Radiance - Сияние истины (джен)

Теперь мы с Адди работали не в моей комнате, а в главном здании. Каждый день она приходила и уводила меня через туннель в какое-то неиспользуемое помещение, где мы исследовали разные стороны моей силы, пока она не объявляла, что на сегодня хватит, и не уводила меня обратно домой. Она платила мне за это время так же, как за посев семян, так что я, по крайней мере, могла сказать деревенским, что это моя работа.

Мне все еще это не нравилось. Однако мне все равно нравилось не иметь секретов, а Адди была единственной (как для моей безопасности, так и безопасности остальных), от кого у меня секретов не было. (Технически, мой папа мог слышать все от любой из нас, но он не мог ничего предпринять, а у меня не было способа незаметно поговорить с ним и тем более получить от него ответы.)

Адди и я во время работы общались теперь только через мою способность — для секретности и, как она сказала, для практики. Мы начали с попытки добавить воздействие на расстоянии.

“В какой-то мере оно у тебя уже есть, — сказала она непринужденно, — в той мере, в какой твоя сила передается через голос или жесты и язык тела. Что тебе нужно, так это научиться думать о своем даре как о чем-то, что может распространяться вокруг тебя, поскольку так оно уже и есть. Давай начнем с того, что избавим тебя от зацикленности на руках как на механизме передачи”.

Она заставила меня говорить с ней, стоя пятками на ее носках, и когда спустя сорок минут попыток это сработало, она заставила попробовать это при помощи локтей. Наконец через полчаса я смогла передать часть тестовой информации... задания... с помощью локтя, а потом она сказала, что на сегодня все.

— Как бы я хотел, чтобы ты могла рассказать мне, что не так, — сказал Джейк, когда Адди притащила меня домой.

— Я тоже хотела бы.

На деле Адди была хорошим учителем, а поскольку я не могла как-то тормозить занятия больше, чем сама она позволяла, я совершенствовалась быстро, и это тревожило. Она хотела, чтобы я привыкла пользоваться передачей через другие части тела, прежде чем переходить к работе на расстоянии, так что следующие пять дней я работала в основном над тем, чтобы передавать информацию быстрее и короче. “Нет какой-то внутренней причины, почему ты должна передавать воспоминания в реальном времени, — сказала Адди. — Особенно когда ты передаешь воспоминания, а не то, что придумываешь на месте. У тебя уже есть воспоминания целиком, от начала до конца. Давай начнем с малого. Выбери пятисекундный отрезок памяти, что-нибудь простое, и посмотрим, можешь ли ты передать его за четыре секунды. Целиком, не резюмируя, разумеется”.

Я правда не знала, как это сделать, но вздохнула, коснулась ее руки и попыталась что-нибудь подобрать. Я остановилась на тех пяти секундах, которые провела, восхищенно разглядывая дедушкины часы в доме в Орегоне, когда мне было четыре месяца: просто, безобидно и определенно нужной длительности. Я послала память с дополнительным усилием из той области моего сознания, где я ощущала постоянный зуд своей силы.

Спустя четыре секунды передача завершилась, и я моргнула. Мне не нравилось продвигаться так быстро, когда заинтересованность Адди во мне измерялась тем, что мне еще предстояло выучить.

“Очень хорошо”, — с одобрением проговорила Адди мысленно, и меня очень встревожило, что она была искренна.

За следующие несколько дней я сократила время передачи до половины секунды. Моя сила жаловалась, когда я медитировала после пяти уроков на скорость, что ей не нравится, "когда на нее давят". Я сказала ей, что если она хочет мне объяснить, как быстро посылать воспоминания другим способом, я не против, но напомнила ей, что злить Адди небезопасно, а терять способность, над которой я работаю, только потому, что Силе это не нравится, определенно Адди разозлит. Силе было нечего на это ответить, так что остаток вечера она стыдила меня за ложь Джейку.

— Зачем я вообще этим занимаюсь? — риторически спросила я, убирая руку со щеки, когда Джейк вошел в комнату сказать, что уже время собрания.

— Я должен это знать? — спросил он, нахмурившись.

— Нет, — вздохнула я и взяла его за руку, пока мы шли на наше традиционное мероприятие по промывке мозгов.

— Ты можешь сказать мне, если я чем-то могу помочь, — сказал Джейк. — Верно? Даже если ты не можешь объяснить напрямую, с чем помогать или как?

— Если придумаю что-нибудь, то скажу, — пообещала я.

— Хотя я могу заподозрить, что ты злоупотребляешь этим, если скажешь нечто вроде "эй, Джейк, очень важно, чтобы ты носил ананас на голове и вальсировал по комнате три часа подряд", — подколол он.

— Хотя ты, скорее всего, все равно выполнишь мою просьбу, — слабо улыбнулась я в ответ.

— Скорее всего, — согласился он, довольный тем, что сумел рассмешить меня.

Челси привычно встала в секции для нашей стаи. Мы все носили в основном коричневое, чтобы униформа соответствовала цвету меха альфы, но не думаю, что она стояла с нами только потому, что мы подходили по цвету к ее сандалиям.

Я пыталась не смотреть на нее, делая вид, что не отличаюсь от остальных, что она всего лишь Наш Друг Челси, приходящая на собрание, и неважно, где она стоит. Я позволяла объявлениям дня захватить меня, когда Рейчел и Бекки проговаривали их — первый день рождения Елены и пятнадцатый — Джоэля, выделение отдельной комнаты Марлин за героизм в последней полевой миссии на Филиппинах,запланированное для лучших из нас путешествие в Венецию на несколько дней.

Теплое, уютное ощущение появлялось внутри меня — не из-за прямой работой Челси, а как ее последствие. Однако у этого ощущения теперь было не так много пространства у меня в сознании для развития, как было, когда я только прибыла и наслаждалась свободой от секретов, и я облегченно проваливалась в сон сразу после того, как мы с Джейком возвращались домой.

* * *

На следующий день Адди захотела превратить меня в оружие. “Если ты можешь работать быстро — а ты постоянно совершенствуешься в этом по мере нашей практики, — то, может, сумеешь действовать и реагировать достаточно быстро, чтобы дезориентировать противника — возможно, даже вампира, если у тебя будет достаточно опыта, — предложила она. — Незнакомые ощущения от магии — очевидный выбор. Твой зуд и все остальное, что ты только сможешь упаковать в одно послание”.

“Тогда перешлешь мне больше воспоминаний одаренных? — попросила я. — Я знаю только, на что похожи силы, которые были видны в твоих воспоминаниях об их копировании, и это отличается от того, что передает твой дар. Другие одаренные могут ощущать напрямую; они не могут пробовать свои силы”.

“Справедливое замечание, — сказала Адди. — Есть кто-нибудь на примете для начала?”

Я замешкалась.

“Челси”, — ответила я.

“Интересный выбор, — отметила Адди. — Мне нужно перевести это; оно с 295 года до нашей эры, в то время не было языков, с которыми ты знакома”. Она поместила палец на мой лоб и толкнула память ко мне.

* * *

Возможно, я никогда не смогу придумать хорошую аналогию того, как ощущаются отношения. Может быть, потому, что они все разные. Те, что шли от Маркуса, по большей части были похожи на... наверное, хлопковую нить. Мягкую, без натяжения, и почти острую в натянутом состоянии, полную мелких волокон, легко рвущихся сами по себе, но вместе свивающихся в прочное соединение. Было исключение, явственно очевидное и нерушимое, как бы я ни пыталась взломать его, словно миллион нитей, свитых воедино и закованных в алмаз для большей прочности.

Мастер Аро хочет, чтобы я удержала Маркуса с нами — он для него важен; я могу только нащупывать отношения во тьме, а не видеть их, не собирать воедино все детали того, как они работают в динамике. Я могу крутиться вокруг и обрезать, могу брать обрезки и сращивать — но не могу видеть, что делаю, и в долгосрочной перспективе это покажет мою неэффективность в том масштабе, который от меня желает Мастер Аро.

Обернутая в алмаз веревка тянула Маркуса прочь от нас, и вся моя работа — с ним и Дидим — не могла удержать его или их. Он не любил нас в такой степени, чтобы остаться, если бы она захотела уйти от нас. Мастер Аро и Кай не были в достаточной степени братьями для него; Афенодора и Сульпиция не были в достаточной степени сестрами; я не была в достаточной степени другом.

Все должны любить меня.

(Меня ужасает, что однажды я встречу того, кто привяжет меня к себе такой же неразрушимой связью и попытается увести меня от мастера Аро, и у меня не будет выбора, кроме как последовать за ним, и тогда все мои мечты о славе умрут после создания нашего ковена! Я незаменима. Я сделала себя такой, когда убила свою кузину. Мастер Аро, разумеется, знал, почему я вернулась в ту ничтожную деревушку и выпила ее, и ему это не нравилось, но теперь кузина была мертва, и я стала единственной прядильщицей и резчицей нитей в мире, и мастер Аро никогда не избавится от меня, если хочет реализовать свои амбиции. Я была достаточно верна его планам, пока у меня было свое место, и он знал об этом.)

Но теперь от Дидим осталась только память (вместе с ковеном, убившим ее; глупцы, однажды каждый вампир на земле узнает, что переходить нам дорогу — смертный приговор). Она не может подумать вслух, что, возможно, жизнь на севере будет спокойней, и не может увести Маркуса прочь своей алмазной привязью, даже не несмотря на то, что связь с мертвой женщиной, которую он любил, останется.

Теперь я могу натянуть хлопковые нити сильнее, привязывая Маркуса к мастеру Аро, Каю, Афенодоре и Сульпиции (я боялась и насчет нее — что она так же эффективно сможет увести мастера Аро, но ей понравилась картина царственного отдыха, что он пообещал ей, и она решила не уводить его из группы). И ко мне, разумеется.

Все должны любить меня.

Так что я поворачиваю руку, нащупывая невидимые нити, позволяю пальцам распрямиться, а нитям развернуться, вырасти и стать прочнее.

Маркус смотрит на меня мутными черными глазами. Он точно знает, что я делаю, но я не Дидим, и это четкий предел того, что его волнует.

В этих пределах он будет любить меня.

Все должны любить меня.

Я работаю несколько часов, чтобы убедиться, что Маркус не сбежит в момент нашей невнимательности и не спровоцирует ближайшего бродягу, чтобы тот убил его, вырвав из тисков отчаяния. Мы должны стать слишком близки ему, чтобы он не бросил нас. Мы должны быть слишком важны ему, чтобы он отчаялся в одиночестве. Хлопок вьется в моих дрожащих руках.

Наконец я решаю, что пока хватит; по меньшей мере, Маркус привязан достаточно, чтобы сходить на охоту одному и вернуться обратно к нам. Я заправляю ему выбившуюся прядь волос за ухо и раскрываю объятия, которые он покорно принимает, прежде чем разворачивается и уходит искать обед.

— Челси, — говорит мастер Аро, подходя ко мне, когда Маркус ушел.

— Да, мастер? — ему нравится, когда его так зовут. Я первая подчиненная Вольтури, первая, кто не является одной из жен или братьев, так что я первая именую его так. Мне все равно, в общем-то. Быть во главе не так важно, как быть необходимой. Мы бы легче перенесли потерю Кая, чем мою; я все еще не уверена, зачем мастер Аро сделал неодаренного Кая частью ковена изначально, но так это уже свершилось.

Большинство отношений, тянущихся от мастера Аро, ощущаются как стекло, закрученное в неправдоподобно тонкие шипы или стержни. А вот те, что связывают его с Сульпицией, совершенно не такие — теплее и совсем не хрупкие; я могла бы попробовать разрушить их, и на них не появилось бы и царапины.

— Я ощущаю, что не могу позволить себе роскошь горевать по моей сестре, — спокойно говорит мастер Аро. — У нас множество дел, и теперь, когда месть убийцам Дидим свершилась, нет смысла продолжать оплакивать ее смерть. Я бы хотел, чтобы ты помогла мне.

— Да, мастер, — отвечаю я. Я нахожу хрупкую трубку стекла, которая обычно указывала на Дидим, сгибаю палец и разбиваю ее.

Мастер Аро заметно расслабляется.

— Спасибо, Челси, — говорит он.

Я кланяюсь.

— Не стоит благодарности, мастер.

Он слегка улыбается.

— Твои услуги немало значат для меня. Я вряд ли забуду это, хотя сложно говорить наперед.

— Разумеется, мастер, — пока он стоит там, я сгибаю большой палец, создавая стеклянный виток благодарности, чуть крепче, чем я думала, но у меня нет возможности точных измерений, и вплавляю его в ту стеклянную нить, что тянется в моем направлении, усиливая ее. То, что он мой мастер, не значит, что он не должен любить меня.

Все должны любить меня.

* * *

Адди оборвала память на этом моменте, и я начала сопротивляться желанию согнуть пальцы и увидеть на что похожи отношения вокруг нее; у меня не было этой силы. Она улыбнулась: “Хватит с Челси, или тебе нужен другой пример?”

“Было бы неплохо получить ещё один”, — сказала я. Это было куда веселее и менее нервирующе, чем постепенно истощать количество способов использовать мою силу.

“Это происходило за сто лет до нашей эры”, — проинформировала она меня.

* * *

Ненавижу человеческие города. Они подходят для поиска еды, хотя даже для этого я предпочитаю более долгую, но куда более приятную охоту в деревнях. Есть только одно преимущество в подобных скоплениях людей. Эти места наполнены грязью и отвращением, воздух так горяч из-за запаха их крови — и этого уже хватило бы, чтобы сделать города отвратительными, но не это заставляет меня их ненавидеть.

Человеческие города полны людей, и никто из них меня не любит.

На самом деле тратить усилия на исправление этого не стоит. Люди — это еда, раздражители или полезные источники одежды, но не субъекты, друзья или хотя бы мотивирующие собеседники. Я привыкла захватывать каждое владение, через которое проходила, тратить пару часов, чтобы заставить слабых и легко манипулируемых людей служить мне словно богине в течение нескольких дней, прежде чем мне наскучивало и я начинала выпивать их. Сейчас же у меня были более важные задачи — я была незаменима для мастера Аро, — так что не стоило тратить на это время.

Но это все равно раздражает, все эти люди, бегающие с места на место и не уделяющие мне внимания.

Я здесь только только для того, чтобы найти пару безделушек для Сульпиции. Она развлекается, посылая меня по поручениям; я остаюсь единственной подчиненной Вольтури, поскольку мастер Аро весьма избирателен в том, кто будет входить в наш ковен, и пока никто, кроме меня, не прошел отбор, не будучи половинкой кого-либо из братьев. Моя основная задача куда важнее поиска игрушек для нее, но занимает не все мое время, да и к тому же каждое задание, выполненное мной для высокомерной Сульпиции, позволяет мне чуть сильнее изменить ее зависимость от моего служения в любовь ко мне.

После заката уже прошло немного времени, но здесь достаточно ламп и свечей, чтобы даже люди могли немного видеть, и некоторые из них все еще бродят туда-сюда. Вот два парня, сражающиеся отчетливо обозначенными ударами и пинками. В людях нет иного смысла, кроме как быть едой; то, как они строят свои отвратительные города и формируют банальные общества, почти очаровательно в их тщете. Люди неуклюжие, слабые и уродливые.

Ну, один из парней на самом деле не уродлив. И есть нечто в том, как он сражается. Его противник хорошо держится, но в первом есть что-то особенное — вес его ударов не кажется нормальным. Заметна некая легкость его тела, когда он уклоняется.

Я стою в тенях и смотрю на хорошо выглядящего парня — ему примерно двадцать, не такой уж и молодой, хотя с моего двухвекового возраста любой, кто еще не поседел, кажется мальчишкой — как он умело колотит уродливого, пока тот не вскрикивает. Определенно, есть нечто странное в его движениях.

Я следую за ним, когда он уходит.

Похоже, что он направляется домой. Он бежит — опять с необычным импульсом, быстрее, чем возможно человеку! — через город, и я следую за ним в этой быстрой прогулке. Он интересный. Возможно, странность в его движениях — это особая способность, проявляющая себя таким же образом, как мой дар. Возможно, это значит, что мастер Аро позволит ему присоединиться к нам.

Я хочу его.

Я хочу, чтобы он любил меня.

Все должны любить меня, но этот молодой мужчина в особенности.

Он добирается до дома. У него большая семья; один родитель, судя по их болтовне, и шесть братьев и сестер, все младше него.

Он любит их, а не меня; я могу это определить, прячась снаружи во тьме, и сжимаю кулаки, когда ощущаю их отношения, тянущиеся от него, словно полоски кожи. Возможно, если я уберу их, он снова уйдет из дома, и я смогу поймать его и заставить любить меня. Мне нужно, чтобы он любил меня.

Резать, резать, резать, и вот он уже отвязан от них. Я слышу, как колеблется радость в его голосе; кожаные нити пытаются вернуться на место, лишь тени от исходных, но все равно неприемлемые. Резать, резать, резать. Выходи, выходи, выходи.

Наконец он выходит. Я слышу оправдания — у него очаровательный грубый голос. Они спокойно отпускают его, ни о чем не подозревая. Он идет обратно к центру города, я опускаю капюшон на лицо и встаю на его пути. Я прекрасна — часть вампирских преимуществ, — и здесь хватает лунного света, чтобы он видел это. Он останавливается.

— Привет, — говорю я, наклоняясь к нему. Мои пальцы сгибаются. Его восхищение едва уловимо, но уже можно ухватиться. Тянуть, тянуть, тянуть.

— Привет, — слабо выдыхает он.

— Скажи, как тебя зовут, — мурлычу я.

— Эфтон, — он смотрит на меня. Это хорошо. Тянуть, и тянуть, и тянуть — и снова эти прежние нити, все еще пытающиеся вырасти обратно! Я снова уничтожаю их. Он мой, я хочу его.

— Приятно познакомиться, Эфтон. Я Челси, — я все еще мурлычу. Нечасто раньше я использовала такие звуки. Но с ним иначе не получается. Тянуть и резать, тянуть и резать...

— Челси, — он словно пробует мое имя на вкус, он знает, что я важна и, значит, мое имя тоже важно.

Я хочу оставить его себе. Он мой.

— Эфтон, ты же подождешь меня прямо тут несколько минут? — я молю его. — Не уходи никуда. Я скоро вернусь.

— К-конечно. — Я касаюсь его первый раз, мои пальцы ерошат его лохматые каштановые волосы. Он очень теплый, вздрагивает при прикосновении, но не отстраняется. — Я буду тебя ждать.

Я заставляю себя уйти. Я уже очень, очень давно не охотилась, чтобы можно было не беспокоиться о его безопасности, если попытаюсь обратить его сейчас. Мне сначала надо поесть, наесться до отвала.

Эти нити возвращаются снова.

Резать, резать, резать. Теперь я точно знаю, кто станет моей едой.

Допивать его последнюю сестру уже трудно, но сейчас я уверена, что могу оставить его в живых. Я выпиваю как можно больше, утираю капли со щеки и лечу на максимальной скорости туда, где оставила моего Эфтона. Жест мизинцем убирает с дороги последние чувства к мертвой семье; я не хочу, чтобы он огорчился. Я добираюсь до места назначения и бросаюсь к нему.

— Челси, — растерянно шепчет он.

— Я хочу тебя, — шепчу ему на ухо. — Хочу, чтобы ты стал моим. Ты хочешь быть моим, Эфтон? — он мешкает. Мои костяшки сжимаются у него за спиной, вкладывая всю силу в ту кожаную веревку, что я оставила ему. — Почему бы тебе не стать моим? — мне даже плевать, если мастер Аро потом скажет, что я не могу оставить его себе. Я хочу его, и он будет моим, даже если мне придется взамен оставить шанс стать частью планируемого завоевания Вольтури.

— Да, — произносит Эфтон, и я осторожно, так осторожно, вонзаю зубы ему в горло.

* * *

Воспоминание заканчивается, и я издаю неопределенный звук.

“Вот, — мысленно говорит Адди. — Как думаешь, это интересно?”

“Полагаю, да, — говорю я, сидя в кресле. — Эм, а ты можешь в следующие разы не показывать мне, как едят людей? Просто пропускать эти части или выбирать те воспоминания, которые такого не содержат?”

“Возможно, — отвечает она, наклонив голову. — Если ты правда так хочешь. Ты же понимаешь, что эти люди умерли больше двух тысяч лет назад? Твоя брезгливость им никак не поможет”.

“Понимаю. Просто, знаешь, если не возражаешь, пропускай эти части”. — Мне не понравилось — а может слишком сильно понравилось — ощущение этого интенсивного вкуса, который я себе не позволяю, и который, вероятно, даже не будет таким приятным из-за того, что я наполовину человек.

“Очень хорошо. Теперь давай посмотрим, можешь ли ты скомбинировать зуд твоей силы с моим ощущением дара и ощущениями Челси в одно сообщение…”

* * *

За один день с этим трюком я не справилась. Адди не была особенно разочарована и привела меня домой к Джейку после того, как я безуспешно в течение часа пыталась сложить эти ощущения в один посыл. Джейк обнял меня и похлопал по макушке; волосы уже существенно отросли с последней стрижки.

— Ты не слишком хорошо выглядишь, — сказал он. — Вообще, тебе словно становится хуже до и после посещения Адди...

Я лихорадочно пыталась придумать способ перевести тему так, чтобы технически это не было ложью.

— Здесь просто уютнее, — сказала я. Так и было; четырехкомнатный номер, который я делила с Джейком, был единственным комфортным местом, которое у меня тут было. — Но я не могу все время сидеть дома.

— Ну, полагаю, что нет, это было бы не слишком хорошо для тебя, — осторожно согласился он. — Или, по крайней мере, в целом постоянно сидеть дома нехорошо для людей, но...

— Думаю, будет хуже, если я не буду ходить с Адди, когда она просит, — твердо сказала я, и это было в достаточной мере правдой. Моя сила вздрогнула, однако на автомате сделала мои слова более убедительными. Джейк кивнул и расслабился.

— Скажи, если тебе что-то будет нужно от меня, — напомнил он.

— Конечно, Джейк.

Мы пошли на ужин, а потом я медитировала, чтобы ослабить созданные Челси "нити", которые она ощущала тянущимися от меня к вампирам в главном здании. Я не возражала против чувств к жителям деревни. С этим все было в порядке. Но я не хотела быть одной из тех людей, которых Челси использовала для оправдания своей необоснованной необходимости к любви. Я не хотела работать с моей подругой Адди. Это был своего рода неприятный и неэффективный бунт, но это все, что я могла.

Мы пошли на собрание.

Я могла чувствовать, как глаза Челси буравят мою спину, и задумалась, каковы на ощупь те нити, что она пытается протянуть от меня.