Закон противоположностей, или психология счастья (джен)

И вот так серым осенним утром Ойген Мальсибер, наконец, оказывается в кабинете Главного Аурора Британии. Вернее, не Ойген, конечно — тот, как известно, погиб ещё в битве за Хогвартс. Не Ойген, а его сводный брат с очень похожим именем Ойвен. Наверное, что-то очень личное было связано у их отца с этим именем…

Они внимательно разглядывают друг друга — Главный Аурор Гарри Джеймс Поттер и американский подданный… гражданин Ойвен Мальсибер, прибывший, наконец-то, в Британию для вступления в наследство и желающий получить здесь право постоянного проживания.

Ойгену невероятно интересно рассмотреть его, наконец, так близко — человека, которому они все обязаны окончанием той войны и уничтожением существа, которому они все когда-то так опрометчиво отдали свои жизни. Он видит перед собой молодого мужчину, сильного, немного уставшего под конец дня, зеленоглазого, черноволосого и со знаменитым шрамом на лбу. Мальсибер задерживает на нём взгляд меньше, чем на секунду, но потом весь разговор будет рассматривать боковым зрением — а потом, уже дома, и в пансиве. Вроде бы ничего особенного… каким же обманчивым бывает первое впечатление.

Гарри же видит перед собой типичного американца: в джинсах, высоких ковбойских сапогах, сине-белой рубашке в крупную клетку, слегка потёртом кожаном пиджаке и с красным платком небрежно повязанном вокруг шеи — есть даже широкополая шляпа, которую, впрочем, тот вежливо держит на коленях. Красивое загорелое лицо с тонкими чертами, чуть тронутые сединой длинные, до плеч, чёрные волосы, изящные кисти рук c длинными смуглыми пальцами, украшенными броскими золотыми кольцами: одно из них, видимо, обручальное в виде двух змей, держащих в зубах прозрачный голубой камень, второе — обычное, с большим плоским рубином.

— Мистер Мальсибер, — Гарри открывает тонкую папку. — Вы обратились за постоянным видом на жительство в связи с вступлением в наследство, оставленное вам вашим сводным братом Ойгеном Мальсибером, убитым второго мая тысяча девятьсот девяносто восьмого года во время битвы за Хогвартс. Всё верно?

— Именно так, — кивает Ойген. Гарри слегка улыбается его американскому акценту и продолжает:

— С момента смерти вашего брата прошло четырнадцать лет. Почему вы так долго ждали, позвольте спросить?

— Вы когда-нибудь теряли брата, мистер Поттер? — после небольшой паузы спрашивает Мальсибер. Что же… игра началась. Лгать этому человеку он готов — но очень не хочет. Почему бы не попытаться обойтись без прямой лжи?

— Я единственный ребёнок, — спокойно отвечает ему Гарри. — Поэтому нет. Сочувствую вам. Однако странное дело, — добавляет он немного задумчиво, — у министерства нет никаких сведений ни о каких братьях погибшего Ойгена.

— Мой отец был женат на матери Ойгена, — говорит Мальсибер чистую правду.

— Да, вы упомянули о том, что родство неполное… и всё же…

— Согласитесь, — улыбается Ойген, — было бы несколько странно сообщать министерству о моём существовании.

— Однако брата вы знали.

— Я прекрасно знал Ойгена, — кивает Мальсибер. — Как и отца, впрочем.

Опять правда.

— Так почему же вы столько ждали?

— Мы все с разной скоростью переживаем наши потери, — говорит он, улыбаясь чуть грустно. — Я никак не мог заставить себя сделать это раньше.

— А почему решились сейчас?

— Ну, сколько же можно откладывать, — улыбается он чуть шире и достаёт из внутреннего кармана пергамент. — Это — завещание Ойгена. Проверяйте.

— Проверю, — Гарри забирает пергамент и кладёт его в стол. — Однако сейчас меня интересует другое. Позволите?

Дождавшись кивка, он достаёт палочку и наводит её на Мальсибера.

Ну, вот оно. И если он где-то ошибся в приготовлениях, ждёт его сейчас Азкабан… если, конечно, они тут нашли какой-нибудь хитрый способ перекрывать работу порталов. Что, будем честны, очень вряд ли. Однако в любом случае получится весьма неприятно.

— Легилименс, — слышит он.

Ну вот сейчас и узнаем, насколько хорошо он овладел окклюменцией, вернее, некоторой её модификацией, которая позволит ему показать ту личность, которую ему хочется. Легилименция — самый быстрый и простой способ подтвердить личность… и будем надеяться, что Северус прав, и менталист из мистера Поттера средненький.

…Детские воспоминания… Самым сложным было добиться сцен с собой же самим в качестве брата — но сны можно наколдовать любые, если знать, как это делается. А кое-кто знает… Остальное проще: кусочки разговоров с отцом… многочисленные летние домашние занятия… летние же учителя-итальянцы…

— Вы обучались дома, мистер Мальсибер?

— Было бы странно, если бы в Хогвартсе появился ещё один Мальсибер, вы не находите? — вежливо улыбается Ойген.

— Вы ведь жили в Италии. Вам вовсе не обязательно было поступать в Хогвартс.

— Отец полагал, что учиться стоит лишь в Хогвартсе, — пожимает плечами Мальсибер.

— То есть он полагал домашнее обучение лучшим, чем, к примеру, Дурмштранг? — удивляется Поттер.

— Я не могу представить, чтобы мой отец отправил бы меня туда, — весело говорит Ойген. Что правда: он помнит, как в его детстве они обсуждали это, и как резко отец отзывался о дурмштранговском образовании.

Поттер задумывается.

Он видел старые тюремные фотографии Ойгена Мальсибера — они очень похожи на сидящего перед ним человека. Хотя… Он внимательно вглядывается лицо человека напротив. Пожалуй, это всё-таки пусть и сильное, но всего лишь сходство: вот и нос у него потоньше, и скулы другие, и родинки этой на щеке нет… и вообще — нет, лицо очень похожее, но другое: губы куда твёрже, да и линия волос иная. Похоже, действительно брат… да и мёртв тот, другой. Ойген. Гарри даже знает, кем он убит — и посему, отбросив сомнения, кивает и слегка улыбается.

— Добро пожаловать в Британию, мистер Мальсибер, — говорит он. — Вы собираетесь проживать здесь постоянно?

— Вряд ли, — отвечает Мальсибер. — Мы с женой привыкли к другому климату — но бывать здесь с удовольствием станем.

— Вы женаты? — вежливо улыбается Поттер. Ойген кивает, они перебрасываются ещё парой ничего не значащих фраз — и расходятся.

Бумаги ещё не совсем готовы, но это ерунда — это ждёт. Выйдя из кабинета Главного Аурора, Мальсибер медленно идёт по коридорам — он вспоминает… Как вели его на тот первый суд: перепуганного, ещё не до конца верящего в случившееся, не понимающего, что такое Азкабан… Как они бегали по Отделу Тайн, не представляя, что делать с этими неожиданно боевыми детьми и как не убить их, не слишком подставившись перед Лордом — и как после их, брошенных своим господином в министерстве, вели, а кого-то тащили, потом на второй уже суд. А сейчас он идёт здесь — спокойно… Один.

Он обходит Атриум — рассматривает… американец, что с него взять. Турист и турист. Мало ли… Бросает пару монеток фонтан. Его лицо выражает умеренный интерес, а самого его захлёстывают воспоминания — а ещё мысли о том, что и как можно и нужно было бы сделать. Но ничего уже не изменишь… ах, ему бы тогдашнему — нынешний опыт… Он встряхивается и быстро уходит — слишком тут много всего. Слишком много…

Из министерства он идёт не к Малфоям, где его ждут хозяева дома и Снейп, а на Диагон-элле — пройтись. Сколько же он тут не был? Лет… страшно сказать. С четверть века…

На него оборачиваются — он совершенно забыл, что здесь приняты мантии или, в крайнем случае, весьма своеобразного фасона и вида камзолы, кафтаны и платья, и его ковбойский наряд выглядит вызывающе и немного нелепо. Но это и отлично — пусть смотрят. Ойгену вдруг становится весело, и он улыбается в ответ на удивлённые взгляды и подмигивает откровенно разглядывающим его детям. Потом видит вдруг знакомую вывеску — и не удерживается от визита, конечно.

Мадам Малкин уже другая — дочь, видимо. Но похожа, и внешне, и манерой общения — такая же обходительная и уверенная. Он вспоминает вдруг, как покупал в первый раз здесь школьные мантии… быть может, лет через десять он приведёт сюда сына. Если тот, конечно же, выберет вместо Салема Хогвартс… но он постарается, Ойген. Хотя заставлять и не станет.

Он покупает мантию — синюю, бархатную, расшитую червлёным серебром, пожалуй, слишком пафосную, на его вкус, но… почему нет? Он просит прислать её к Малфоям, расплачивается и уходит в самом приподнятом настроении.

Он так и обходит все магазинчики, один за другим — только к Олливандеру не заходит, ибо зачем ему? Да и… кто его знает. Не нужно… Покупает у Фортескью мороженое, пробует… оно совсем не похоже на американское, оказывается, даже странно. Но ему нравится… он ест, сидя за маленьким столиком и глядя на улицу, разглядывая дома и прохожих, слушая британскую речь… как же, всё-таки, он соскучился. Как же давно он здесь не был…

С Диагон-элле он сворачивает в один из переулков, потом ещё в один, удивляясь, что, оказывается, всё ещё помнит дорогу, и выходит, наконец, в Лютный. Когда-то тот ему казался опасным… Теперь же он видит обшарпанные дома, странные тёмные лавочки, бедно и странно одетых людей… страшно ли ему? Нет. Скорее, просто неприятно и грустно. Он разворачивается и уходит, бросив долгий взгляд на «Борджин и Бекрс» — надо же… они никуда не делись. Столько всего случились — а эти на месте…

Аппарирует он прямо из маленького грязного переулка — в Малфой-Мэнор. Почти что домой…

— Ну? — встречают его вопросом. Он улыбается.

— Всё отлично… какая чудесная была мысль со снами. И ты немного неправ, — говорит он Северусу: — Он вполне неплохой легилимент. Не чета тебе, разумеется — но очень неплох. Показать?

— Покажи, — кивает Снейп, а Малфой только брови вскидывает: никогда ему не привыкнуть к этой манере Мальсибера обмениваться информацией. И ведь тот прекрасный рассказчик! Однако же нет: всегда и исключительно так. — Я не удивлён, — усмехается, наконец, Северус. — Что взять с человека, который даже детей назвать нормально не может.