Доспехи (джен)

Не было ребенка ужаснее Гарриет Поттер — это Петуния знала так же верно, как и то, что однажды ее Дадли станет выдающимся человеком. Кем именно — не так уж и важно; Петуния не сомневалась, что талантов сына хватит на все. У племянницы же талант был один: вносить разлад в чудесную семью Петунии одним своим существованием — будто сажать кляксу на идеальный пейзаж. Петуния ненавидела все, что разрушало порядок.

Видит бог, она пыталась полюбить девочку. В то утро, когда маленькая Гарриет появилась в их доме, тонкий шрам на ее лбу алел, будто выжженный каленым железом. Она плакала, не переставая, и Петуния спрашивала себя: от боли? Или оттого, что уже тогда, в колыбели, почувствовала себя сиротой? И Петуния плакала вместе с ней.

Вернон предложил тогда отказаться от девочки, но Петуния, глядя в глаза ребенка — зеленые глаза Лили, — и слышать не хотела о том, чтобы отдать дочь сестры чужим людям. При мысли о будущих расходах начинала болеть голова, но Вернон неплохо зарабатывал и дело обещал расширять, так что они справятся, успокаивала она себя — разве нет?

Петуния годами носила в себе обиду на сестру — тяжелую, как камень за грудиной, — и злость, которая иногда поднималась к горлу и жгла изнутри. Но смерть Лили словно стерла все дурное, оставив в сознании лишь яркий образ — счастливую, живую Лили. Петуния держала на руках маленькую Гарриет, качала ее, укладывала, и в душе родилась надежда, что дочь Лили будет не такой, как ее мать (и такой же). Что между ними сложатся отношения, каких никогда не было у них с сестрой. Что Гарриет будет послушной, доброй девочкой безо всяких странностей — и Петуния примет ее как свою.

Но Петуния себя переоценила. Общее горе должно было сплотить их, заставить Петунию проникнуться к девочке жалостью, сочувствием, а затем — и любовью. Но сердце ее оказалось слишком тесным, чтобы болеть за обеих. Едва прошептав: «Бедная, бедная маленькая крошка», Петуния углубилась в собственное горе и больше никогда не нашла сил, чтобы разделить горе Гарриет. Безутешный плач девочки, скучающей по родителям, вскоре начал раздражать ее — и тем сильнее, что, слыша этот плач, Дадли тоже заливался слезами. Надежда, что Гарриет не унаследует способности родителей, была самообманом с самого начала: вскоре вокруг девочки стали взрываться и загораться вещи, если она долго плакала. И когда это произошло впервые, на Петунию со всей ясностью опустилось отвратительное понимание: Гарриет — чужая. Не ее. Их. И между ними легла пропасть. Все плохое, что забылось, вспыхнуло в памяти с новой силой, и Петуния вернулась в детство — туда, где чувствовала себя обделенной, нелюбимой, обкраденной. Старая горечь сжала горло — не продохнуть. Гарриет в тот день впервые вместо ласкового утешения получила грубый окрик и испуганно замолчала.

Девочка подрастала, и Петуния видела ее несмелые попытки заслужить любовь. Она тянулась к раковине прежде, чем Петуния успевала вымыть посуду, — или вызывалась полоть клумбы, по-детски глупо выдирая и сорняки, и ростки цветов. Или приносила букеты, собранные в парке неподалеку. При виде этих попыток внутри у Петунии всякий раз что-то тяжелело; хотелось отвернуться, прикрикнуть, лишь бы девчонка перестала. И тут же становилось муторно от себя — оттого, что она не могла и не хотела дать Гарриет то, в чем та нуждалась. И тогда Петуния злилась. Мыла тарелки сама, отгоняя девочку от раковины. Старания на клумбах встречала нагоняем. Цветы выбрасывала в мусорку.

Много времени не понадобилось, чтобы маленькая ранимая девочка перестала пытаться. Послушание и робкие просьбы сменились отчужденностью, а затем — злостью. Поначалу просто детской. Но скоро Петуния стала ловить на себе взгляды, каких не ждала от ребенка: слишком пристальные, слишком взрослые. В них читалось презрение, отвращение — и, как ей казалось, ненависть. «Я всегда знала, что так будет, — говорила себе Петуния. — С самого начала было видно: гнилой плод». Так она убеждала себя и гнала подальше любые мысли о том, что это ее, Петунии, нелюбовь настроила девочку враждебно. Гнала их, как ветер гонит утлую лодку от берега в открытое море, потому что признать — встретиться с виной, тяжелой и холодной. И хуже — пришлось бы исправлять все, что натворила. А на это не хватило бы ни смелости, ни сил, ни сердца.

Петуния, как и все, считала себя хорошим человеком, а хорошие люди не делают дурного — и уж точно не делают его изо дня в день. Потому с легкостью про эти поступки забывала. Добрые же дела она полировала в памяти тщательно, как фарфор со своей кухни, и начищенные до блеска, сверкающие добрые дела приятно грели самолюбие, и Петуния справедливо, как ей казалось, считала себя хорошим человеком. Она знала, что приютила сироту и на протяжении долгих лет давала ей кров, пищу и одежду, оплачивала лекарства и учебные принадлежности, а в ответ Поттер смотрела озлобленным волчонком, пререкалась и кусалась, насколько хватало ей яду. Девчонка оказалась не только злой и ненормальной, но и совершенно неблагодарной. «Гарриет» превратилась в «Поттер».

Иногда Петунию бесило в Поттер все: ее бесконечные книжки и карандаши, ее постоянное пение (совершенно дурное), ее тайник в чулане под отходившей доской. Петуния точно знала, что Поттер прячет там толстую потрепанную тетрадь, но никогда не могла найти ее, словно по волшеб... На этой мысли Петуния одергивала себя — как отдергивают руку от горячей сковороды, — и снова проклинала племянницу за ее ненормальности. Но страннее всего в девочке была эта ее серьезность не по годам: иногда она смотрела так пронизывающе, что Петунию пробирало до костей; иногда роняла слова, что не поймешь, ребенок перед тобой или взрослый. Петуния старалась списывать все на книжки — ах, если бы Дадли мог так же читать запоем, — но и всякому влиянию книг был предел. Однако она старалась не думать об этом: слишком уж ее это тревожило. До чего она додумается, если станет в этом копаться? Нет уж. Чтобы сберечь спокойствие, Петуния ограждалась от девочки сотнями стен. И об этом старалась не думать тоже.

С возрастом дочь Лили становилась все менее на нее похожей, зеленые глаза сменили оттенок, и Петуния не смогла бы объяснить, отчего она не только этому радуется, но и почему тоскует. Девчонка с годами становилась похожа на себя, и Петунии теснило в груди — почти как в те дни, когда она замечала, как вытянулся Дадли. Поттер за своими книжками забывала поесть, и тогда Петуния сердилась на нее и ругалась, а девчонка лишь насмешливо вскидывала брови. В этом жесте без слов читалось: «Это говоришь мне ты? После того как три дня не давала ужин за то, что дурацкий кот миссис Фигг стал фиолетовым, когда царапался?» — и Петуния бесилась еще больше. А теперь девчонка завела моду шляться не пойми где и возвращалась домой только к позднему вечеру, будто считала, что здесь ей не дом, а ночлежка. Пока Поттер пропадала, Петуния надеялась, что девчонка не свернула где-нибудь шею, хотя это, конечно, и решило бы все ее проблемы.

Ну, сегодня этого не случится: утром Петуния отправила ее выполоть сорняки из клумб.

* * *

Мерзкий дождь падал Сириусу за воротник и стекал по шее липкими, мокрыми змейками. Июньское тепло его не брало — кожа оставалась ледяной как промерзший мрамор. Холод свил гнездо в костях, и выкурить его было нельзя. Ни горячие ванны, ни шерстяные пледы, ни белое, яростное солнце не дотягивались до глубокой стужи, которую оставили после себя дементоры. Они так долго были рядом, что не только покалечили сознание, но и выморозили тело насквозь.

Мысли в голове еще путались и рвались по краям, словно гнилые веревки. Он гнал их. Не позволял утащить себя в бездну. Гарриет, Гарриет, Гарриет... Ему нужно думать о Гарриет. Он зацепился за ее имя, как за спасательный леер, и все повторял его, повторял, пока прошлое не размылось и не отступило, уступив настоящему. Вспоминать былое — сердце сжималось, а будущее клубилось неясным, густым туманом. Еще недавно он даже не смел предположить, что будущее у него есть, так что настоящее — только оно и было.

Настоящее разлеглось перед Сириусом до тошноты однообразной улочкой, где все было одинаковым: квадратные желтые домики с коричневыми черепичными крышами, низкие каменные заборчики, ничего не скрывающие от любопытного взгляда, и круглые клумбы, высаженные под окнами. Даже небо над этой улочкой подчинилось общему порядку: серые тучи застилали его так же ровно, как стриженая трава — лужайки.

Шаг — боль, шаг — боль, прямо как в сказке у Андерсена. Сириус ужасно удивился, услышав маггловскую переделку этой сказки от Лили: та версия, которую он знал, была куда кровожаднее. Она говорила, что собирается рассказать "Русалочку" Гарриет, когда та подрастет. «Чтобы она поняла, — говорила Лили, — можно ходить по стеклу ради человека, но он все равно тебя не полюбит — просто потому, что ты не та». Зачем Лили об этом задумываться, Сириус не понимал: она-то ни дня не ходила с разбитым сердцем (а может, именно поэтому и не ходила). А вот Джеймс был готов превратить ноги в кровавое месиво, лишь бы отличница Эванс на него взглянула. Сириус фыркнул, вспоминая, как посмеивался над отчаянным, необоримым увлечением Джеймса.

Наверное, мать Лили рассказала ей эту сказку, и та, как хорошая девочка, накрепко усвоила материнский урок.

Так или иначе, девочка, родившаяся из этого — поначалу — увлечения, была от него в какой-то дюжине домов. Чем меньше становились номера на табличках одинаковых торцов, тем медленнее шел Сириус. Скоро, совсем скоро он увидит ее после восьмилетней разлуки, и мысль об этом, в отличие от многих других, была яркой и четкой, алые слова пылали, и жар ложился тенью от каждой буквы.

Что ей сказать? Как говорить с ней? Поговорить и уйти или забрать в гости? Плана у Сириуса не было. И любой, кто его знал, ни секунды не предположил бы обратного. Обычно Сириус сперва делал и лишь потом думал — если вообще думал. Уверенность позволяла не сомневаться, а нетерпение не оставляло времени на размышления, чем все обернется. Но теперь Сириус почти жалел об этом: он совершенно не представлял, что станет делать, когда окажется перед ней.

В воображении прыгали картинки: как он схватит ее в охапку, и она радостно обнимет его детскими тонкими ручками; с другой стороны, представлялось ему, почему бы ей не завизжать от страха, когда скелет, лишь по счастливой случайности еще называемый человеком, попытается заключить ее в ледяные, костлявые объятия? Может, она и вовсе в нем не нуждается: она точно не помнит его, и ее новая семья... Сириус оскалился. Нет, там, где заправляла Петуния Эванс, семьи у Гарриет быть не могло. Сириус отлично помнил, сколько жалящего яда было в словах, которые Петуния бросала Лили: каждое слово как скорпионий хвост. И взгляд у нее был такой же — липкий от зависти, мутный от злости. Сириуса передергивало при одном воспоминании.

И все-таки... что он мог предложить Гарриет? Крики по ночам, грязные лохмотья воспоминаний и непрожитое горе — вот и все его добро. У него было только его прошлое. А Гарриет — ребенок, сама жизнь, само настоящее. Настоящее прошлым не живет.

«Только прошлым настоящее и питается, — ответил трухлявый голос. Сириус никогда не был склонен к философии, но годы, проведенные в одиночестве, поселили у него в голове старика, и старик этот думал словами, которые не могли принадлежать тому Сириусу, что никогда не сидел в Азкабане. — Настоящее стоит на прошлом, опирается на прошлое и обращается к нему в самые свирепые бури». «А ну заткнись, — мысленно рявкнул Сириус. — Я посмотрю на нее, — сказал он себе, — и решу, что делать».

Дождь прекратился; Сириус становился все ближе к четвертому дому, и из-за туч пробивались солнечные лучи. Сердце ускорилось, и, когда до нужного дома оставалось совсем немного, он юркнул в укромный закуток, где никто не мог его видеть, и обратился в собаку. «Никакая это не трусость, — приказал он себе поверить, — если с ней плохо обращаются, бездомному псу позволят больше увидеть, чем человеку. А я должен знать».

Собачьи лапы бодро пошлепали по мокрому асфальту. Попадались лужи, и Бродяга не обходил их, а нарочно плюхался лапами прямо в воду. В Азкабане луж не было. Лысеющий тип, даже на вид скучный до зевоты (скучнуха, скучила, ску... а! — зануда) хмуро посмотрел вслед громадному, но отощавшему черному псу. «Вызовет отлов, — подумал Сириус почти с задором. — Ну-ну. Повеселимся».

На доме напротив показалась табличка с цифрой «4». Сириус забыл обо всех шутках. Стараясь быть не слишком заметным, он подбежал к участку и сел у высокого куста. Послышался голос, Бродяга дернулся, ткнулся мордой в колючий куст и чуть не взвыл. Голос пел — тонкий, девочкин голос, и слушать его было приятно.

Любовь, ты наш бог.

Прими наши души,

Только тебе мы возносим молитвы.

Рифмы не было, мелодия шла неровно, будто ее подбирали на ходу; но сам звук, голос, и слова заставили Бродягу привстать и осторожно высунуть поцарапанную морду из-за куста. Там, откуда долетал запах земли и роз, девочка стояла на колене и выпалывала сорняки из клумбы. На ней были светлые бриджи, измазанные землей на коленях, и белая футболка с простой клетчатой рубашкой поверх. Вещи не болтались, но Сириус понял, что они с чужого плеча.

Любовь, ты земля.

Дай нам пшеницы побольше.

Ибо мы кормимся лишь тобой.

Девочка поднялась, и Сириус увидел ее лицо, розоватый шрам на загорелой коже. Грудь сдавило так, что на секунду потемнело в глазах. Она. Сириус жадно вглядывался в нее, искал — но не находил. Волосы — каштановые, не потемнели до черных. Нос, губы, овал лица — вроде бы Лилины, но будто смазанные. Глаза — раньше точь-в-точь Лилины, он помнил — теперь не изумруды. Лес, залитый солнцем. От Джеймса в ней было еще меньше. Радость выдохлась, и горло перехватило острым, колючим разочарованием — будто он летел к старым друзьям после страшной разлуки, а его встретили незнакомцы, присвоившие их имена. Пройдет несколько лет, и даже он, Сириус, посмотрев на нее, не сможет сказать, что она дочь своих родителей.

Но она была, была. Эти тонкие руки, испачканные землей, и каштановые волосы, собранные в хвост, и незнакомые лесные глаза — все это было частью Джеймса и Лили, их плотью и кровью. Она была той самой девочкой, которая хватала его за кудри крошечными ручками и визжала от восторга на первой, подаренной им метле. Его крестница. Гарриет Поттер. И теперь — его единственное, черт побери, настоящее.

Любовь, ты защитник.

Болезни и смерть прогони,

Ведь мы сильны только тобой.

Она умолкла и вдруг поглядела прямо на него, отряхивая руки от земли. Сириус оцепенел. Он уставился в ответ и не мог отвести взгляда. Гарриет дышала неровно, часто, и в глазах ее стоял странный блеск — будто она знала что-то, чего не знал он. Он помялся и вышел вперед, сел перед ней. Гарриет осмотрела его от кончика хвоста до ушей и что-то прошептала, но так тихо, что даже собачьи уши не уловили ни слова. Взгляд девочки упал на ее колени, испачканные землей, и она сморщила нос — досадливо, раздраженно; она отряхнула их и, легко улыбнувшись, шагнула к нему.

* * *

С самого утра Гарриет было так радостно, будто должно было случиться что-то чудесное. Что — она не знала, но все внутри бегало и прыгало. Ночью ей приснился огромный черный пес — он снился ей и раньше — но сегодня он не играл с ней и не терся ласково мокрым носом о ее ладонь, а ухватил Гарриет за штанину и повел к детской площадке. На площадке все было как всегда, но, когда они приблизились, возле ее любимых качелей появился мост в самое небо. Ступенька за ступенькой они поднялись высоко-высоко и оказались на звезде — белой, яркой, сияющей. Гарриет отчего-то казалось, что не было звезды ярче этой.

Сон был такой приятный, что она даже не очень разозлилась, когда Петуния отправила ее на клумбы. Может, стоило выполнить угрозу и назло вырвать розы вместо сорняков, но розы ей нравились и, в общем-то, не были ни в чем виноваты. Она склонилась над землей и стала петь, что приходило в голову.

Прохладный ветер ласкал кожу, запах мокрой земли поднимался от клумбы. Те строчки о любви, которые она придумала, нравились ей особенно, хотя они и казались ей очень простыми и очень па-фос-ными одновременно. Гарриет встала, покончив с травой, и ощутила на себе чужой взгляд: божечки-кошечки, черный пес из снов! Сердце бросилось вскачь, руки жарко вспотели: ее сон — правда, правда, правда… Она в самом деле взберется по мосту к звезде?!

Они немного померились взглядами, и пес, потоптавшись, вышел из-за куста. Он был, как ей и снилось ночами, огромным и здорово смахивал на волкодава. Пес сидел, не шевелясь, и Гарриет тоже не могла сдвинуться с места: она впервые получила доказательство того, что ее сны приходили к ней не просто так, но были вещими; а значит, и прошлое, которое она видела, было реальным (мамочка! папочка! глаза наполнились слезами), и все будущие чудеса, казавшиеся ей нереальными — тоже. Этот пес был предвестником ее новой жизни, которая вот-вот должна была раздуть свой капюшон и поглотить старую, словно мелкую мышь, и она прошептала:

— Судьба закрутила свое колесо.

Словно в насмешку над грядущими великими переменами в жизни Гарриет мелькнули перед глазами ее испачканные коленки, за которые она непременно получит от Петунии разнос, и было это до того неуместно и мелко в это знаменательное мгновение, что Гарриет в раздражении отвлеклась от своего Большого Пса и отряхнула треклятые бриджи. Испугавшись, что животное может исчезнуть так же внезапно, как появилось, она с тревогой подняла глаза, но ее судьбоносный Пес все еще сидел тут и глядел на нее, навострив уши. Гарриет медленно подошла к нему.

— Есть такое созвездие — Большой Пес, — сообщила Гарриет, присев на колени рядом с собакой (Дадлины бриджи и Петуньины ворчания пусть катятся в ад). — А в нем — путеводная звезда, самая яркая из всех, — говорила она, глядя псу в его серо-синие глаза. Они казались очень умными и вдруг расширились, будто пес услышал что-то невероятное. Гарриет рассмеялась. — Божечки-кошечки, какой ты забавный. Можно подумать, ты меня понимаешь. — Хвост собаки нетерпеливо дернулся. — Если бы ты был человеком, ты бы верил в то, что звезды распоряжаются нашей судьбой? Я верю. Потому что ты Большой Пес, и что-то в тебе — моя путеводная звезда.

Закончив, Гарриет уставилась на пса, ожидая, что ее откровения станут ключом к какому-то чудесному замку, и когда он откроется, нечто невероятное предстанет перед ней. Но шли секунды, и пес с непонятным выражением морды смотрел на нее, и ничего, что поглотило бы старый мир, не происходило: ни тебе великого извержения вулкана, ни огненного смерча, ни волны цунами, которая бы обрушилась на Тисовую и одним ударом голубого хвоста смыла все эти чертовы домики. Щебетали птицы, и ветер колыхал ветки деревьев, где-то неподалеку жужжала газонокосилка и текла узеньким ручейком в клумбу вода из шланга. Тисовая оставалась Тисовой. Гарриет вздохнула, подавляя разочарование. Возможно, ей просто надо быть терпеливой.

Она подняла руку и почесала пса за ухом, но тот, вместо того чтобы радостно гавкнуть, отчего-то заскулил — протяжно и жалобно, словно горечь заполняла все его собачье сердце. Гарриет отняла руку, испугавшись, что задела какую-нибудь рану на его голове — но раны не было. Пес толкнулся лбом ей в ладонь, выпрашивая еще ласки. Гарриет засмеялась и продолжила чесать его, запуская пальцы глубоко в черную шерсть.

* * *

Сириус уже давно порядком измотался, но продолжал бегать за палкой, потому что Гарриет визжала от восторга, играя с ним (возможно, по той причине, что делала это в первый раз). Когда Бродяга в шутку закрутился, делая вид, что пытается поймать себя за хвост, Гарри рассмеялась заливисто и громко, и повсюду будто разлетелись золотые кузнечики; и едва она прекращала смеяться, Сириус кружился еще и еще — до тех пор, пока золотые кузнечики не заполонили весь парк, куда они убежали с Тисовой.

Наконец, Гарриет, радостно улыбаясь (Бродяга завилял хвостом), уселась на траву и похлопала ладошкой рядом с собой. Сириус уютно устроился под боком крестницы, уложив морду на длинные лапы, и теперь только пение птиц, шелест деревьев и стрекот невидимых золотых кузнечиков нарушали тишину их близости. Гарриет была нежной, веселой и ласковой — счастливым ребенком, — и Сириуса наполняло тепло и щемящая нежность при виде ее такой. Только легкая тоска прокрадывалась к нему оттого, что он не находил у нее ни одной привычки ее родителей — да откуда им было взяться? — но свет, лившийся из нее в эти минуты, растворял, как кислота тряпицу, все неприятные мысли и чувства.

Было хорошо, спокойно и уютно; Бродяга прижимался тощим боком к ноге Гарриет, а она гладила его по голове.

А затем Гарриет начала говорить, кажется, найдя в его лице долгожданного слушателя.

И говорила она обо всем, что радовало и печалило ее, тревожило и беспокоило: Сириус узнал, что Гарриет любит шоколад, прогулки и чтение, и ее любимая героиня — Джейн Эйр, потому что она тоже живет с нелюбимыми родственниками и «терпит от них всяческие бедствия», и «хотя воля ее ограничена, но не сломлена», и потому Гарриет надеется, что тоже однажды уедет куда-нибудь подальше от родственников, и где-нибудь там, подальше, обретет свое счастье — как «стойкая, несгибаемая, хрупкая, но непобедимая» Джейн Эйр.

Выслушивая монолог Гарриет — она говорила забавно: книжная речь мешалась с детским эмоциональным, быстрым потоком слов, — Сириус с каждым словом ощущал все возрастающий гнев и решительность. Тот гнев и та решительность, которые были характерны для него, когда ему приходилось наблюдать за тем, что он считал несправедливым и потому — нуждающимся в изменениях. Когда к нему приходила эта решительность во времена учебы в Хогвартсе, его друзья всегда узнавали об этом по его выражению лица, и Джеймс потирал руки в ожидании нового приключения, готовясь помочь Сириусу, что бы тот ни замыслил, а Ремус возводил очи горе и тяжко вздыхал, готовясь к бесплодным попыткам отговорить их от задуманного и необходимости прикрывать им всем задницы.

Лишение еды… пренебрежение… оскорбления… чулан под….

ЧУЛАН ПОД ЛЕСТНИЦЕЙ?!

Бродяга вскочил и зарычал, оскалив острые зубы. Гарриет замерла на полуслове и попыталась отодвинуться, испуганно на него таращась. Сириус проклял себя за то, что напугал ее... и в то же время понадеялся, что у его крестницы крепкие нервы, потому что оставлять все как есть он не мог и не имел права. Пусть Дамблдор засунет в задницу свою кровную защиту.

* * *

Не успела Гарриет прийти в себя от того, что ее Большой Пес вдруг ни с того ни с сего зарычал на нее, когда она рассказывала ему о Дурслях (может, он разозлился на нее, потому что его кормят хуже, чем ее — вон какой худющий — а она еще жалуется), как пес взял и

превратился в человека.

Вот так взял и превратился.

У Гарриет открылся рот.

— Гарри, — хрипло заговорил человек-пес, а она таращилась на него с открытым ртом, по-прежнему сидя на траве и смотря на него снизу вверх, — только не пугайся, хорошо? Это было волшебство. Я решил не сразу появиться перед тобой самим собой, но, когда ты начала рассказывать все это про твоих… родственничков, — он так зло выплюнул последнее слово, что Гарриет мгновенно ощутила к нему приток доверия, несмотря на то что он только что провел с ней добрый час, притворяясь собакой, — в общем, я не выдержал, — сказал он. — Это дерьмо никуда не годится. Ты не должна с ними жить.

Гарриет закрыла рот, но продолжила молча пялиться на него, не зная, что сказать. Если она начнет задавать вопросы, он превратится обратно в собаку и укусит ее? Дурсли ненавидели, когда она задавала вопросы, так что, будь по их представлениям это прилично, они бы непременно укусили ее.

А еще он сказал слово на букву «д», и ей отчего-то стало и неловко, и любопытно. Это было так необычно и не похоже на стерильный язык Петунии…

Этот странный человек выглядел очень изможденным и худым, но красота его была нескрываема: черные волосы кудрями обрамляли впалые скулы, а синие глаза в глубоких глазницах жадно всматривались в Гарриет с каким-то странным, яростным блеском. Было в его облике что-то надменное: немного — в выражении лица, и в том, как он был одет — словно истинный денди времен Шарлотты Бронте.

— Гарриет, прости, что напугал тебя, — сказал он, смягчившись. Гарриет понравилось, как стал звучать его голос. — Ты, наверное, и не знаешь, так? Я не удивлен, что эти куски… гхм… что они тебе ничего не сказали… Магия существует, а ты волшебница.

Она поднялась с травы, желая встать поближе к тому, кто был на нее похож — ведь если он умеет превращаться в собаку, он точно волшебник, верно? Поднявшись, она не могла не заметить, каким человек был высоким. Что-то теплое, восторженное и радостное сверкнуло прямо у нее над головой и закружилось вокруг: она получила подтверждение своим снам, своим странностям. Это знание улеглось в ее голове с той же легкостью, с какой ключ скользит в подходящую скважину.

— Я знала, — сказала Гарриет, и голос ее дрожал. — Они мне ничего не сказали, но я знала.

Человек улыбнулся и стал еще красивее, чем прежде: улыбка очень ему шла. Гарриет неуверенно улыбнулась вслед за ним.

— Ты уже колдовала, да? — спросил человек, и в голосе его проскочило веселье. Гарриет тоже стало веселее.

— Со мной случались странные вещи, — ответила она. — И еще мне приснилось, что вы в виде собаки придете ко мне.

Он, кажется, нисколько не удивился ее сну: видимо, для волшебников это обычное дело. Гарриет почувствовала себя уязвленной: эти сны были ее величайшей драгоценностью, и она думала, что они лишь ее привилегия.

— Но, сэр, а как…

Она замялась.

— Гарри, не зови меня сэром. Меня зовут Сириус Блэк, обращайся ко мне по имени. Я ведь твой крестный.

Глаза Гарриет распахнулись, и она едва удержала себя от того, чтобы снова открыть рот. Что-то несмелое зашевелилось в ней — робкая и одновременно яростная надежда на то, чтобы это было правдой… Сириус… Сириус… Сириус…

— Самая яркая звезда на небе, — прошептала она, дрожа.

Восторг озарения смешался с восторгом от осознания того, что человек говорил правду: путеводная звезда Большого Пса и самая яркая звезда, по которой они ступали с черным псом — это «Сириус». Гарриет больше не требовалось доказательств: этот человек — Большой Пес, Сириус Блэк, ее путеводная звезда и ее крестный отец. У нее есть крестный отец…

— Я не мог прийти раньше, Гарриет, прости меня, — сказал Сириус Блэк, и улыбка его исчезла с лица, сменившись грустью и горечью, — но я желаю искупить перед тобой свою вину. Ты хочешь пойти со мной?

Гарриет вспомнила правило, которое им всем рассказывали в школе: никуда не ходить с незнакомцами. Затем в ее голове промелькнули лентой сцены: как она назвала собаку Большим Псом, и как в ее сне появился мост из ниоткуда, и они с черным псом поднялись на звезду под названием «Сириус».

Лишь мгновение ее недоверчивость боролась с верой в истинность ее снов.

— Да, я пойду с тобой, — сказала Гарриет.

Как могло быть иначе? Сама судьба предначертала это.

* * *

С тех пор, как Сириус вошел в дом на Тисовой, отворив палочкой дверь, и под растерянное бормотание (сначала) и возмущенные крики Петунии (чуть позже) Гарриет собрала вещи, а затем они аппарировали с пустой детской площадки, жизнь ее круто переменилась.

Дом Сириуса совершенно отличался от дома Дурслей. Вокруг были не одинаковые желтые домики, но пространство зелени и уединения: перед двухэтажным особняком по разные стороны раскинули зеленые кроны дуб и плакучая ива, а кустарники магнолии ровным рядом росли перед самым его фасадом. За домом высились неровные густые линии исполинских размеров сосен, верхушкой уходящие в самое небо. Сразу за каменной террасой дома открывался огромный участок запущенного газона, посреди которого тут и там стояли клены и липы. Где-то вдалеке виднелась деревянная скамейка, обвитая иссохшими кустами некогда цветущих роз.

— Дядя Альфард оставил мне этот дом, — говорил Сириус, пока Гарриет восхищенно крутила головой (так усердно, что в шее что-то хрустнуло, и она скривилась от боли). — Кстати, в лесу есть белки, а тут неподалеку, — он махнул рукой куда-то на северо-восток, — река.

Почти сразу после того, как Сириус забрал ее, к ним заходил Альбус Дамблдор — директор Хогвартса — школы, в которую она поедет, когда ей исполнится одиннадцать, — и Сириус надолго заперся с ним в своем кабинете, откуда не исходило ни звука. Гарриет ни на шутку перепугалась, что кто-нибудь из них убил другого (а вдруг?) и теперь думает, как спрятать труп, — но потом вспомнила про магию, и поняла, что взрослые, должно быть, специально так сделали, чтобы она не смогла подслушать их разговор. Гарриет ощутила себя оскорбленной: неужели они думают, что она стала бы такое делать? Разве что чуть-чуть и только если бы услышала из комнаты свое имя.

— Гарри, — ласково позвал ее Сириус, когда они с директором Дамблдором, наконец, наболтались, и тот ушел (директор улыбался ей мягко и доброжелательно, когда они познакомились, но отчего-то ей было не по себе), — мне нужно тебе что-то сказать.

Его серьезное лицо заставило ее заволноваться, — но он же не откажется от нее, не откажется? Иначе сон бы ей предсказал. Гарриет села на диван к Сириусу, как можно ближе, но достаточно далеко, чтобы не показаться навязчивой. Тогда Сириус придвинулся к ней и взял ее руки в свои. Сердце ее перевернулось от радости.

И тогда он рассказал ей про войну, Волдеморта и про то, что мама пожертвовала собой, чтобы защитить ее.

Когда слезы Гарриет высохли, Сириус сказал:

— Поэтому тебе придется возвращаться раз в год на неделю к дяде и тете, в свой дом. Ты будешь гостить у меня весь год до следующего лета, летом поживешь на Тисовой, снова вернешься ко мне, а потом поедешь в Хогвартс. На каникулы ты тоже будешь приезжать ко мне, но одну неделю в году проводить… — он запнулся и вздохнул, — у себя дома, у дяди и тети. Ты понимаешь, Гарри?

Гарриет не понимала. Она думала, что обрела дом вместе с Сириусом, который ее любит, но теперь он говорил, что ее дом — дом Дурслей, и тем самым отказывался от нее. Она вновь почувствовала себя обузой, но боялась сказать и слово: ведь ей все-таки достался Сириус, и этим нельзя было рисковать. Ну и что, что она не получит от него все, что хочет? (Сердце вскрикнуло, и кровь полилась из него.) Теперь, когда перед Гарриет поставили тарелку, а потом ее отодвинули, она была до того голодна, что согласилась бы и на крохи.

— Гарри, я люблю тебя, — сказал Сириус, наклонившись к ней.

Она отодвинулась и кивнула.

— Ты мне не веришь, — как-то удивленно и растерянно произнес Сириус.

Ее крестный отец был умным и проницательным, но лучше бы он был глупым и слепым. Он теперь рассердится на нее и совсем от нее откажется?

— Гарриет, — прошептал Сириус, — я люблю тебя больше всего на свете. Я хотел бы, чтобы тебе больше никогда не пришлось возвращаться в тот ужасный дом и считать его своим; я хотел бы, чтобы, когда ты говорила «мой дом», ты представляла себе только наш дом. Но тогда кровная защита рухнет, и ты не будешь в безопасности. А я хочу, чтобы ты была счастлива, жива и здорова.

С этим было трудно спорить. Если она не будет живой, то ощущать себя счастливой окажется затруднительным предприятием.

— С этого дня я буду заботиться о тебе, Гарри, — сказал Сириус, сжав ее ладони, — его руки были теплыми, сухими и сильными. — Давай сыграем в игру? Твоим настоящим домом будет наш, но ты будешь делать вид, что твой дом — дом на Тисовой. Так мы перехитрим защитные чары и сможем жить вместе.

Гарриет посмотрела на него с надеждой и сомнением. А действует ли эта защита в самом деле? Ведь так же, как Гарриет никогда по-настоящему не было места за семейным столом Дурслей, она никогда по-настоящему не считала дом на Тисовой своим.

— Мы станем настоящей семьей, Гарри. Ты веришь мне?

И она поверила, потому что Сириус смотрел на нее так искренне и так умоляюще-яростно уговаривал ее поверить ему; и потому что, если бы она решила, что он солгал ей, то потеряла бы все на свете и больше никогда не обрела вновь.