но самое главное — из их жизни исчез давящий, удушающий страх, они больше не ждали каждого цикла как приговора, а Молли, как и обещала, строжайше запретила за семейными обедами всякие разговоры о детях.

Рон и Гермиона снова начали ходить на свидания, много гуляли по магловскому Лондону, допоздна засиживались в маленьких кафе и просто наслаждались друг другом. Они уже и не помнили, когда в последний раз были такими беззаботными и счастливыми.

В начале сентября, ровно за две недели до назначенной процедуры, Гермиона проснулась рано утром от странного чувства тошноты, не такого мучительного, как весной, но достаточно неприятного, и тихо, стараясь не разбудить спящего Рона, выскользнула из-под одеяла, на цыпочках пробежала в ванную, привычно, почти на автомате, взяла волшебную палочку, направила на себя и шёпотом произнесла диагностическое заклинание — ни на что не надеясь, просто чтобы исключить любые случайности перед поездкой к магловским врачам.

Кончик палочки окутался дымкой. Гермиона зажмурилась. Секунда... Две... В ванной стало как-то необыкновенно светло. Гермиона медленно открыла глаза и ахнула, прижав ладонь к губам: кончик палочки ярко светился, золотистые искры мягко осыпались на кафельный пол и таяли, похожие на крошечные звёздочки.

У Гермионы подкосились колени, она опустилась на край ванны, не в силах отвести взгляд от этого сияния. Получилось, само собой, без пробирок, без процедур. Организм, избавленный от четырёхлетнего ада ожиданий и страха, просто сделал то, что должен был сделать.

— Гермиона? Ты чего там застряла? — послышался хрипловатый после сна голос Рона. Дверь приоткрылась, и он появился на пороге — встрёпанный, зевающий, в пижамных штанах. — Мы опаздываем к твоему профессору, я уже почти собра...

Рон осекся, растерянно глядя на зарёванную Гермиону, на сияющую золотистым светом палочку в её руке и такие же сияющие карие глаза с мокрыми ресницами. И постепенно до него начало доходить, растерянность и тревогу вытеснило робкое, неверящее ликование.

— Мерлин... — сорвавшимся голосом шепнул Рон. — Гермиона... Это... это то, что я думаю?

Гермиона только кивнула, не в силах вымолвить ни слова из-за душивших её слёз счастья.

Рон кинулся к ней, рухнул на колени, обнял за талию так бережно, словно она была из тончайшего хрусталя, и уткнулся лицом Гермионе в живот.

— Наша девочка, — сквозь слёзы пробормотал он, вздрагивая всем своим крупным телом, — наша маленькая девочка, такая же красивая, как мама. Я же говорил... я же знал.

Гермиона запустила пальцы в его рыжие встрёпанные космы, плача и смеясь одновременно. Впереди их ждали девять месяцев приятных тревог и переживаний, заботливых хлопот едва не сошедшей с ума от радости Молли, удивлённые магловские врачи, у которых они отменят запись, и целая жизнь. Но сейчас, стоя в залитой золотым светом ванной, они знали одно — они прошли проверку на прочность, стали по-настоящему семьёй и в их дом наконец-то пришло счастье.