Следующая цель (джен)

Проснулся я от душераздирающего вопля. Не помню, что мне снилось, очевидно, что-то хорошее, потому как контраст показался разительным. Я резко сел…

Вернее, попытался. В глазах потемнело, тело пронзила жуткая боль, но я не сдвинулся ни на дюйм. В первый момент, спросонья, это напугало — неужели меня парализовало?! Вторая попытка принять вертикальное положение так же не увенчалась успехом. Зато стало ясно, что дело в другом и всё не настолько ужасно, как я вообразил: пальцы рук двигались свободно, хотя максимум, что я мог, это приподнять кисти, на большее сил не хватило. А вот с ногами дело обстояло хуже: правая ещё шевелилась, пусть и с трудом, а вот левая… Мне показалось, что я лишь подумал о движении, а боль вспыхнула вулканическим огнём, в одно мгновение выбив из меня дух.

Нервы будто выдирали наживую. Переждав новую волну боли, пронзившую всё тело, я утешил себя тем, что хотя бы не стал прикованным к постели инвалидом, и наконец-то оторвал голову от того, на чём она лежала — и что ни при каких обстоятельствах нельзя было назвать подушкой. Перед глазами поплыло, шею прострелило, но нужно было рассмотреть повреждения, и я сделал над собой неимоверное усилие… однако всё, что увидел — грязные, местами порванные штанины и носки изношенных кроссовок. И каменную стену.

К боли от травм прибавились неприятные ощущения от затёкших от долгой неподвижности мышц, так что пришлось опустить голову обратно на плоский блинчик, заменяющий подушку, и прикрыть глаза, пережидая. И всё же страдания принесли информацию: стало очевидно, что пока я пребывал в блаженном бессознательном состоянии, меня успели куда-то переместить из прежней камеры. Что ж, и в этом можно отыскать положительную сторону — допросы остались позади.

Следующая попытка встать тоже с треском провалилась… М-да, судя по ощущениям, целых костей во мне не осталось. Голова немилосердно кружилась от малейшей попытки её повернуть, тело ныло, настойчиво намекая, что не потерпит никаких излишеств вроде движений, и я вновь закрыл глаза и постарался расслабиться. Ничего не поделаешь, придётся отдать приоритет желаниям организма.

Просто так лежать было скучно. Учитывая физическое состояние, мысли — всё, что у меня оставалось, и не думать я просто не мог. Я, конечно, понимал, что скука — это лучшее, что ждёт меня в ближайшие годы, но смириться с новой реальностью было непросто. В голову лезли воспоминания о последних днях с друзьями, о неактуальных ныне планах на будущее, о том, что сейчас происходит в школе… Вот только я знал, что с ума сойду, если снова начну искать ложь в словах Волдеморта или оправдания для друзей. Нужно было придумать способ отвлечься от действительности; мне подошло бы что угодно, любой предмет размышлений! За прошедшие годы я в совершенстве овладел таким нужным навыком, как способность отрешаться от происходящего вокруг. Помогли мне в этом, как ни странно, самые ненавистные люди: Дурсли и Снейп. Что родственники, что профессор постоянно меня оскорбляли, и если бы выслушивал их внимательно, принимая всё близко к сердцу, вряд ли удержался от применения пыточных проклятий. А так как большую часть обидных слов я пропускал мимо ушей, худо-бедно умудрялся сдерживаться. Сейчас это было очень кстати: мне и так было чертовски плохо, мои перспективы могли бы убить на корню любую степень оптимизма, и в лишних поводах для депрессии я не нуждался.

В моём новом месте жительства взгляду задержаться было абсолютно не на чем: голые серые стены, окошко микроскопических размеров, служащее скорее вентиляцией, чем связью с миром, и закрытая дверь — это всё, что удалось рассмотреть из моего положения. Но меня это не остановило: нет настоящего предмета, на который можно направить внимание, значит, я создам вымышленный. Сосредоточившись, я стал вспоминать строки из любимой книги «Запретная анимагия», которую за тот год, что мы бегали по лесам, практически выучил наизусть, хотя так и не удосужился этой областью заняться, и вскоре погрузился в транс.

— Эй, Поттер, ты так и не пожрал?

Резкий голос вырвал из подобия сна. Мужчина не входил в мою камеру, так что рассмотреть его не было возможности, но, судя по тембру, он не был молод.

— Что, думаешь, если будешь воротить носом, я тебе фуагру притащу? Вот, полюбуйся, что о тебе пишут. И сожри, наконец, это.

Загрохотал засов, заскрипела дверь, зазвенел металлический поднос, снова дверь и засов, и удаляющиеся шаги. Открыв глаза, я скосил их на пол, силясь рассмотреть, куда он бросил газету, но близорукость не позволила. Ну и ладно, у меня есть более серьёзные проблемы, нежели информационный голод.

— Поттер, да мы соседи? — нарушил установившуюся тишину знакомый голос. — Вот уж не предполагал, что и тут придётся «наслаждаться» твоим обществом.

О, Малфой! Уж его голос я не спутаю ни с каким другим. Я уже открыл рот, собираясь ехидно ответить, когда вдруг понял, что из горла не просачивается ни звука.

Да что же это такое?! Мало того, что меня без суда и следствия засунули в Азкабан, обвинив во всех грехах, избили, переломав чуть ли не все кости, так ещё и голоса лишили?!

Боже, как же я ненавижу их! Всех! Начиная со старого козла и заканчивая проклятой грязнокровкой и предателем крови!

Ещё на прошлой неделе я без раздумий кинулся бы в драку, посмей кто-нибудь так назвать моих друзей, а теперь сам не могу для них найти цензурных слов. Друзья! Ха! Да скорее Малфоя можно так назвать — он, по крайней мере, никогда не лгал, глядя мне в глаза. А эти не просто лгали, они годами притворялись, играли роли… Для меня Гермиона и семья Уизли давно стали родными, да я жизнь готов был за них отдать, и отдал! А они…Чёртовы лицемеры!..

Вот не хотел вспоминать, а мысли сами всё время возвращаются к событиям второго мая. Кто бы мог подумать, что для меня всё закончится так?

Хотелось рассмеяться. Не потому, что в этой ситуации было что-то весёлое, скорее злобно похихикать над собой. Каким же наивным и доверчивым идиотом я был! Дамблдор вёл меня к убийству Тома Риддла семь лет, подстраивал различные «проверки», из которых я чудом выбирался живым, окружал своими людьми, лгал на каждом шагу, а я и не замечал, что ничем не отличаюсь от жертвенного барана. Так радовался, что могу быть полезным, спасти людей… Смешно. Как будто ничего толком не знающий подросток реально мог повлиять на события, как будто от меня что-то зависело. Хотя, судя по суете вокруг пророчества, всё-таки мог. Вот только не знал я ни тогда, ни сейчас, как это сделать.

В тот день, второго мая, всё пошло наперекосяк с самого начала, ещё с Выручай-комнаты. Я хотел незаметно пробраться внутрь Хогвартса и найти крестраж, но Гермиона убедила нас с Роном, что сначала мы должны успокоить друзей. Спрашивается, зачем? О крестражах мы всё равно сказать не могли — Дамблдор запретил распространяться об этом, и мы честно выполняли наказ, а достоверно солгать, что всё будет хорошо — кто бы нам поверил? Мы, конечно, соскучились по однокурсникам и хотели знать, как дела в школе, но рисковать всей миссией из-за нерационального желания поздороваться?.. Нужно было сразу же выставить всех из Выручай-комнаты и войти снова, чётко представляя диадему. Но ни Рон, ни Гермиона не верили, что крестраж может быть спрятан в месте менее жутком, чем Тайная комната. А время шло. Почему я не поступил по-своему? Почему не настоял? Почему всегда уступал друзьям? Теперь поздно кусать локти. Момент был упущен: пока я бегал за Серой Дамой, подтверждая мою версию нахождения диадемы, Пожиратели смерти узнали, что я в замке, и в Выручай-комнате мы столкнулись с слизеринцами.

Сейчас-то понимаю, что в тот день очень многие вели себя странно — странно даже с учётом всех обстоятельств, — а тогда все нестыковки проходили мимо моего внимания, и я мог думать только о крестражах. Столкновение с Малфоем, мгновенно принявшегося отвлекать внимание Рона и Гермионы оскорблениями, интересовало меня больше попыток Крэбба что-то рассказать. Интересно, прислушайся я к его словам, это что-нибудь изменило бы? Может, спасло чью-то жизнь или хотя бы уменьшило повреждения, нанесённые Хогвартсу? Кому вообще пришло в голову назначить Крэбба переговорщиком?! Хотя разница на самом деле небольшая: что Крэбб с Гойлом, что Малфой — в первой половине дня я ещё был «настоящим гриффиндорцем», а для нас не существует полутонов — только чёрное и белое, только враги и друзья. Иными словами, я ничего не заметил.

А вот потом, когда мы с Томом встретились лицом к лицу… После пожара в Выручай-комнате, сражения, беготни по всему замку, смерти Фреда и обрушившейся на меня каменной стены, разрушенной Бомбардой, скажу откровенно, соображал я не очень хорошо. Конечно, понимал, что должен любыми путями выполнить распоряжение профессора Дамблдора и уничтожить крестражи, но не обращать внимания на бедственное положение союзников, ранения однокурсников, проходить мимо нуждающихся в помощи друзей — это было неимоверно сложно, даже с учётом того, что я знал, что так нужно. А уж воспоминания Снейпа и вовсе предопределили каждый мой следующий шаг. Я шёл на смерть с открытыми глазами. Что такое моя жизнь по сравнению с жизнями Гермионы, Рона и всех остальных Уизли, сокурсников и учителей, и даже незнакомых мне волшебников?..

Вот только встретили меня совсем не так, как я ожидал. Во-первых, Волдеморт был один, во-вторых, вместо Авады в лоб, я получил приглашение «присесть и послушать», в-третьих, Тёмный Лорд был настроен доброжелательно, если это слово вообще к нему можно применить. Палочки я лишился ещё на подходе к поляне, на которой расположился Риддл, так что возразить мне было нечего… Но слушать его лживые речи я всё равно не собирался, о чём и заявил в довольно резкой форме. Он хмыкнул и вместо того, чтобы бессмысленно тратить нервы и время на уговоры, просто обездвижил меня и ткнул головой в Омут памяти. Гениальный ход на самом деле. Даже странно, что ему раньше не пришло в голову поступить столь разумно, вместо привычно-бессмысленных пафосных речей.

С первых же мгновений мне стало дурно. Как же я заблуждался! Вовсе не Риддл обманывал меня, скорее уж лгали нам обоим, вдумчиво стравливали, с любопытством учёных наблюдая за нашими трепыханиями.

Вся моя жизнь была сплошным обманом. Ложью было всё: от любящих Джеймса и Лили Поттер до необходимости умирать, чтобы уничтожить находящийся во мне крестраж. От ненавидящего меня Снейпа до верных друзей… Правдой было лишь пророчество, вернее, факт наличия пророчества, потому что само оно звучало не так, как мне сказали.

Первым воспоминанием в Омуте стала мольба непривычно молодого Снейпа. Увидеть униженного профессора, на коленях просящего сохранить жизнь моей матери, не было потрясением — я уже знал эту часть истории от первоисточника. Но вот ответ Тёмного Лорда меня поразил:

— Конечно, Северус, я знаю, что ты её любишь. Мне это непонятно, но… Убеди Поттеров оставить ребёнка с няней. Прежде чем что-то решать, я должен проверить, действительно ли Гарри Поттер тот самый герой пророчества.

У меня мгновенно возникло множество вопросов, но задать их я не смог — следующая картина поразила меня в самое сердце. Это было воспоминание о подслушанном Снейпом разговоре моих родителей, который состоялся в Больничном крыле Хогвартса первого ноября. Около кровати с ребёнком, в котором я без колебаний опознал самого себя по зигзагообразной глубокой ссадине на лбу, стояли Джеймс, Лили и Альбус Дамблдор и обсуждали они, ни много ни мало, моё переселение к Дурслям.

Да-да, в роковую хэллоуинскую ночь мои родители не погибли, поскольку последовали совету Снейпа и оставили меня с няней. А те картины, что появлялись у меня под воздействием дементоров, объясняются довольно просто: родители уговорили няню выпить Оборотное зелье, якобы потому, что я боялся чужих людей.

Я едва не завыл в голос от тоски и боли в сердце. Как бы ни были ужасны дементоры, но именно в их присутствии я впервые услышал мамин голос, увидел, как она защищала меня… На деле же оказалось, что заступилась за меня совершенно чужая женщина, по-человечески пожалевшая маленького ребёнка. Риддл, конечно, не знал её имени, но через Снейпа выяснил, что та нянчила меня почти два месяца, в то время как родители предпочитали избегать потенциально опасного дома в Годриковой Лощине.

Понятия не имею, как Джеймс и Лили оправдывались сами перед собой, а я не смог найти для них оправданий и смягчающих обстоятельств. Пусть даже Лорд и не собирался с порога бросаться убивающим проклятием, они этого точно не знали, а потому оставить сына на волю случая и милость главного врага — это перебор.

Видя их почти спокойные лица, я физически почувствовал, как меня охватывает ярость. В том момент я, кажется, даже не понимал, что передо мной не родители, а всего лишь воспоминание, и, не удержи меня Волдеморт на месте, собственными руками свернул бы дорогим маме и папе шеи. Однако Лорд не дал мне времени на осознание новой информации — картина снова изменилась.

В третьей порции воспоминаний снова был Снейп: жалкий, раздавленный, на коленях… Волдеморт любезно пояснил, что к тому моменту воспоминания Северуса были подчищены, и он был уверен, что его любимая женщина мертва. Вот только Дамблдору, видимо, этого показалось мало, и он вынудил Снейпа поклясться, что тот сохранит в тайне от меня взаимоотношения с Лили Эванс и будет вести себя враждебно.

И снова у меня возникло множество вопросов и, как и раньше, озвучить их я не успел — картина сменилась. Перед моим взором предстал всё тот же директорский кабинет, но в менее презентабельном виде. Судя по всему, это воспоминание датировалось концом моего пятого курса: на это недвусмысленно намекал разгромленный шкаф и поломанные, когда я обвинял Дамблдора в смерти Сириуса, безделушки. Помнится, уходя, я столкнулся со Снейпом перед горгульей и, естественно, не удержался от грубости. Тогда не обратил внимания, что профессор не снял с меня баллы, не назначил отработку… да он даже замечания мне не сделал! Гибель Сириуса сильно повлияла на меня, как бы я ни относился к профессору зельеварения, всегда ценил его помощь, но в тот день обвинял не только себя и директора, но и Снейпа…

Началось воспоминание с того, что Дамблдор многословно рассказывал Снейпу о важности моей миссии, а тот возражал, уговаривая старика не отправлять меня к Дурслям. Я ушам не поверил, когда услышал, как Северус Снейп говорит, что я нуждаюсь в заботе друзей, ведь гибель Блэка стала для меня крахом всех надежд на нормальную жизнь. А вот ответ Дамблдора удивил даже больше, чем информация о живых родителях: с неизменной улыбкой на губах пользовавшийся моим безграничным доверием старик парировал, что Уизли нужно отдохнуть от моего общества, ведь у всех есть отпуск, чем же Рон хуже?

— Пусть мальчик отдохнёт, Северус, — добродушно отмахивался Альбус, — Рональд и так намекал, что его услуги оцениваются слишком дёшево. В конце концов, из-за дружбы с мистером Поттером он вынужден постоянно рисковать здоровьем. Я опасаюсь давить на мистера Уизли, переходный возраст, сам понимаешь. Ещё не хватало, чтобы он, как в прошлом году, отказался от работы…

Меня словно обухом по голове огрели. Рон дружил со мной за деньги?! Да не может такого быть!.. Но внутренний голос настойчиво шептал, что не только может, но почти наверняка так и есть. Рон слишком любил галлеоны, чтобы заподозрить его в порядочности.

Почему-то я сразу же поверил Волдеморту. Ненавидел его всего фибрами души семь лет, считал его Злом с большой буквы, винил в смерти множества дорогих мне людей, но признавал, что лжи между нами не было. Даже видения на пятом курсе, из-за которых погиб Сириус, — Лорд не лгал. Манипулировал, запугивал, откровенно издевался, но не лгал, я сам додумал то, что он стремился мне внушить. Или просто яростно отмахивался от самой возможности проверить, ведь это было не только рискованно, но и противоречило всему, в чём меня настойчиво убеждали год за годом. К тому же Дамблдор учил меня на примере воспоминаний профессора Слизнорта отличать настоящие картины прошлого от поддельных. То, что сейчас показывал Лорд, было правдой.

Истина — это то, что мы должны принять, став взрослыми. Не приятная успокоительная ложь, а порой отвратительная в своей откровенной наготе правда. Обидно признавать собственную глупость, но я умудрился перепутать врагов с друзьями. Мой лучший друг получал зарплату за время, проведённое со мной. А ненавистный Снейп, которого я семь лет называл не иначе как «сальноволосым ублюдком», напротив, оказался единственным, кого волновало моё душевное состояние.

Наверное, именно в этот момент способность удивляться мне отказала.