Семь шаров для безумной рулетки (джен)

Откровенная речь — свойство свободного духа, однако опасно выбрать для неё неподходящий момент

Демокрит

В мягком мерцающем свете четвёртого сектора прямо на сияющем полу застыла девочка его возраста, уткнувшись лицом в колени. Густая завеса длинных прямых волос стекала вниз серебряным плащом. Старинное бальное платье, от которого исходило мягкое лунные сияние, превращало облик девочки в драгоценную сломанную статуэтку. Из-под тяжёлого подола выглядывали изящные белые туфельки с круглыми пряжками, казавшиеся неестественно чистыми даже на фоне этой стерильной поверхности.

Но самым невероятным элементом в этом застывшем кадре выглядели простые белые наушники на шее — диссонирующий и, одновременно, идеально дополняющий её образ аксессуар.

Мальчик невольно залюбовался этой новой знакомой, появившейся в его внутреннем пространстве. Хотя поза очень сильно напоминала кого-то из только что совершённого «путешествия». Дежавю... Однако! Что-то часто в последнее время это слово стало встречаться.

Да она же рыдает!

— Эй, ты чего плачешь? — Илья присел рядом.

Девочка подняла голову. Её черты показались мальчику до боли родными. Кажется, мама Софа выглядела точно так же в этом возрасте на старых фотографиях.

— Родителей жалко! — всхлипнула она.

— Что? Каких ещё родителей? — не понял Илья.

— А у тебя есть другие, да?! — вспыхнула собеседница. — Ты маму Софу с папой Валерианом на кого-то ещё променял?

— И ты из-за этого плачешь?

Девочка кивнула.

— Они о тебе заботились, растили… Душу в тебя вкладывали, манной кашей кормили по утрам, сопли вытирали. А если узнают, что по сынку их родненькому, доктора плачут? А что потом будет, если ты не справишься и исчезнешь? Как они из-за тебя потом страдать будут? Ты об этом подумал, дурак несчастный?!

Она снова уткнулась в мокрые ладони.

Илья неловко замялся. Неудобная какая-то ситуация вышла.

— Да ладно тебе, — попытался он успокоить девочку. — Всё обойдётся. Справимся. Правда, ребята? — выжидающе обратился он к Гермесу с Аресом.

— Ясен пень. Куда нам деваться-то… с подводной лодки.

— Без базара. Пасть порву, моргалы выколю, носы всем пооткушу. А развеяться всё равно не позволю! — ответил Арес в своей обычной манере.

— Пра-а-авда? — девчонка подняла голову. — Тогда ладно!

Как-то подозрительно быстро она успокоилась. Или у этой новенькой особенности такие, что умеет плакать по заказу? Одно слово — девчонка!

— Тебя как звать-то хоть?

Девочка отчего-то замолчала, словно прислушиваясь к чему-то. Или испугалась? А может посчитала такое обращение слишком фамильярным?

— Это Селина, — ответил за неё Гермес. — Она у нас с одной стороны скромница, а с другой слишком впечатлительная и эмоциональная. Но ты сильно её слезам не доверяй — она мастерски умеет ими манипулировать.

Селина обиженно хмыкнула и гордо отвернулась.

Внезапная мысль озарила Илью:

— А почему именно девчонка? Это же моё личное пространство, мы все тут парни. Я думал это правило.

— Не все правила неоспоримы, — заметил Гермес. — А если неоспоримость однозначно требуют для реальности — значит брешут самым бессовестным образом.

Мальчик лишь пожал плечами. Снова это самозваное божество куда-то в философию понесло.

Девочка провела ладонью по своему лицу, отчего черты мгновенно исказились, словно отражение в кривом зеркале, превратившись в очередную копию Ильи...

Только с белоснежными волосами и плаксивым выражением.

— Так тебе больше нравится? — спросила она дерзко. — Или может ещё в кого-то превратиться? В старика, хочешь?!

И вот уже перед ними предстал седой сердитый дед.

— «А девкой был бы краше», — пробормотал Гермес, цитируя очередную известную фразу.

— Круто! — резюмировал Илья.

— Но девчонкой быть мне нравится больше! И не спрашивай почему! — резко свернула разговор Селина, возвращая себе первоначальный облик.

— Ладно, оставайся такой, какой хочешь. Надеюсь проблем от тебя не будет, как от Ареса.

— Эй! А чего сразу Арес-то?! Чуть что, так сразу Арес. Я чего рыжий, что ли?!

— А что, нет? — огрызнулся Илья. — Тот ещё клоун, чуть меня под монастырь не подвёл!

Селина внезапно снова зарыдала.

— Блин, ну теперь-то что? Что опять случилось?

— Детей жалко! — жалобно произнесла она.

— Как ещё детей? Ты совсем ку-ку, что ли?! — не выдержал Арес. — Рано нам ещё про детей думать!

— Дурак! Я про Илью вообще-то! Он по твоему взрослый, да?! Бедный мальчик, как же он это всё переживё-ё-ё-ёт!!

Она снова уткнулась в ладони, захлёбываясь в рыданиях.

— Ну ладно, ладно. Хватит уже. Мы справимся, говорили же тебе.

— Да я просто кушать хочу, — неожиданно остановилась Селина. — Ты не мог бы пойти схомячить чего-нибудь?

— Да где ж я тебе сейчас схомячить найду? Я вообще-то в школе, в раздевалке с Машкой сижу. И, между прочим, побитый. Как-то выползти ещё надо. До дому дотерпишь хотя бы?

Девочка согласно кивнула, вытирая мокрые глаза.

— Но ты обещал! — напомнила она.

— Не бойся, рёбра целы. Так — пара синяков, не больше, — подал голос Гермес. — Но пора уже и выбираться. Кто знает, что там гоп-компания с Димкой во главе придумает. Или пособники Великого Богомола.

В полутьме раздевалки Илья почувствовал, как проснулась и зашевелилась Машка.

— Ой, а мне такой сон приснился… — прошептала она. — Словно ты рыцарь и меня от дракона спасал, а потом я сама же этим драконом и оказалась.

— И чего только не приснится, — шёпотом ответил мальчик, но ощупывая плечо под пиджаком. — Ты как себя чувствуешь? Нигде не болит?

О том, что у самого всё тело гудит после побоев, Илья благоразумно промолчал.

— Болит, конечно. Поможешь встать?

— Нужно выбираться отсюда. Пока эти… не вернулись.

Машка медленно села, подтянула к себе колени и хрипло усмехнулась:

— Ты сейчас про одноклассников или про иных?

— И про тех и про других. Надоели до чёртиков.

«Ты сам понял, что ляпнул?!» — взвился Арес в своей клетке. — «А ещё меня в тупости обвинял!»

Кажется, он и правда спалился. Машке про иных знать не положено. К щекам мгновенно прилила кровь — жар опалил лицо до ушей. Наверное, он покраснел, хотя в полумраке раздевалки вряд ли это было заметно.

«Ну ты и лошара!» — констатировал Гермес, не скрывая разочарования. — «Тебя на слёзы развели, а ты и поплыл!»

«А я ей верю,» — подала голос Селина. — «Она девочка хорошая…»

«И в каком это месте хорошая?!»

Арес в ответ на тираду Гермеса лишь пошло заржал, как обычно подумав о чём-то своём.

А ведь они правы. Так глупо проколоться. Надо срочно переводить всё в шутку, пока Машка окончательно ничего не заподозрила… Тем более она сама начала.

— Ты ведь тоже их чувствуешь, правда? Ну этих самых иных? Я ведь давно догадывалась. Только ты молчишь постоянно, — продолжила Машка, принимая более удобную позицию у него на груди.

Вот теперь паника накатила окончательно. Резко кинуло в жар, отвратительно пропитывая рубашку липким потом. В ушах гулко застучало.

Накрыло даже самозваных божеств, которые принялись блажить в его голове что-то маловразумительное. Впрочем, Илья давно подозревал, что никакие они не божества… С их приколами и подставами впору о чём-то совсем ином думать.

«Не верь ей, это провокация!» — панически завопил Арес. — «Притворяется, чтобы в психдиспансер сдать! Это для опытов!»

«А вдруг просто случайность?» — предположил Гермес. — «Или она о чём-то о своём, о девичьем?»

«Какое „о своём“?! Ты глянь, как напролом прёт! На чистую воду выводит. А у самой небось телефон психушки на быстром вызове.»

«Да ты гонишь! Она ж и сама тогда паровозом пойдёт. За компанию.»

«Мальчики, не спорьте… » — заплакала Селина. — «Всё это так грустно, что я спать хочу... и кушать.»

«Ой, тебя вообще забыли спросить, плакса,» — чуть ли не хором ответили ей собеседники.

Илья с силой потёр переносицу. Ситуация...

«Так заткнулись все… трое! И без вас тошно. Я вообще не знаю как теперь с ней разговаривать. И чего она там про меня накопала.»

Во внутреннем пространстве повисла тишина. Только тихий плач Селены эхом отдавался в черепной коробке — словно мартовские коты под окном разминались перед своим кошачьим концертом.

Но что делать-то?

«Попробуй принять ситуацию. Но сам ничего не говори!» — предложил Гермес. — «А про нас даже не заикайся!»

— Ну, типа того… лазят тут всякие, — уклончиво буркнул Илья, стараясь справится с неугомонной паникой. От него же сейчас потом должно нести — неужели не заметила?

— Я знала, что ты поймёшь, — Машка извернулась, устраиваясь поудобнее у него на коленях, и как-то так получилось, что её руки оказались у него за спиной. — Прости за забор. Я не хотела, оно само вышло.

— Забор? Какой ещё забор?

— Ну, я на днях твой забор расписала. Я нечаянно. Я больше не буду!

— Что-о-о-о? — Илья опешил. Тихоня Машка и такой хулиганский поступок? — Ты? Расписала?! Так это ты сделала? Заче-е-ем?! — устало выдохнул он.

От этого странного признания паника резко исчезла, уступив место изумлению.

Арес в его голове тихонько захихикал в кулак… То ли он знал об этом с самого начала, то ли просто искреннее изумление Ильи от открытого признания показалось ему забавным.

— Ну я так злилась, когда ты меня из палаты выгнал. А я тебе то пирожки таскала, то варёные яйца … Обидно. Ты тогда вообще себя как дурак вёл.

«А сейчас?» — не преминул подколоть Арес.

Гермес только ладонью о лоб хлопнул:

«Бли-и-ин! Как же тяжело быть идиотом!»

«Ты о чём это?»

«Так надписи-то две разных было. Одна на заборе. А вторая в школе. Надписи похожие, да обращение разное. На заборе имя было. А в школе фамилия!»

«И?»

«Монитор согни! Машка к тебе по имени обращалась, а одноклассники — по фамилии. Дошло наконец?»

«А-а-а, ясно.»

«Ну тупо-о-й», — протянул Арес с нескрываемым удовольствием.

— Прости, я вечно всё порчу... — виновато вздохнула Машка, не поднимая глаз. — Сначала ляпну или сделаю, не подумав. А потом расхлёбываю и реву.

«Что-то сегодня день откровений… Подозреваю, не зря мы в её внутренне пространство сходили,» — глубокомысленно заметил Гермес.

«А, скукота!» — зевнул Арес.

«А мне интересно. Девочка в кои-то веки раскрылась. Её нужно выслушать!» — заступилась Селина.

— Знаешь, а ты мне чем-то папу напоминаешь. Я так сильно плакала, когда он пропал… А он был такой.. такой… Добрый и сильный.

Машку и в самом деле прорвало. Всё то, что она копила в себе, вдруг хлынуло наружу неконтролируемым потоком. Словно плотину, которую она так долго и старательно строила внутри себя, наконец размыло под давлением стихии. Илье оставалось только вовремя кивать, угукать и поддакивать, ловя на себе волны горячей, почти физически осязаемой благодарности.

Говорила Машка долго и без остановки. Илья знал, что её отец пропал — слышал об этом краем уха ещё в началке, — но даже не представлял, как это выглядело на самом деле, изнутри и какие переживания пришлось на её долю.

— Прикинь, пап... он же… ему обещали золотые горы. Новый проект, крупный доход. Я сама слышала. А потом он однажды приехал поздно ночью… И что-то долго рассказывал маме и бабушке. А потом ушёл и исчез. Пропал. Мама плакала, но тайно, думала, что я сплю и ничего не слышу. Ага, конечно! Мне через стенку слышно было, так что я всё-всё знала… Полиция искала, но так и не нашла. А как найдёшь, если там иные замешаны. Это они его забрали, я уверена.

Мальчик не стал уточнять, откуда ей это могло быть известно. Но сомневаться в её рассказе не приходилось. Когда сам сталкиваешься с очень опасными потусторонними личностями, то сомневаться не приходится.

— Представляешь, — шмыгнула носом Машка, кутаясь в его пиджак, — мама бабушкой... они раньше цапались постоянно. А тут как папа исчез, так и помирились. Бабуля ведь маму терпеть не могла, называла «эта детдомовская». Думала, она папе жизнь испортила. А когда его искать начали, сидели вместе на кухне и ревели вдвоём, думали, никто не видит… А утром оказалось, что у обеих глаза от слёз красные. Ещё и скрывали от меня всё, думали я маленькая и ничего не понимаю. Уехал он в командировку далеко, щас. А глаза на мокром месте от порезанного лука...

Хорошо им — могли вдвоём поплакать. А мне пришлось плакать одной, в своей комнате. И делать вид, что верю: папа просто надолго уехал по делам. А однажды к нам злой чёрный старик заходил..

— Негр, что ли?

— Сам ты негр, — отмахнулась Машка. — Седой, почти лысый. Но от него чернотой так и веяло. И говорит как-то по чудному — то по русски, то по нерусски… Непонятный какой-то.

Илья даже вздрогнул от неожиданности. Неужели?

— Кош? — испуганно выдохнул он…

— Ты его что, знаешь? — изумилась девочка.

— Столкнулся недавно. Я потом расскажу, ты продолжай...

— Ну вот. Мама меня сразу в комнату отправила, а у самой всё лицо белое и глаза как неживые. Я так и не поняла, что он хотел. Вроде папа у него какую-то вещь то ли отнял, то ли перехватил. Так страшно было. Не кричит, не угрожает, а каждое слово как приговор. Он мне пару раз снился потом — угрожающе костяной кулак показывал. И палец зачем-то оттопыривал.

Арес откинулся в своей клетке на пол и оглушительно заржал. Пришлось на него цыкнуть, чтобы остановился. А Машка поёжившись от воспоминаний, продолжила свой рассказ:

— Мне вообще кажется, что он какой-то жуткий колдун. После этой встречи мама и бабушка сильно переменились. Будто окаменели — стали жёсткими, непробиваемыми. К ним даже подходить стало страшно: всё строго, только по делу, слова лишнего не скажи. Уже и не обнимешься, как раньше. Они меня муштруют, представляешь! Хотят, чтобы я сильной была, пробивной по жизни — как они сами. На полном серьёзе обсуждали — в самбо меня отдавать, или в тяжёлую атлетику, пока на музыкалке не сошлись. Причём даже меня не спрашивая, можешь себе представить! А я так не могу! Дома стало совсем невыносимо. Это не так, это неправильно, стой ровнее, говори тише, делай быстрее, умей постоять за себя, ты же девочка… Ну, ты ведь понимаешь? Думаешь приятно вздрагивать от любого громкого звука или крика в твой адрес? Я уже научилась их настроение чуять— стоило маме с бабушкой только вздохнуть не так, как обычно, у меня всё внутри холодеет. Я даже в ванной запиралась и плакала, чтобы меня не доставали. Ты не подумай, я не злюсь на них, не обижаюсь. И даже очень люблю. Просто они заколдованы. Папу забрали, а их зачаровали, понимаешь?

Илья понимающе кивнул. А Машка тем временем продолжила свой рассказ:

— Ты так классно слушаешь! Я думала, с ума сойду от того, что совсем одна. С тех пор, как папа исчез, началось всё такое странное... Вокруг стали появляться тени и всякие картинки в голове. Как будто я начала видеть цвет вещей на ощупь или чувствовать их настроение. И ещё кажется, что за мной кто-то постоянно подглядывает. Иногда кто-то зовёт меня молча, а иногда как бы говорит «нельзя», но без слов. Это так жутко, аж до мурашек, но при этом очень круто, что голова кружилась. Мне казалось, что рядом летают две невидимые силы. Они не показывали свои лица, но прямо дырку во мне проглядели — смотрели, какой выбор я сделаю. От этого потустороннего чувства и потому, что нельзя никому рассказывать, можно было реально рехнуться. А маму с бабушкой по такому поводу дёргать вообще не вариант. Не поймут же, только решат, что у меня крыша поехала, и тогда станет ещё хуже. Я так рада, что я не одна такая...

Машка под впечатлением собственного рассказа судорожно стиснула Илью в объятиях, ещё теснее приникая к нему. Эта внезапная откровенность словно развязала ей руки и придала смелости. А Илья, заворожённый её историей, с замиранием сердца наблюдал как его пальцы сами собой скользят по шёлковым волосам находящейся перед ним девочки.

— Мне было так одиноко, что этот зов в голове однажды чуть до кошмара не довёл, — продолжила Машка. — От папы кольцо осталось, которое бабушка Сара прячет от всех на свете. Она трясётся над ним и шутит, что это её «прелесть», хотя украшение самое обычное… наверное. Бабушка никому не даёт его даже подержать — разрешает только смотреть издалека. И только нам с мамой по секрету показывала. И вдруг мне до смерти захотелось рассмотреть эту вещицу поближе. Знаешь, бывает такое чувство, когда предметы словно зовут: «Возьми меня! Посмотри на меня!» Ну вот я и пошла на этот зов. Правда, ничего разглядеть не успела. Ты бы слышал, какой поднялся крик. Я думала, бабушку прямо там удар хватит. Меня тогда сильно наказали — полдня потом рыдала в ванной. А кольцо спрятали подальше. Но знаешь, мне кажется с ним связана какая-то тайна. Оно ведь и в самом деле «разговаривало». Только без слов.

— Самая жесть началась, когда бабушка заболела. Врачи сказали что-то очень страшное, и теперь она всё время по больницам мотается. Я так за неё боюсь, просто сердце в пятки уходит каждый раз, как думаю об этом. А потом деньги… они почему-то взяли и кончились. Совсем. И мою любимую музыкалку пришлось бросить, потому что платить было нечем. Это вообще кошмар! Мне там так нравилось, я прямо плакала, когда мама сказала, что мы туда больше не пойдём. Вот меня и перевели в эту жуткую школу. Тут девочки… они ужасные. Как только видят меня на перемене, сразу начинают шептаться и в спину хихикать. Им во мне не нравится абсолютно всё. Слишком тихая, слишком аккуратная, книжки читаю постоянно. Говорят противными голосами: «Смотрите, это наша зубрилка пришла», «Музыкальная нюня». Однажды кто-то крикнул через весь класс: «Рохля!» — и все заржали. У меня от этого внутри всё сжимается, хочется стать невидимкой или просто разреветься прямо у доски, но я молчу и смотрю в парту. Только щёки горят, наверное, как светофор красные. Кажется, если бы можно было провалиться сквозь пол, я бы с радостью это сделала.

А недавно они вообще как с цепи сорвались. Знаешь, у них там главная заводила есть — Милана Златкова. Она за что-то меня не взлюбила больше всех. Она меня просто на дух не переносит, я прямо кожей это чувствую! Мне кажется, всё самое гадкое придумывает именно она. С её подачи началась настоящая травля… тихая такая, подлая, от которой по ночам в подушку выть хочется. То мои тетради клеем зальют так, что листы намертво склеиваются, то учебник весь изрисуют уродливыми рожами и матерными словами. То дохлого жука или какую-то мокрую тряпку грязную мне на парту подбросят. А однажды они мою любимую блузку сзади лезвием чикнули. Длинный такой разрез сделали! Я когда увидела, у меня прям слёзы брызнули. А мне же маме за одежду даже сказать страшно! Она и так постоянно кричит, чтобы я была аккуратнее и училась давать сдачи. Всё время вспоминает свой детдом: «Там бы тебя сожрали с потрохами, а ты ноешь!» И голос у неё сразу становится железным-холодным. Если она увидит эту порванную блузку, будет настоящий скандал, а ругаться сил совсем нет. Я однажды просто лягу и умру, наверное… К тому же у неё сейчас столько проблем, что её попросту не до меня. Как бы нас вообще на улицу не выгнали. Бабушке тоже ничего не расскажешь. Ей сейчас покой нужен, таблетки свои пить вовремя, давление мерить. Нагружать её своими бедами вообще не вариант. Я лучше сама перетерплю как-нибудь, лишь бы она лишний раз не волновалась.

— Не получится. Я пробовал, — угрюмо произнёс Илья. — А если с учителями поговорить?

— Что ты! Я учителей панически боюсь — от них всегда тени такие страшные. Ну ты понимаешь, о чём я. А при виде директора… — Машка сглотнула комок в горле, — меня будто ледяной водой окатывает. Ноги ватные становятся, сердце стучит где-то в ушах, слова забываю. Просто необъяснимый животный ужас накрывает, стою перед ним и дышать не могу.

«Бедная девочка! Как же она всё это выносит?» — произнесла Селина печальным голосом. — «Ей надо непременно помочь. Непременно!»

Как же трудно реагировать правильно, когда ты просто не понимаешь происходящего…

Илья осторожно, почти невесомо, погладил Машку по плечу:

— Директор у нас вообще очень странный, — отметил он, вспоминая момент с нападением сколопендры, пожаром и всем остальным.

Машка испуганно оглянулась на приоткрытую дверь. Её голос упал до едва слышного шёпота:

— Иногда кажется, что он и не человек вообще. Смотрит так, будто рентгеном тебя насквозь прожигает. И вокруг него воздух такой… липкий. Будто невидимые щупальца тянутся. Такой мороз по коже, когда он рядом. Кажется, будто он прямо тебе в голову залезть пытается, мысли копает. А иногда думаю, что он и есть сама школа. Липкая, живая, которая постоянно ползёт тебе в самую душу. Прямо как насекомые. Ты ведь мне веришь, да?

Возразить по существу было нечего. Он и сам до отвращения насмотрелся на всю эту мерзость, что незримо ползала по школе.

— Верю, — прошептал он. — Это правда насекомые. Достали уже хуже горькой редьки. Такие твари противные.

— А как они выглядят?

— Как огромная стая богомолов. Зелёные, с этими их жуткими лапками. Их тут полным-полно расплодилось. Они везде: в столовой между столов бегают, в классах по шкафам сидят, в раздевалках из-за труб выглядывают… Они всё видят и слышат. Сделали нам гадость и смылись.

Машка нервно передёрнула плечами, словно стряхивая с них невидимую паутину.

— Но они же не вернутся? — с надеждой спросила она.

— Не знаю, — честно признался Илья. — Эти гады непредсказуемы. Чтоб им пусто было.

От воспоминаний его даже передёрнуло. Вот как такое возможно? Все понимаешь, всё осознаешь. А всё равно идёшь и делаешь то, что не хочется. Этому вообще можно как-то противостоять?

«Можно. И даже не одним способом. Но тогда придётся Ареса выпускать. Но надёжнее Сола или Кроноса вернуть,» — высказался Гермес.

«Кого?»

«Забей, не до них сейчас. Волю развивать надо, усёк?»

«А-а-а, понятно,» — протянул мальчик, хотя ничего понятного не было.

— А ты давно их видишь? — голос прозвучал тише обычного, почти просяще. — Я же знаю, чувствую — ты видишь! Как у тебя это получается? Расскажешь потом?

«Ага, щас!» — недовольно фыркнул Гермес. — «Первое правило шпиона: всех слушай, никому ничего не говори!»

«Предлагаешь соврать?!» — вскипел Арес. — «Ты, скрытная, лживая морда! Соврать?»

«Мальчики не ругайтесь! Илья сам решит, но нельзя за открытость платить молчанием. Нужно делиться...» — в голосе Селины снова послышались плаксивые нотки.

«Амёбы пусть делятся, у них вон мозгов всё равно нет.»

«Замолкли!» — остановил Илья этот спор. — «Два голоса против одного. Лучше я сам всё расскажу, чем потом меня совесть сожрёт.»

«Ну как знаешь,» — резюмировал Гермес.

Значит откровенность за откровенность? Илья кивнул, но спохватившись добавил:

— Хорошо, расскажу. Но не сейчас. И не здесь.

Девочка нервно потеребила за ткань его рукава:

— А давай уйдём отсюда? Мне всё время кажется, что за нами следят.

Илья оставалось только согласиться. Он и сам чувствовал эти давящие взоры с разных сторон. Богомолы находились где-то совсем рядом, но вели себя пугающе тихо, ни во что не вмешиваясь. Может приказа не было?

— Нам вообще лучше отсюда убираться и поскорее, а то засиделись сильно. Опять нехорошие слухи поползут. Обсудим остальное по дороге. Главное — не нарваться ни на кого из них.

— Опять одежду порвала. Блин, мама меня убьёт! — Машка с тихой тоской уставилась на почти сорванный белый манжет.

— Зайдём ко мне, зашьём. У мамы Софы швейная машинка есть.

Кое-как разыскав в тесной раздевалке своего класса собственную куртку Илья зло чертыхнулся. Её буквально втоптали в пол под горой чужих пуховиков, оставив на порванном рукаве грязный отпечаток чьей-то подошвы. Похоже, что не только Машке влетит за испорченную одежду, — мелькнула едкая мысль. Но странное дело — ему полагалось злиться, но после недавнего откровенного разговора никакой злости почему-то не ощущалось. Так, досада на неприятности.

Он вылетел в пустой коридор. Машка ждала его у поворота, напряжённо вслушиваясь в тишину. Увидев Илью, она судорожно выдохнула, тут же шагнула навстречу и доверчиво, без единого слова сунула свою узкую ладонь в его руку. Стараясь держаться в тени стен, они направились к лестнице. Из-за тяжёлых дверей актового зала глухо, но настырно пробивались нестройные голоса, репетирующие бодрую песню к предстоящему празднику. При другом раскладе они бы сейчас тоже торчали там, вымученно улыбаясь завучу и пытаясь попасть в ноты вместе со всеми.

Снаружи дул холодный ветер, но после душной во всех смыслах атмосферы школы, он казался спасением. Они отошли на безопасное расстояние, свернув на одну из незаметных улиц.

Обоих отчего-то накрыла ощущение взаимной неловкости. Шаги глухо отдавались от мокрого асфальта, нарушая тишину. Кое-где сквозь трещины проглядывала зелень — апрель постепенно вступал в свои права.

— Я ведь видела, как ты вчера с кем-то сражался... — Машка неожиданно разорвала неловкое молчание. Она шла чуть позади и говорила тихо, но настойчиво. — Это был кто-то очень большой, да? А потом вы о чём-то ещё договаривались? Выглядит так, будто вы... ну... типа союзники теперь?

Илья резко остановился и развернулся к ней так быстро, что она чуть не врезалась ему в грудь.

— Никому об этом не говори! Там сложная ситуация. Это не союзничество. Просто одни опасные сволочи стравили нас с другими опасными сволочами.

«Ты бы поаккуратнее со словами-то, дипломат,» — едко отозвался Гермес. — «А то там как раз одни из твоих "сволочей" на горизонте нарисовались».

И в самом деле: в конце улицы Илья различил угловатые фигуры в глухих шлемах и тусклых латах. Кажется, у одной из них на макушке подрагивал знакомый алый плюмаж.

Ветер донёс слабый лязг металла о бетон.

Маршируют, гады! Но вроде не заметили.

— Блин, их ещё только не хватало, — пробурчал он. Схватив Машку за руку, он скомандовал: — Бежим!

Девочка коротко оглянулась через плечо, её расширенные от удивления глаза моргнули пару раз, а затем она послушно сорвалась с места, увлекаемая Ильёй. Весенние сапожки часто застучали по разбитому асфальту.

— Там что, правда были рыцари? — на одном выдохе, сбивчиво спросила она, пытаясь приноровиться к его широкому шагу.

— Да! И с ними лучше не связываться. Это одни из тех самых сволочей.

— А я думала рыцари, они благородные, хорошие...

— Скоты они хорошие. Фанатики. Психи отмороженные…

— Постой, — внезапно попросила Машка, с неожиданной силой выдирая руку, когда они отбежали уже на добрый квартал. Её дыхание срывалось. — А как я их увидела?

«Вот и мне интересно,» — задумчиво прокомментировал Гермес. — «Откуда вдруг такие способности на ровном месте...»

«Я знаю. Но не скажу!» — подала голос Селина.

— Понятия не имею, — ответил Илья. — Давай потом разберёмся.

Мимо без остановки проскочила знакомая чёрная машина. На её крыше, картинно подбоченившись на манер барина, восседал огромный чёрный таракан. При полном параде: с тросточкой, в крошечном цилиндре и смокинге с бабочкой. Всем своим членистоногим видом он выражал позицию достигнутого жизненного успеха: «Завидуйте, ничтожества! Мой личный двуногий лакей везёт меня прямиком на помойку объедков!»

Илье пришлось до боли зажмуриться и снова открыть глаза, чтобы убедиться, что это не оптическая иллюзия. Ну просто полная засада.

— Бежим! Я знаю эту машину, — вдруг взвизгнула девочка и они снова помчались прочь.