Доспехи (джен)

Если ты боишься, то любовь — самые надежные доспехи.

Великолепный век. Империя Кёсем

Впервые за несколько спокойных лет Хогвартс сотрясало ошеломляющей новостью — одной из таких, которые всегда сопровождаются полуправдивыми слухами и полными нелепицами. В школе-интернате любой глупый слух или сколько-нибудь интересная новость распространялись со скоростью снитча; эта же новость была снитчем с самого Чемпионата мира. Радость от окончания экзаменов и приближения летних каникул затмевалась происшествием столь необычным и скандальным, что не было никаких сомнений: Рита Скитер обязательно возьмется за это дело.

«Дзинь», — взорвалась чашка, которую Дамблдор любезно предложил угрюмому профессору зелий. Директор вздохнул. Нет, Северус сделал это неспециально, и старик знал. Альбус вытер ладонь длинным рукавом очередной цветастой мантии.

— Боюсь, мне нечего предложить тебе в утешение, дорогой мой мальчик, — произнес Дамблдор с таким сочувствием, что Северусу захотелось позорно взвыть, словно какой-нибудь оборотень в полнолуние. — По крайней мере, теперь мы знаем правду.

Это и впрямь не могло стать утешением. Была одна правда, теперь — другая; ничто не изменилось, только ему снова проходить девять кругов своего ада. Какая Северусу разница, кого ненавидеть: Блэка или Петтигрю? Ненавидеть Блэка всегда было даже привычнее.

— Крысиного ублюдка поцелуют? — спросил Северус, стараясь, чтобы его голос звучал так же холодно, как обычно. Дамблдора, конечно, он не обманул.

— Едва ли, если судить по юридической практике, — начал директор мягко, — незабвенная Беллатрикс Лестрейндж получила пожизненный срок за куда большее число преступлений.

Безумную стерву Беллатрикс стоило казнить в первую очередь. Впрочем, не то чтобы мнение бывшего Пожирателя смерти имело в этом вопросе какую-нибудь ценность.

— Однако мой политический опыт подсказывает мне, что это возможно, — мрачнее закончил Дамблдор.

«Разумеется, — подумал Северус, — в качестве подачки для проклятой шавки и жалеющей его публики».

Неизбирательность министерской Фемиде была чужда.

Северус не стал спрашивать, проголосует Дамблдор за поцелуй или против. Что-то подсказывало, что от ответа легче не будет. Старик по-другому не умел: человеколюбие, всепрощение и второй шанс были его вечным рефреном.

Ах, подождите-ка. Возможно, раскаявшемуся Пожирателю смерти стоит сейчас заткнуться.

В большую ярость, чем вина крысеныша Петтигрю, Северуса приводило осознание того, что чертовых восемь лет он находился с настоящим предателем под сводами одного замка и даже не подозревал об этом. Ходил по тем же коридорам, по каким бегал маленький крысеныш, ел там же, где тот кормился объедками со студенческих столов. Не уведи Петтигрю авроры, он бы не удержался — пальцы сомкнулись бы на заплывшей шее ублюдка. И отправился бы в вояж по Северному морю за компанию.

Перед глазами до сих пор стояла картина: Петтигрю, привязанный к стулу, визжит о невиновности — до того, как Северус, не скупясь, влил ему в глотку Сыворотку правды. Рядом — очередной Уизли (какой это уже по счету? кажется, третий) с широко раскрытыми глазами, чья любовь к питомцу разбилась о случайное заклинание в кабинете Макгонагалл.

Петтигрю всегда был слабым, всегда прятался за спинами своих дружков — что было удивительного в том, что предателем оказался именно он? Северуса на мгновение охватила злая радость: даже если крысу не приговорят к Поцелую, слабость ублюдка обернется против него — в Азкабане выживают только сильнейшие духом. Петтигрю не протянет и пяти месяцев.

Но это все равно не вернет Лили.

Радость, сотканная из ненависти и ярости, вспыхнула ярким языком пламени, взмыла ввысь и потухла; на ее месте остался лишь горький пепел.

— Существует некоторая положительная сторона в этом, Северус.

Снейп поднял на него взгляд. Если старик начнет говорить о торжестве справедливости и победе правды…

— Сириус Блэк — крестный отец маленькой Гарриет, — напомнил директор. — Пожалуй, это замечательно, что у дочери Лили появится родственник, готовый о ней заботиться. Когда Сириус оправится, конечно.

— Если оправится, — не преминул вставить Северус. Заключенные Азкабана часто сходили с ума, это ни для кого не было секретом. С такой родословной, как у Блэка, шансы только росли. Он и до заключения был бешеным.

— Я надеюсь, что Сириус достаточно силен, чтобы справиться со всеми испытаниями, выпавшими на его долю, — сказал Дамблдор.

Северус подумал, что упрямства Блэку и в самом деле всегда хватало, но, конечно, промолчал. Вместо этого он спросил:

— Вы думаете, что Петуния его пустит? Насколько я ее помню, она скорее сделает себе харакири, чем позволит чему-то магическому переступить порог ее дома, — с отвращением заметил Северус.

— Думаю, для Сириуса это не станет существенным препятствием, — нахмурившись, ответил директор.

— А что, если Блэк захочет забрать девочку к себе? — вырвалось у Северуса.

Когда мысль о дочери Лили приходила ему в голову, его всегда разрывало надвое. С одной стороны, хотелось знать, что с девочкой все в порядке, а если нет — сделать все, что необходимо, чтобы это исправить; в конце концов, он поклялся оберегать ребенка Лили. С другой — ему хотелось никогда не вспоминать о ней, и никогда не знать о ней, и никогда не встретить ее, чтобы, не дай небо, не увидеть глаза, такие же, как у ее матери.

Об этих глазах ему рассказал Дамблдор восемь лет назад. Старик всегда знал, куда нужно давить.

— Боюсь, что это невозможно, — сказал Дамблдор огорченно, но Северус уловил странную мягкость, почти слабость в жестком слове «невозможно». — Защита Гарриет действует, только пока она считает дом Петунии своим.

— А вы уверены, что девочка считает его своим домом? Петуния — одна из самых отвратительных…

— Северус, — перебил его директор мягко, — пожалуйста, давай не будем возвращаться к этому разговору. Защита действует, и, может, Петуния не самая любящая тетка на свете, но она дает Гарриет кров, пищу и обеспечивает ее всем необходимым. Уверен, что с ней все в порядке.

Северус не мог представить, чтобы Дамблдор умышленно держал ребенка — тем более, дочь Лили — в плохих условиях, и позволял успокаивать себя этими заверениями о том, что все хорошо и все в порядке, и откладывал девочку на дальнюю полку сознания. Но что-то царапало затаенные уголки души: мысль о том, что Дамблдор может ошибаться и что Петуния — завистливая, полная злобы и яда кобра, способная отыгрываться на невинном ребенке…

Ах, подождите-ка. Возможно, самому мерзкому учителю Хогвартса стоит сейчас заткнуться.

— Мне хотелось, чтобы Гарриет до самого поступления в Хогвартс росла вдалеке от всего этого, — продолжил директор, — но думаю, ничего страшного не произойдет, если она познакомится с магией на год раньше. Возможно, так будет даже лучше, — задумчиво кончил он, но Северус во второй раз уловил несвойственное Дамблдору сомнение.

Если бы он был ответственен за воспитание девочки, то учил бы ее с малых лет нападать и защищаться, опознавать яды и носить с собой безоар, бить в коленную чашечку и пользоваться порт-ключами, и все это где-нибудь в закрытой башне на краю мира. Но у Дамблдора были свои взгляды на воспитание детей-спасителей. Северус спорил. Спорил ровно столько, сколько потребовалось, чтобы понять: бесполезно.

— Блэк испортит ее, — выплюнул Северус. Он не смог бы выбрать между Петунией и Блэком — оба были отвратительны, каждый по-своему. Петуния, скорее всего, не любила девочку и воспитывала ее в строгости, граничащей с жестокостью. Блэк, без сомнения, обожал бы дочь погибших друзей — и с той же неизбежностью испортил.

— Думаю, он лишь даст Гарриет то, что ей необходимо, — ответил директор. — Забота и любовь Сириуса пойдут ей на пользу.

— Если в его черной, потрепанной дементорами душе это осталось, — сказал Северус. — Надеюсь, вы проверите адекватность Блэка, прежде чем допускать его до ребенка.

— Не беспокойся об этом, Северус. Может, все-таки чаю?

Северус утопил бы сердце в этом чае, если бы мог. Он кивнул и принял чашку из рук Дамблдора.

* * *

— Подъем! Вставай! Поднимайся!

Гарриет закатила глаза: должен же быть какой-то закон, запрещающий нарушать утреннюю тишину таким визгом. К тому же она, как обычно, уже давно проснулась и теперь читала в полумраке чулана книжку, которую тайком стащила из школьной библиотеки. Сначала она, как хорошая девочка, пыталась взять книжку по правилам, но вредная библиотекарша отказала: что-то про возрастные ограничения и несоответствие классу… Что бедной Гарриет оставалось?

Эта женщина продолжала барабанить в дверь.

— Живо! — провизжала она.

Порой отвращение и ярость Гарриет были настолько велики, что мысленно она не могла назвать ее никак иначе — только «эта женщина». Временами, когда обиды, раздражение и злость притихали, в своей голове она называла ее по имени, но «тетей» или «тетей Петунией» — никогда. Вслух она, конечно, не звала Петунию по имени — иначе сидеть ей в чулане дня два, не меньше. Просто "вы". Гарриет все равно регулярно доставалось за отказ обращаться к этой женщине «тетя Петуния», но то была терпимая цена. С некоторых пор Гарриет просто не могла назвать ее тетей: однажды попыталась — и рот будто наполнился дождевыми червями. Больше не пыталась.

Гарриет знала, что Петуния, как и ее муж, боятся ее: эта женщина постоянно говорила о том, какая Гарриет ненормальная, странная и вообще — будущая преступница. Сначала Гарриет отчаянно сопротивлялась этим словам и стремилась быть хорошей и заслужить любовь. Но что бы она ни делала — всегда проигрывала. Эта женщина отказывалась любить ее, и однажды Гарриет смирилась. «Дело не во мне, — думала она, наблюдая, как Дадли — глупый, задиристый, толстый и совершенно отвратительный — каждый день получает безусловную любовь. — Дело не во мне, я знаю: потому что однажды я тоже была любимой».

Петуния и ее муж боялись ее, и Гарриет напугала бы их еще больше, если бы рассказала о своей самой сокровенной тайне. Тайна эта, она полагала, и была ключом к тому, что эта женщина с отвращением называла странностью, а Гарриет с потайной гордостью — взрослостью. Она не смогла бы сказать, когда это началось — может, это просто было с ней всегда. Ночами ей снились сны: яркие и насквозь пропитанные волшебством, которое Петуния так отрицала и презирала. Гарриет бережно хранила на складах памяти каждый сон, что ей удавалось запомнить, укрывая его от Дурслей покровом строгой тайны. Иногда она записывала сны — самые непонятные, самые трогательные и самые невероятные — в потрепанную тетрадку и прятала ее под отходившей доской чулана. Доставала украдкой, чтобы записать новое или перечитать старое. Порой сон, поначалу совершенно неясный, прояснялся, когда она видела другой — и между ними могли пройти недели, месяцы и даже годы.

Гарриет привыкла чувствовать себя подопытным зрителем сумасшедшего режиссера, который показывал ей кино, вставляя сцены не по порядку. Этот режиссер особенно любил показывать ей ослепляющий зеленый свет, который несся к Гарриет, заливая собой все вокруг. Гарриет ненавидела этот свет: он вселял в нее ужас, какого она не испытывала никогда. Каждый раз у нее было чувство, будто этот свет — самое страшное, что может с ней произойти. Такими ночами Гарриет просыпалась и больше не могла уснуть, а затем зеленые вспышки преследовали ее днем: в школе на уроках, на улице, когда она переходила дорогу, дома, когда толстый муж этой женщины ворчал на нее. В последние годы Гарриет почти привыкла и смирилась с этой зеленой вспышкой: она говорила себе, что это цена за сны, наполненные любовью. Их она ценила больше всего на свете.

«Дети, которым не хватает тепла и заботы, получают травму, от которой страдают всю жизнь. Любовь превращает детей во взрослых, способных встречаться с жизненными невзгодами; недостаток ее и критика уничтожают саму основу личности». Это Гарриет однажды прочитала в журнальчике Петунии. Та бросила его развернутым на стол, чтобы ответить на телефонный звонок, а Гарриет, проходя мимо, заглянула. Она так и не поняла, какую травму получают эти дети: может, у каждого такого ребенка она своя, и ее травма — это шрам в виде молнии на лбу?

Пока Гарриет раздумывала над этим, Петуния уже вернулась. Она увидела журнал в руках Гарриет — раскрытый на той самой странице, — и на ее лошадиной морде мелькнула тень вины. Гарриет сперва опешила — а потом ей перехватило горло. Не от слез — от ярости. Как смела Петуния чувствовать вину? Как смела эта отвратительная женщина показать совесть? Не-ет, это было невозможно: женщина, которая день за днем не замечала Гарриет, будто ее вовсе не существовало, и которая так ужасно кричала и ворчала на нее, и говорила, какая Гарриет никчемная — как она смела?!

Ком в горле мешал дышать. По сердцу скользнул страх: что, если эта женщина вдруг сделает что-то хорошее, что-то доброе? Нет. Нет. Только не доброта. Не от нее. Петуния этого не заслуживала. Петуния была слишком мерзкой. Гарриет не дала ей шанса: она отшвырнула журнал со всей силы, и он попал в настольную лампу — та с грохотом разбилась, столкнувшись со стерильно-чистым полом. Гарриет выскочила на улицу и бежала, пока ноги не устали, а легкие не стало жечь. Она точно получит трепку, когда окажется дома, но это будет правильно; это будет так, как и всегда должно быть.

Злые слезы обожгли щеки, когда она рухнула на землю, привалилась к стволу цветущего дерева. Гарриет до дрожи стало жаль себя, и свою непонятную травму, и свою личность, уничтожаемую в основе. Горе, которое Гарриет скрывала от самой себя каждый день, теперь нагрелось, взбухло и поднялось, как пироги Петунии. Взорвалось, не оставило Гарриет сил противостоять ему. Она долго плакала — пока нос не забился так, что стало нечем дышать, а лицо не стало полностью мокрым. А когда слезы кончились и внутри стало тихо и пусто, из этой тишины все-таки всплыло утешение: однажды ее любили. По-настоящему любили.

Однажды нежные руки обнимали ее, приятный голос пел колыбельную, а длинные рыжие волосы спускались кудрями по теплой груди и щекотали ей щеки и нос. Однажды сильные руки подбрасывали ее вверх, и Гарриет заливисто смеялась, а тот приятный голос рядом предупреждал: «Осторожнее, Джеймс!» Сны, в которых она видела родителей, она любила сильнее всего, хотя они и не приходили к ней слишком часто, вместо себя подпуская к Гарриет видения с огнедышащими драконами, летающими метлами и огромным сказочным замком. Но главное было то, что она знала: однажды ее любили. И Гарриет оборачивалась в это знание, как в теплое пуховое одеяло и как в стальную броню, и было уже почти не больно. Не пугали крики Вернона и не ранила Петуния, которая смотрела сквозь нее; почти не грустно делалось в крошечном, давящем чулане под лестницей с пауками по его углам; даже болеть в одиночестве становилось не так ужасно. И с ясностью полной луны она решила: она не сломается. Если родители были ее прошлым, значит, драконы, метлы и сказочный замок — ее будущее. Ей лишь нужно быть терпеливой и стойкой и ни в коем случае не отдавать себя в руки отчаяния. Что-нибудь произойдет. С Джейн Эйр, во всяком случае, так и было. Не зря же Гарриет стащила эту книжку из библиотеки, в конце-то концов.

С каждым сном в ней будто пристраивалась новая ступенька понимания и взрослости. Разные люди общались с ней в этих снах и вели себя совершенно по-разному: мило, дружелюбно, нежно, заботливо, восхищенно, безразлично, раздраженно, зло, высокомерно, отвратительно и подло; иногда один и тот же образ был с ней в один раз ласков, в другой — жесток. У них были разные привычки, и мотивы, и характеры, и во всем этом многообразии Гарриет терялась и тонула — но затем каждый раз, отчаянно барахтаясь, всплывала на поверхность и выбиралась к берегу, отплевывалась от соленой воды, брала в руки потрепанную тетрадку и записывала все, что могла вспомнить. От всего этого у Гарриет лопалась голова, но каждый сон был слишком драгоценным, чтобы можно было просто отбросить его и забыть. Она любила эти сны так же, как любила книги. Они были ее воспитателями и учителями.

Гарриет вышла из чулана, мельком заглянула на кухню — Дурсли уже сидели за столом в полном составе — и проскользнула в ванную. Она умылась еще два часа назад, но все равно заперлась и открыла кран. Возле плиты хозяйничала Петуния, и, появись Гарриет там сейчас, та непременно припахала бы ее к делу. Не то чтобы Гарриет прямо очень не любила готовку; дело было вот в чем. Гарриет обязана была помогать по дому, а золотого мальчика Дадли не просили даже дойти до почтового ящика — и эту несправедливость она ненавидела. «Неблагодарная нахлебница», — цедила Петуния, и от этих слов Гарриет охватывала удушливая смесь стыда и ярости. Домашние дела были не просто домашними делами, а «отработками» за ее «иждивенчество», и каждая вымытая тарелка, каждый подметенный угол отдавали унижением.

Так что Гарриет отлынивала от работы по дому всеми способами. От этого Петуния бесилась пуще прежнего, еще больше сыпала ворчанием и криками, но Гарриет гнула свое. Оно того стоило.

Гарриет вошла на кухню, когда Дурсли уже доканчивали свой завтрак. Никто не обернулся, не оторвался от семейного стола. Гарриет никогда по-настоящему не было за ним места.

— Мы думали, ты там утонула, — произнес Вернон и зашелся противным гоготком, словно сказал что-то действительно забавное.

— Как же мне утонуть? Дадли настолько талантлив в плавании, что его навыки передались мне воздушно-капельным путем, дядюшка.

Петуния злилась: дядюшка — это вам не просто так. Это почти как «родной». А ей такого не перепадало. Гарриет потешалась про себя.

(Называть Петунию тетушкой она не могла даже издевательски.)

Но комплимент Дадли сделал свое дело. Стоило его похвалить — и она уже ничего не замечала:

— И в самом деле, крошка, кушай. Кушай побольше, тебе сегодня понадобятся силы. Вернон, может, вам почаще ходить в бассейн? У Дадлика такой талант!

Гарриет с отвращением придвинула к себе жирную яичницу; овсянка нравилась ей куда больше, но раз каши нет…

— Парень, а ты сам-то как думаешь? — спросил Вернон, потрепав сына по волосам.

При виде этого жеста Гарри проигнорировала холодный комок в груди, толкнувший ее сердце. Овсянка… да, жаль, что ее нет. Она где-то слышала, что это диетический продукт. Кое-кому пошло бы на пользу.

Дадли был слишком занят для ответа: запихивал в рот последние кусочки бекона.

— Кушай, кушай, — ласково приговаривала Петуния, и Гарриет откинулась на спинку стула, почувствовав себя странно уставшей.

Через десять минут они остались с Петунией одни: Вернон и Дадли поехали в бассейн. Эта женщина недовольно поджала губы и принялась за посуду.

— Опять плескалась черт знает сколько, — проворчала она. — Никак не могу понять, чем ты там занимаешься.

— Никак не могла смыть грязь со своей черной души, — нарочито спокойно отозвалась Гарриет.

Петуния отложила вымытую тарелку слишком громко — слишком громко для своих драгоценных тарелок.

— Ты когда-нибудь перестанешь дерзить или нет, дрянная девчонка? — со злостью спросила Петуния, повернувшись со сковородой в руках. Гарриет дернулась — тело хотело отшатнуться. Она из гордости осталась на месте. Петуния еще никогда не позволяла себе ничего тяжелее руки, даже ремень. Она раньше шлепала ее: по плечам, по ребрам — как придется. Однако всерьез не била. Но Гарриет в последнее время и этого не давала: уворачивалась, запиралась в ванной или вообще уносилась из дома.

Сковородой — нет, такого еще не было. Но, может, Гарриет надо быть осторожнее, чтобы не дать Петунии шанс раскрыться с худшей стороны.

— На то я и дрянная девчонка, чтобы дерзить. Какой малолетней преступнице еще быть?

Нет, она не может быть осторожной, когда дело касается этой женщины.

Гарриет получала странное удовольствие, бросая Петунии в лицо ее же собственные слова. Какое-то злое, испорченное удовлетворение… Ей так долго было больно выслушивать все эти слова, что она к ним зачерствела, и теперь произносила их с той же легкостью, что и Петуния. А вот что было странно: этой женщине не нравилось, когда Гарриет называла себя теми же словами, что и она сама. Логики в этом Гарриет не видела. Но это было и не важно, пока эти бессвязные нелогические штуковины доставляли ей удовольствие.

Когда Гарриет вела себя скромно, Петуния обвиняла ее в притворстве. Гарриет говорила правду, но ей никогда не верили. Гарриет знала, что может глубоко чувствовать любовь и доброту, была готова полюбить Дурслей, но никто из них не хотел ее любить — и тогда Гарриет стало казаться, что она их ненавидит.

Особенно ее. Петунию. Эту женщину.

Но что-то удерживало ее от того, чтобы позволить себе эту ненависть: возможно, неистовая гордость, шептавшая, что ненависть — слишком сильное, слишком глубокое, слишком… личное чувство. И поэтому Дурсли его недостойны.

Иногда ей и в самом деле хотелось стать лживой, злой и жестокой. Гарриет не знала, откуда берется это желание, но на короткое время оно снимало боль. А потом она представляла себя — лживой, злой, жестокой — за пределами дома номер четыре, Тисовой, Литтл-Уингинга — и видела калеку с душой, разделенной на две половины. Одна, совершенно несчастная, скукоженная — когда-то она хотела любви; ее Гарриет запирала на замок и игнорировала, но та болела, и гной ее раны разносился по всему телу. Вторая половина — злая, ехидная, испорченная; ее Гарриет в своем воображении показывала миру.

Она наслаждалась фантазией, пока однажды не поняла: это ловушка. Никто не полюбит ее такой. Маленькое, злое удовольствие никогда не заполнит дыру в груди. И Гарриет — может, из книг, а может, из снов — знала: назад пути не будет. Или он будет очень, очень трудным.

В конце концов, она слишком не любила Дурслей, чтобы дать им себя испортить, сломать ее. Гордость, смешавшись с упрямством обиды, поддерживала ее, не давая упасть в пропасть. Она не сломается. И это осознание собственной силы, сердечной силы, заставляло вспомнить о маминых руках, которые нежно укачивали ее, и папиных, которые весело ее подбрасывали. Ее свет, огонек ее души был самым ценным на свете сокровищем.

Но этот свет был слишком личным и уязвимым, чтобы она показывала его Дурслям. И порочное удовольствие никуда не торопилось уходить.

Так Гарриет научилась ходить по тонкому канату, а в руках у нее был шест равновесия. Одна половина шеста — такая, чтобы Петуния видела ее в худшем свете. Назло. В отместку. Другая половина была напоминанием для Гарриет. Напоминанием о том, кто она есть на самом деле.

— Может, в школе святого Брутуса, о которой вы все время твердите, меня и научат хорошим манерам, — произнесла Гарриет, мыслями возвращаясь на кухню четвертого дома. — Но мне отчего-то кажется, что там я скорее стану царапать машины и поджигать цветы. Кстати, я никогда не говорила: розы, которые вы вырастили — они прекрасны.

Не дожидаясь ответа, Гарриет отправилась к себе, и надеялась только, что в затылок не полетит тарелка. Не полетела: в конце концов, затылок Гарриет был слишком неуместной тратой для драгоценных тарелок Петунии.

Мистер Рочестер снова повел себя очень странно, а Бронте опять пустилась в непонятные рассуждения. Гарриет уселась поудобнее и взяла карандаш.

* * *

Он так долго этого ждал, что теперь не мог поверить.

Солнце слепило так, будто решило прожечь его насквозь. Лучи забирались под восковую кожу, грели — непривычно, почти больно. И краски — их было слишком много. Не только черный (небытие, смерть), холодно-синий (волны Северного моря) и серый всех оттенков: от бледно-серого — туман, до непроглядного грязного, словно само отчаяние — стены Азкабана. Теперь в глаза били малиново-красный, лиловый, солнечно-желтый, оранжевый, зеленый — насыщенный изумрудный и свежий лиственный, коричневый, белый — как снег и кремовый, и голубой — чистое небо, не затянутое унылыми тучами и холодным туманом дементоров. Все эти краски будоражили, ошеломляли, путали.

Обрывки разговоров доносились со всех сторон, но он никак не мог взять в толк, о чем же говорится хоть в одном из них. Слова рассыпались на звуки, звуки — на шум.

Сириус отвык от всего — от солнца, от красок, от человеческих голосов. Он забыл, как это — быть среди живого.

У него был домик дядюшки Альфарда… Он уничтожен? Конечно, ведь Волдеморт… Нет, с чего бы ему? А дом на Гриммо? Жива ли еще мать?

Мысли путались хуже, чем колтуны на грязной голове, и Сириус не винил себя после восьми… семи… семи лет и восьми месяцев в Азкабане. Сириус рассмеялся безумно и горько: семь с половиной лет…

В Азкабане заключенные очень скоро теряли счет времени. Сны и явь, ночные кошмары и дневные обходы дементоров, болезни и сумасшествие сплавлялись в один сплошной, бесконечный, бесцветный ужас. Едва горе от потери Джеймса и Лили и предательства крысы — нет, не погасло — лишь едва отступило, чтобы Сириус смог подумать о чем-то еще, он поклялся себе, что не сломается. Не сломаться. Не сойти с ума. Надо жить — скоро они поймут, какую ошибку совершили и что он невиновен…

Сириус рассмеялся снова.

Справедливость, верность закону и Визенгамот — понятия лишь частично пересекающиеся. Он знал это с детства. Отец не чурался взяток и тех наглых вмешательств в работу Министерства, что он называл лоббированием. Когда во время войны Барти Крауч возвысился, его методы — в том числе разрешение аврорам применять Непростительные превентивно — заставляли даже бывалых орденцев хмуриться. Но не Сириуса.

«Так им и надо, поганым Пожирателям, — с жаром говорил он, — нечего с ними нянчиться. А что до заключения без суда, так приличного человека пожирательским ублюдком не заподозрят».

Сириус рассмеялся в третий раз.

Прохожий маггл окинул его странным взглядом и ускорил шаг. Сириус не винил его за малодушие, как не винил себя за постазкабанское скудоумие: палочку ему вернули, и он очистил себя, как позволяла ослабевшая магия, но волосы так и не распутал. Одежду дали новую, казенную, но она не скрывала ни болезненных бледности и худобы, ни накопившегося вала чувств, настолько неподъемного, что Сириус оставил его где-то внутри, не в силах ни заглушить его, ни встретиться с ним.

Он говорил, что приличного человека пожирательским ублюдком не заподозрят, но на долгие годы для всего магического общества он сам стал таковым — да не просто Пожирателем, а правой рукой Волдеморта. Мысль была настолько мерзкой и горькой, что хотелось ее выплюнуть.

Там — в грязной камере, обдуваемой ледяным ветром Северного моря — у него было много времени, чтобы обдумать своих убеждения.

Сириус верил, что его быстро — вот-вот — еще чуть-чуть и — освободят. Он был непростительно наивен, но что оставалось? Откажись он от надежды, которая с каждым годом и так слабела, затухла бы и ненависть, яростным пламенем поддерживающая в нем жизнь. Несколько раз он видел, как дементоры проносили мертвые тела мимо его камеры. Все они были накрыты посеревшими простынями, но однажды безвольная рука с посиневшими ногтями и грязно-лиловыми пятнами выпала из носилок, дернулась от их движения, и Сириус с отвращением — большим, чем от трупных пятен — заметил на ней Знак мрака.

Он не собирался занимать место этого пожирательского ублюдка.

Получилось. Спасся от смерти. Спасся от безумия. Вырвал себе жизнь зубами и когтями — буквально. Но что теперь делать с этой жизнью?

Сириус вдруг вспомнил себя, шестилетнего. Они с матерью выбрались в Косой переулок, и он отбежал от нее — она увлеклась разговором со знакомой, — чтобы поглазеть на новенькие метлы. До магазина он так и не добежал. Остановился и, даже не успев испугаться, вдруг понял: он один. Совсем-совсем один. Матери не было — растворилась в толпе ярких мантий. Мир стал огромным, шумным и совершенно чужим. Он сам — беспомощным и невидимым. Люди текли мимо, как вода вокруг камня, — он стоял, не в силах двинуться. Куда ему было идти? Что делать?

Он получил свободу. Но что ему теперь с этой свободой делать, когда обломки разрушенной жизни уже остыли и покрылись пылью?

— Сириус, — позвал его добрый голос, и среди какофонии непривычных звуков, и красок, и солнечного тепла этот голос показался ему по-старому, почти по-домашнему знакомым.

Он обернулся. Альбус Дамблдор смотрел на него с ласковой улыбкой.

— Мой дорогой мальчик, как я рад тебя видеть, — сказал тот теплее, чем светило июньское солнце, и положил руки ему на плечи. Сириусу на мгновение показалось, что старик готов обнять его — несмотря на, без сомнения, отвратительный вид. Но что-то Дамблдора удержало — может, диковатость его глаз, которой Сириус сам испугался, увидав свое отражение в зеркале аврората.

— Здра… — попытался прохрипеть Сириус и закашлялся; горло саднило, словно шею обхватили дементоры.

Дамблдор убрал руки. В его глазах мелькнуло сострадание. Он немедленно стер его, вероятно, помня о том, каким Сириус был гордецом, но оно было таким глубоким, что не заметить было невозможно. Вместо благодарной симпатии Сириус ощутил злость. Истоки ее были слишком размыты, чтобы он их понял. Возможно, проклятые дементоры, забирая теплые воспоминания, одарили его ею.

— Здравствуйте, директор, — наконец прохрипел он.

Дамблдор вернул одну ладонь на плечо Сириуса и сжал ее.

— Когда я услышал, что тебя отпустили, сразу вышел следом, надеясь нагнать. Хорошо, что мы не успели разминуться. Если ты никуда не спешишь, я был бы рад пообедать с тобой.

От вежливого предположения Дамблдора, что Сириус мог сейчас куда-то спешить, он едва не рассмеялся снова. Поостерегся — пусть это было и не в его характере. Хронический азкабанский фарингит — и ему очень повезет, если это не ангина — заставлял его поберечь горло.

— Мне совершенно некуда спешить.

Когда Дамблдор взял его за предплечье, чтобы аппарировать, мышцы Сириуса непроизвольно сжались, отзываясь на прикосновение глухим отторжением. Почему — он и тут понять не смог: душная воронка аппарации засосала их.

* * *

Кабинет директора лишь немногим изменился с тех пор, когда Сириус последний раз был в нем. Воспоминание об этом было странно подернуто дымкой; тогда они с Джеймсом получили по месяцу отработок за стычку с Сопливусом. Недовольство от длительности отработки скрашивало лишь одно: Снейп провел в больничном крыле несколько дней. Думать об этом было приятно.

Возможно, это было достаточно мерзкое воспоминание, чтобы его не повредили дементоры.

Дамблдор изменился так же мало, как и его кабинет: лишь в паутинку морщин вплелась пара новых бороздок, но голубые глаза глядели все так же проницательно и ясно. Он предложил Сириусу чай.

Сириус отхлебнул из чашки и прицокнул языком, чувствуя, как жар обволакивает рот, растекается по горлу и проваливается вниз. Хоть чай и не был слишком горячим, он обжег изнутри. Но боль от жара была почти приятной. Лучше — только когда кандалы наконец расстегнулись и он смог потереть освобожденные запястья, а кожа под ними ныла и горела. Он не отставил чашку: слишком хорошо помнил ледяные азкабанские похлебки.

Дамблдор молчал. Он сложил ладони домиком и обратил взгляд в себя, и где-то в уцелевшем уголке сознания Сириуса шевельнулось беспокойство. Дамблдор всегда знал, что сказать.

— Мой дорогой мальчик, — наконец начал он, словно собравшись с силами. Сириус помнил это выражение, и жуткая поволока воспоминания в мгновение остудила чай. На собрании Ордена в восемьдесят первом директор сообщал о смерти Маккинонов точно так же. Сначала вздохнул шумно — шумно в мертвой, полной мрачного предчувствия тишине, — будто уже не мог сохранять обычную непоколебимость. — Если бы я собрал все книги библиотеки Хогвартса, в них не хватило бы слов, чтобы выразить, как отчаянно я сожалею о том, что случилось с тобой. Я несу бóльшую — не буду слишком высокомерным, принимая на себя всю ответственность за то, что произошло, но — бóльшую ее часть. — Директор замолчал, как судья, зачитывающий тяжелый его сердцу приговор, и Сириус понял, что будет дальше. — Я свидетельствовал, что ты был Хранителем тайны, Сириус, и моя вина за то, что я не организовал суд и должное расследование, бесконечна.

Слова тяжелым камнем упали в пропасть, где скрючилось его сердце, и летели, летели, летели, пока не ударились о черную землю и не отпрыгнули в стороны.

Он знал. Только Дамблдору Лили и Джеймс назвали его, ложного Хранителя. Но даже если бы Дамблдор не свидетельствовал…

«Я виноват! Я виноват! Я убил их! Я УБИЛ ИХ! Я ВИНОВАТ! — лучи связывающих заклинаний мчались к нему, но он даже не пытался сопротивляться. Вспышки колдовства освещали улицу, усыпанную человеческими останками. — Я виноват! Я виноват! Я виноват! — Ноябрьский ветер пробирал до костей, завывал протяжно, а внутри, там, где раньше было сердце, остался только прах. Он остался один. Преданный. Потерявший сразу троих лучших друзей. — Я виноват! Я виноват! Я виноват! — авроры скрутили его, и Грозный Глаз смотрел так, что Сириуса полоснуло ножом по останкам души. — Явиноватявиноватявиноватявино…»

Виноват, но не виновен.

Нечто гадкое поднялось в душе Сириуса, нечто, подобное тому, когда нужно кого-то простить, но нельзя найти для этого душевных сил; будто одна часть его души со всей серьезностью и благоразумием взывала к снисходительности и прощению, но другая кричала визгливо и заходилась в плаче смертельной обиды: «Нет прощения и быть не может!»

Не дементоры вселили в него ту злость.

Она в нем родилась сама, закономерная и неизбежная, как сама смерть — из обиды, горечи, несправедливости. Была выпестована годами отчаянной, пустой надежды, а дементоры лишь подкормили ее смрадным присутствием. Ни одно покаяние, даже такое откровенное и искреннее, не могло заглушить ее ядовитого зловония. Потому он спросил:

— Где сейчас Гарри?

Дамблдор понял. Вспышка болезненной, горькой вины вспыхнула в голубых глазах и, едва помедлив, скрылась. Он не стал больше мучать Сириуса разговором о своем участии в этом деле. Редкий не-эгоизм.

— Гарриет растет в доме своей тетки, — ровно ответил он.

— Петунии Эванс?! — воскликнул Сириус, и смутный образ сестры Лили пробился сквозь мглистую дымку под черепом. «Нет, не Эванс…» Что-то крутилось на краю сознания.

— Дурсль, — подсказал Дамблдор. — Гарриет воспитывается в семье Петунии и Вернона Дурслей вместе с кузеном-одногодкой.

Разрозненные куски воспоминаний, будто колдографии, чьи края изжевал непослушный пес, пронеслись в голове Сириуса и склеились в одну ленту. Белая фата. Его невинная шутка. Скандал.

— Вы отдали Гарри ЕЙ?! — закричал он, напрочь забыв о горле. Оно мстительно отозвалось болью, но Сириус отказался отвечать на ее призыв. — Это ведь вы так решили, а?

— Да, Сириус, это было мое решение, — подтвердил Дамблдор спокойно — слишком спокойно. Словно минуту назад не он, сгорбившись, исповедовался в бесконечной вине. Словно Сириус не кричал. — Я имел для этого определенные причины, и, если ты позволишь мне объяснить их, — сказал Дамблдор, видя, что Сириус собирается перебить его, и тот закрыл рот, — то, возможно, поймешь меня.

Сириус откинулся на спинку кресла с упрямым выражением на лице и взглядом, который говорил: «Посмотрим, насколько абсурдное объяснение ты сможешь придумать для такой невероятной, невозможной, не-должной-потому-что-не-должной-быть-никогда ерунды».

— Лили пожертвовала собой, пытаясь защитить дочь от Волдеморта. — Сириус не вздрогнул при упоминании его имени: он никогда не позволял себе этой трусости, и после того Хэллоуина — тем более. — Таким образом, — продолжал Дамблдор, — она привела в действие магию столь древнюю и могущественную, что сегодня о ней помнят совсем немногие — магию жертвы. С помощью этой магии маленькая Гарриет смогла выжить, и эта магия продолжает течь по ее венам вместе с материнской кровью, защищая ее от любого вреда, который может нанести Волдеморт и его приспешники. Но ее действие продолжается, только если Гарриет считает домом обиталище кровной — по матери — родственницы.

Сириус молчал. Смысл слов кругами блуждал в спутанном сознании, пока мысли играли друг с другом в салочки.

— Он вернется, — наконец сказал Блэк, не то спрашивая, не то утверждая.

— Да.

И это спокойное «да» ударило сильнее, чем кнут. Страх. Ужас. Смерть. Кошмар, который они называли магической войной. Теперь Сириус вздрогнул.

Он слышал об этом в Азкабане, но отказывался верить. Ветер порой доносил голос Беллатрикс с нижнего этажа: сначала она просто вопила от ужаса, когда дементоры подбирались слишком близко, а потом вдруг заходилась безумным смехом, перебирая в памяти свои «шалости». Так она пыталась пережить очередной обход азкабанских стражников. От этого смеха Бродяга наполнялся яростью: он вспоминал слухи о Лонгботтомах и парочку их боевых встреч, на одной из которых она чуть не отрезала ему возможность продолжить род. Иногда Беллатрикс исступленно бормотала: «Он жив, он жив, он жив, он вернется и освободит нас», — но Сириус не допускал мысли, что она это всерьез. Он был уверен: она твердит эту мантру так же, как он твердит свою — «Я невиновен, я невиновен, я невиновен, они поймут и освободят меня, я отомщу крысе», — чтобы не сойти с ума, не отчаяться, не сдаться.

Если его мантра сбылась, почему бы не сбыться мантре Беллатрикс?

Когда она поняла, кто находится в камере сверху, она залилась долгим истерическим смехом. Забавно, ничего не скажешь: ближайшая сподвижница Волдеморта знала о невиновности Сириуса, а его друзья, соратники — те, с кем он сражался бок о бок, — безмолвно приняли его вину.

— Моя возлюбленная кузина говорила об этом, — сообщил Сириус, — она верит.

— И у нее, к сожалению, есть на это основания. — Дамблдор сразу понял, о ком речь. — Остается только надеяться, что это произойдет как можно позже.

«В том числе чтобы Гарриет успела вырасти», — про себя закончил Сириус. Мысль о крестнице ноюще заскреблась за грудной клеткой.

Сколько ей теперь? Девять? Совсем скоро десять.

— Я хочу видеть Гарри, — заявил Сириус, выражая тоном, что не примет отказ. — Где они живут?

Дамблдор внимательно на него поглядел, словно оценивая, измеряя его невидимым прибором. И что-то еще мелькнуло в этом взгляде, за оценкой: странная задумчивость. Сириус не понял ее, но и не до того было. Адрес — все, что его волновало.

— Конечно, Гарриет будет счастлива, когда ты навестишь ее, — сказал Дамблдор, оставив наконец многозначительные взгляды, и сообщил адрес.